Текст книги "Карфаген смеется"
Автор книги: Майкл Джон Муркок
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 48 страниц)
На следующее утро, совершенно расслабившись, я решил позавтракать в номере, поздравив себя с долгожданной удачей. Кокаин защитил меня от большинства венерических опасностей, а Мерси подсказала, где раздобыть новую порцию. Все девочки знали об этом. Кроме того, они могли сообщить, где продать золото подороже, где отыскать экзотические удовольствия, кто сдает внаем лучшие квартиры. Дружелюбная шлюха – лучший источник информации в любом большом городе. Она общается со множеством людей и все слышит. Конечно, у нее есть склонность к сенсационным сплетням, тайнам, заговорам и романтическим загадкам, но на это можно не обращать внимания. За одну ночь я узнал о борделях, где работают только черкесские мальчики, о женщинах, которые изготавливают и продают абсент, о торговцах из Триеста и Марселя, которые продолжали продавать белых рабов на рынках Сирии, Египта и Анатолии. Еще я выяснил, как найти грека, который продаст мне новый револьвер и патроны. Если бы я вышел из отеля и направился в Галату, то через пару минут отыскал бы человека, который мог изготовить мне новый паспорт на другое имя. Случись мне изворачиваться, как в Киеве и Одессе, я за пару дней установлю все необходимые связи. Богемные обитатели Перы гордились репутацией своего города так же, как мои старые друзья с Молдаванки, говорившие о местных бандитах и бандершах с тем же восторгом, с каким другие говорили о кинозвездах. Отказываясь судить таких людей, я подсознательно следовал наставлениям Ницше и создавал собственную этику, и со временем она стала гораздо важнее всего, что я мог узнать в обычной комфортабельной жизни. Если бы не это – маловероятно, что я вообще выжил бы.
Приподнявшись на приятно пахнущих подушках, я нажал на кнопку звонка возле кровати. Официант откликнулся почти сразу же, и я заказал легкий завтрак, английскую газету и немного горячей воды. Слуга возвратился с моим подносом и запиской от Леды Николаевны. Джек Брэгг сообщил ей, где я остановился. Она предлагала пообедать в «Токатлиане». Она придет туда в двенадцать тридцать и будет ждать до двух. Проникнутый сентиментальными чувствами, преисполненный апатичной любви ко всему миру, я решил пойти на свидание. Я уже распланировал вечер (проведу его с Мерси и двумя ее подружками, у Бетти уже была назначена встреча), но не следовало пренебрежительно обходиться с баронессой. Я ничего не добился бы, задев ее самолюбие. Кроме того, теперь она могла с моей помощью добраться до Венеции, если пожелает. Бетти рассказала мне о человеке, который зарабатывал на жизнь незаконной доставкой беженцев в Италию. Плата за проезд была, конечно, очень высока, но я мог ее внести.
Облачившись в темно–зеленый костюм из ирландской саржи, я пришел в «Токатлиан» около часа. Ресторан занимал нижний этаж частного отеля (Мерси упоминала о его сомнительной репутации) и был недавно перестроен в персидском стиле, с преобладанием зеленых, желтых и красных мозаик. Я так и не узнал, принадлежало ли заведение армянину по фамилии Токатлиан до сих пор. Управляющий оказался голландцем. Мистер Олмейер[70]70
Думается, не случайно фамилия напоминает о первом романе Дж. Конрада «Каприз Олмейера» (1895). Заглавный герой, голландский купец, одержим идеей разыскать сокровища пирата Лингарда, зарытые в малайских джунглях, чтобы затем вернуться вместе со своей дочерью Ниной в Европу богатым человеком. После того как Нина, чьей матерью была малайка, уходит к местному торговцу, обманувшему доверие Олмейера, последний пытается найти забвение в опиуме и вскоре погибает.
[Закрыть] совершил какое–то преступление или нарушил какие–то порядки в Ост–Индии и не мог возвратиться в Голландию. За огромными зеркальными окнами ресторана я увидел множество предпринимателей–левантинцев, офицеров полиции союзников, дипломатов, журналистов, явно зажиточных русских эмигрантов. Оркестр негромко играл танго в дальней части зала, за пальмами в горшках. Так выглядели фойе респектабельных кинотеатров, которые мы посещали, когда фильмы еще были стоящими, правдивыми и заслуженно популярными. Метрдотель во фраке подошел ко мне, поклонился и спросил, заказал ли я столик. У меня встреча с баронессой фон Рюкстуль, пробормотал я, вглядываясь в заросли папоротников и пальм. Тут мне удалось разглядеть баронессу, сидевшую за столиком во второй галерее, наверху. Официант, еще раз поклонившись, предложил проводить меня к ней, но я поблагодарил его и сам пересек ресторан. Прекрасная голова Леды наклонилась, когда она что–то проговорила, обращаясь к высокому человеку, одетому в строгий сюртук и темные брюки. Улыбнувшись, он застыл возле ее стула. Мужчина был довольно обаятелен и, очевидно, демонстрировал армейскую выправку. Я почти с удовольствием почувствовал муки ревности. Это заставило меня понять, что я все еще сохранил интерес к баронессе. Поэтому встреча прошла не так тяжело, как я опасался. В коричневом бархатном платье и ожерелье из фазаньих перьев женщина выглядела очаровательно – пасторально–аристократическая пастушка восемнадцатого столетия. Когда я поднимался по лестнице, она увидела меня и радостно взмахнула рукой в перчатке. Баронесса представила меня своему спутнику. Граф Синюткин казался слегка смущенным. Я заподозрил, что он хотел уйти до моего прихода.
– Но, возможно, вы уже встречались в Москве? – спросила она.
Я сказал, что никогда не бывал в Москве, но мужчина смутно казался мне знакомым. Граф заметил, что тоже как будто встречал меня. У него было приятное открытое лицо, которое совсем не портил шрам, тянувшийся от правого угла губы по скуле. Действительно, шрам подчеркивал то, что в противном случае, выглядело бы как довольно обыкновенная симпатичная внешность. Манеры нового знакомого показались мне скромными, голос звучал мягко и немного печально. Я счел графа привлекательным. Моя ревность угасла. Я принес извинения баронессе за то, что не смог связаться с ней накануне вечером, сославшись на встречу с британскими военными, а потом пригласил графа присоединиться к нам. Он заколебался.
– Пожалуйста, всего на несколько минут!
Баронесса просто демонстрировала хорошие манеры. Очевидно, она предпочла бы остаться со мной наедине.
И мы втроем сели полукругом за мраморный стол и заказали изысканные американские коктейли. Нас заинтриговали странные названия и причудливые сочетания напитков. Потом молодой граф внезапно улыбнулся и нерешительно заметил:
– Полагаю, мы однажды встречались в «Агнии». В Петрограде.
Это означало, что он был одним из молодых либеральных сторонников Керенского. Несомненно, он хорошо знал моего друга Колю.
– Конечно, вы знали Петрова? – Я всегда был счастлив поговорить о Коле.
– Очень хорошо. Мы служили в одном департаменте. – Синюткин оживился. – Когда Ленин начал биться за власть, Коля посоветовал мне уехать из Петрограда. Он умел предугадывать…
– Мы с ним разделяли интерес к будущему, – сказал я. – Вы, случайно, не слышали, как он умер?
Синюткин удивился:
– Кто вам сказал, что он умер?
– Его кузен Алексей. Мы летали вместе. Он очень переживал смерть Коли.
– После Октябрьского переворота Коля затаился. Мы с ним в течение нескольких месяцев скрывались в Стрельне. Потом к нему присоединились сестры, и все они добрались до Швеции по морю. Я получил от него письмо немногим больше месяца назад. Он жив, господин Пятницкий.
Поначалу я подумал, что вся эта история – город, его удовольствия, моя баронесса – была частью лихорадочной фантазии, которая посетила меня на борту «Рио–Круза»! Потом я впал в истерическое состояние – радость смешалась с недоверием. Я оплакивал князя Николая Федоровича Петрова с тех пор, как его пьяный кузен направил самолет в море близ Аркадии. Если бы я не находился в шоковом состоянии после известия о смерти Коли, то, вероятно, вообще никогда не сел бы в самолет. Постепенно я все понял. Мой дорогой друг был в безопасности. Он по–прежнему где–то отпускал свои обычные прекрасные шутки и наслаждался жизнью, как всегда.
– Потрясающе! Вы знаете, где он теперь?
– Он был в Берлине, но писал, что поедет в Париж, а может, и в Нью–Йорк. «Правительство в изгнании» оказалось еще одним фарсом. Он написал, что принимал участие во множестве подобных фарсов. Возможно, он пошутил, но все же речь шла об эмиграции. Он собирался преподавать русский еврейским радикалам в Америке.
Баронесса от души расхохоталась. Она коснулась моей руки:
– Никогда не видела вас таким веселым, Максим Артурович. Ну что, рады, что я вас познакомила?
– Навеки благодарен! – Чтобы отпраздновать новость, я заказал еще три коктейля. – Вы даже не можете представить, мой дорогой граф, как много значат для меня ваши новости.
– Очень рад. Коля славный малый, ужасно веселый, что бы с ним ни происходило. Вы, вероятно, сможете с ним связаться через общество эмигрантов. Но я с удовольствием отыщу для вас его последний адрес.
– Вы очень любезны. – О хороших манерах я не забывал. – А что вас привело в Константинополь, граф?
– Разные дела. Нечто вроде разведки. Еще переводы. К счастью, я в кадетском корпусе изучал турецкий, теперь это пригодилось. Сам я бежал через Анатолию – меня призвали красные, им были нужны офицеры.
– Собираетесь двигаться дальше?
– Нужно посмотреть, как пойдут дела. Конечно, многие хотят присоединиться к добровольцам, но, к сожалению, я не верю нашим нынешним лидерам и их политике. Я поддерживал Керенского. Я остаюсь республиканцем. Возможно, я вернусь, когда Ленин и Троцкий успокоятся.
Он пожал плечами и начал пристально разглядывать заполненный фруктами фужер, который поставил перед ним официант. Думаю, мой вопрос смутил Синюткина.
Баронесса нарушила тишину:
– Что ж, кто–то из вас, господа, должен подыскать мне новое жилище. Семья, в которой я живу, симпатизирует немцам. К русским они относятся не очень хорошо. Последние двадцать четыре часа они не переставая жаловались на нового султана. Очевидно, Абдул–Хамид был по сравнению с ним святым, хотя и топил своих гурий в Босфоре. У немцев есть странная способность – отыскивать у тиранов превосходные качества. Шестое чувство, недоступное всем прочим. Мне с ними скучно, Максим Артурович. Меня нужно спасти как можно скорее.
Кокетничать баронесса не умела. Она выбрала неудачную маскировку для своего беспокойства и отчаяния. Очевидно, графа Синюткина ей обмануть тоже не удалось.
– Уверен, что один из нас сможет найти приличный отель.
Он покраснел, как будто сказал что–то непристойное, на губах баронессы расцвела улыбка. Она ответила:
– И как можно скорее, мои дорогие.
Быстро осушив свой бокал, граф сказал, что будет с нетерпением ждать новой встречи с нами, а затем спустился вниз, где присоединился к двум французским офицерам у длинной роскошной барной стойки. Леда, протянув руку под столом, коснулась моего колена. Ее настойчивость меня немного отпугивала.
– Я о тебе не забыл, – произнес я. – Делаю все возможное.
– Мы можем встретиться сегодня ночью? – Она зарделась от похоти и унижения. – Я мечтаю заняться любовью. Могу придумать какое–то объяснение для своих. Я согласна на любой план.
– Я мечтаю о том же, моя дорогая. Но нужно уладить очень много дел.
– Ты не покинешь меня?
Я механически повторил свои обещания, пояснив, что новые обязанности теперь отнимают у меня большую часть времени.
– Пойми, военные – не хозяева своему времени. Мне приходится работать на их условиях. Я подчиняюсь.
Расправив плечи, она начала теребить руками меню.
– А миссис Корнелиус? Как она?
– Я ее не видел. Уверен, она покинула город. Понятия не имею, когда она вернется. Леда Николаевна, у меня есть возможность вывезти вас с Китти в Венецию. Из Италии добраться до Берлина будет намного легче. – Я не хотел говорить об этом слишком много, пока у меня не появятся точные сведения.
– Не стоит так беспокоиться, дорогой. – Она коснулась губ затянутой в перчатку рукой. – Похоже, британские власти сгоняют всех русских на какой–то необитаемый остров. Это в самом деле так?
Позорный Лемносский лагерь[71]71
Лемнос – греческий остров в Эгейском море, куда в 1920 г. в качестве беженцев из Крыма прибыли более 18 тысяч кубанских казаков из армии барона Врангеля. Здесь же находился лейб–гвардии Донской корпус, терские и астраханские станичники, многие были с семьями. Они провели на острове более года. В ноябре 1921 г. часть казаков перебросили в Югославию и Болгарию, другие разъехались по многим странам мира. На Лемносе покоятся останки около 500 человек, в том числе женщин и детей.
[Закрыть] находился у противоположного конца Дарданелл. Я понимал ее страх. Ходили ужасные слухи о тесноте и голоде. Люди, кажется, платили сотни тысяч рублей за то, чтобы вернуться в Константинополь, лишь бы не оставаться в лагере. Получить визы было невозможно. Болезни, отсутствие лекарств, медленная смерть… Я снова попытался убедить баронессу. Я объяснял, что остался в городе только из–за нее. Она сказала, что я, наверное, обиделся на нее. Я отрицал это:
– Я волнуюсь и слишком много работаю.
Баронесса смягчилась и попросила у меня прощения:
– Понимаешь, я так боюсь за Китти! И не могу смириться с мыслью, что потеряю тебя. Я ведь не прошу тебя посвятить мне все твое время!
– Конечно. Дай мне свой адрес. Через пару дней я тебе напишу. Есть шанс, что у меня появятся хорошие новости.
Мы перекусили. Мои мысли были заняты чудесными новостями о «реинкарнации» Коли. Его вдохновение, его любовь очень много значили для меня. Леда думала, что это ее общество сделало меня столь счастливым, поэтому она чудесным образом расслабилась. Мы разговорились. Я снова признавался ей в любви. Я целовал ее руки. Пальцы Леды дрожали. Граф Синюткин все еще беседовал с французами. Я кивнул ему, уходя. Он посмотрел на меня с испугом, как будто я уличил его в какой–то постыдной сделке. Из «Токатлиана» я немедленно отправился в «Ротонду», чтобы позабыть об обеденных неловкостях и отпраздновать возвращение Коли в мой мир. Празднование затянулось несколько дольше, чем я планировал. Из–за некоторых необычных сексуальных причуд, кокаина чрезвычайно высокого качества, удивительной атмосферы города время летело все быстрее. В следующие три дня я переживал долгий непрерывный подъем к вершинам удовольствия, о которых уже и не мечтал: ко мне вернулась страсть, утраченная, казалось, навеки. Иногда, собравшись с силами, я возвращался в «Пера Палас», чтобы проверить, появилась ли миссис Корнелиус, и поспешно набрасывал записки с извинениями в ответ на письма, присланные страдающей баронессой. Дважды я пересекал Золотой Рог по Галатскому мосту, с двух сторон прижимая к себе возбужденных шлюх. Я стремился к волшебству Стамбула и его громадным мечетям. В старом городе еще сохранилась аура огромной власти. Здесь султанат казался таким же могущественным, как прежде. В Стамбуле сталкивались самые разные власти, духовные и светские, и не все эти силы были благожелательны. Я оказался не готов к тому, чтобы воспринять величие дворцов и памятников Стамбула, городских площадей и садов. Когда я рискнул вместе с Мерси и маленькой смешливой девчонкой по имени Фатима войти в Гранд–базар, пространство показалось мне бесконечным: одна волшебная пещера сменялась другой, вдаль уходили таинственные лабиринты, где продавались экзотические старинные двух– или трехтысячелетние безделушки. Этот удивительный рынок был местом встречи разных эпох. Создавалось впечатление, что вся история человечества каким–то образом перемешалась в этом гигантском кроличьем садке, темные крыши которого отзывались эхом на крики торговцев, говоривших на всех языках, древних и современных. Я слышал эхо голосов, которые расхваливали те же самые товары, что и тысячу лет назад. Стоило только свернуть за угол, и луч золотого света неожиданно прорывался сквозь какую–нибудь высокую куполообразную стеклянную крышу и касался древней пыли. Там, где по логике вещей не могло быть никакого окна, оно внезапно появлялось, и, заглянув в него, можно было увидеть что угодно: отряд римских гладиаторов, идущих к цирку скорым шагом, византийскую придворную процессию, торжествующую конницу крестоносцев, благоуханные сокровища османского гарема. Оказавшись на Гранд–базаре, я испугался, что никогда не выберусь оттуда, – это было место, лишенное привычных границ и геометрических форм. Мы покупали наркотики (опиум, гашиш, кокаин), сладости, кофе. Мы сидели на мягких коврах и говорили с торговцами, глаза которых были столь же древними, как мир. Они улыбались и обещали нам мистические благословения. Мы разглядывали красочных птиц, сидевших в клетках, обезьян, необычных кошек. Мы вдыхали утонченные и сильные ароматы. А затем мы каким–то образом снова оказывались на вечерних улицах Стамбула. Солнце садилось, в темно–синем небе, похожем на крепдешин, появлялись луна и первые звезды. Даже здесь великолепные киоски и мечети, с их мрамором, золотом и мозаиками, часто располагались совсем рядом с покосившимися деревянными домами. Как и в Галате, целые кварталы были опустошены огнем, некоторые дома сильно пострадали во время обстрелов и остались полуразрушенными. И вместе с тем вся история нашей западной цивилизации, как и история самозваного Востока, таилась повсюду, в каждом камне и почерневшем дереве. Это придавало мне сил.
После того как турки уйдут, мы будем строить на этих руинах. Изящная современная архитектура станет соперничать с архитектурой древности. В небе будут парить на сверкающих крыльях бесшумные самолеты. Повсюду помчатся полированные стальные автомобили, серебристые дороги, извиваясь, протянутся между шпилями и куполами бывших мечетей, ставших храмами, посвященными нашему, греческому Христу. Здесь обретут воплощение все человеческие устремления и идеалы. Константинополь станет синонимом просвещенной умеренности. В эру благого господства электричества исчезнет паровая и нефтяная нищета. Ко двору Константинополя будут прибывать арабские продавцы специй, христианские магнаты, великие поэты, инженеры, музыканты. Все заживут в изумительной гармонии, каждый найдет свое место в мировом порядке. И править нашим городом–императором, если мои мечты воплотятся в жизнь, станет благородный, терпимый, дальновидный царь. Царь объединенного мира. Царь, радостно провидящий светлое будущее. В своем правосудии и мудрости он будет властвовать над всеми людьми. В этом замечательном месте, одновременно и столице, и саду, настанет вечное лето. Наука обеспечит светом и теплом яркий прозрачный купол, искрящийся всеми цветами радуги, столь же прекрасный, как купол самой Айя–Софии. Этот великий собор, символ нашего мужества и нашей веры, по–прежнему будет возноситься над семью холмами города. В городе будут разрешены все религии, но христианская станет главной, и величайшим ее воплощением окажется наша греческая литургия. Создание лучшего мира на земле возвестит о наступлении грядущего века. Этот мир станет образцом, на который будут равняться другие города и культуры. Наконец, благодаря постройке чрезвычайно мощной машины в основании города Константинополь сможет подняться в небеса.
Сначала я попытался втолковать эти мечты своим спутницам, но они слишком плохо говорили даже на своих родных языках, к тому же были необразованны. Иногда я чувствовал себя скорее деревенским учителем, чем прожигателем жизни. В конечном счете я удовольствовался созданием заметок, которые использую теперь. В 1920 году казалось, что мои мечты с легкостью могут стать явью. Я не мог еще догадаться о том, что, пока я строил в своем воображении лучшее будущее, турки, евреи и восточноафриканские отбросы замышляли всеобщую погибель. Они не допустили создания цветущего рая на земле, потому что в грядущем мире их ждала лишь скромная награда. Они разделили нас и теперь властвуют. Нашей основной целью стал компромисс – это самое подходящее название для нашего столетия. Тех, кто отказался пойти на компромисс, сломали и уничтожили одного за другим.
Я прожил в «Пера Паласе» меньше недели. Однажды утром я возвращался по Гранд рю, пробираясь среди спекулянтов и мелких торгашей, европейских чиновников в цилиндрах и сюртуках, солдат, моряков и светских женщин. Я чувствовал себя слегка уставшим и тут услышал, что меня кто–то зовет. Посмотрев на другую сторону улицы, я увидел майора Ная в хаки. Он остановился на перекрестке и махнул мне офицерской тросточкой. Позади него, в леопардовом пальто и такой же шляпке, стояла миссис Корнелиус. По дороге проехал автобус, потом турецкий мальчик длинной палкой расчистил путь, и я бросился вперед, позабыв об усталости. Я пожал руку майору и расцеловал миссис Корнелиус в обе щеки. Майор улыбнулся:
– Мы уже думали, что с вами что–то стряслось, дружище!
Но миссис Корнелиус пребывала в дурном настроении. Ее обычная приветливость исчезла, уступив место нервному напряжению. Она была накрашена гораздо сильнее обычного.
– Вы хворали? – спросил я.
– Ну, я не в оч х’рошей форме, д’лжна признать, Иван. – Она говорила тем самым «шикарным» тоном, к которому прибегала иногда в обществе некоторых англичан. – Ты как п’живал?
– Мне было трудно не беспокоиться, – сказал я. – Я очень волновался за вас.
Она не смягчилась. Майор Най объяснил, что они собирались выпить перед обедом, и тростью указал на двери небольшого бара:
– Подойдет, старина?
Мы вошли в полутемное помещение, и я с восторгом рассказал миссис Корнелиус о своем открытии: Коля жив! Я собирался отправиться в Лондон. Там я с легкостью определю его местонахождение и дам о себе знать. Выслушав меня, миссис Корнелиус помрачнела:
– Боюсь, эт бу’ет не так просто, Иван. Неск’лько дней назад я узнала, шо я – дерьмовая русская гражданка, ’фицально, по крайности. Из–за это’о черт’ва свидетельства. Я – твоя ж’на. Из–за то’о, шо мы так зарегистрировались на к’рабле.
– Но на самом деле мы не женаты. Что это значит?
Она замолчала и попыталась улыбнуться майору. Он заказал нам выпивку. Она понизила голос, обращаясь ко мне, ее глаза ярко сверкали:
– Я чертовски увязла, эт точно! – Потом она раздраженно добавила: – Я, мать твою, тя искала черт знат как! И ’де ж, черт ’обери, ты был? Теперь от тя зависит наша виза. Во шо вышло, вишь?
Майор Най вернулся к нам:
– Миссис Пьятницки объяснила, в чем ваши трудности. Положение мерзкое. Я пытаюсь связаться с соответствующими органами и решить проблему, но у всех слишком много работы.
Я сказал, что все понимаю. В конце концов, в Одессе я был офицером разведки, с теми же обязанностями и проблемами. Люди хотели оставаться людьми, но было очень много нуждающихся, и всем помочь не удавалось.
– Может, мы сумели бы получить въездную визу, если бы за вас поручился высокопоставленный российский офицер? – предложил майор.
Мы сидели рядом на барных стульях и смотрели на шумную улицу.
– Все мои начальники теперь мертвы, – пояснил я. – Если бы не миссис Корнелиус… госпожа Пятницкая… я разделил бы их участь. Есть капитан Уоллас, австралийский командир танкового экипажа, с которым я работал в прошлом году. Моим начальником был майор Пережаров – я служил офицером связи между Добровольческой армией и Экспедиционным корпусом союзников.
Майор Най вздохнул:
– Слишком мало бумаг и слишком много путаницы. Я сделаю все, что смогу. Возможно, свяжусь с Пережаровым, где бы он ни был. Но необходимо выйти на более высокий уровень, чтобы убедить французских, итальянских, американских и греческих военных. Кое–кто из русской армии тоже хочет с ними договориться. Документов почти нет. Тем не менее иногда подобные дела совершаются гораздо легче, чем можно ожидать.
Когда появилась самая слабая надежда на решение проблемы, миссис Корнелиус пришла в обычное настроение:
– Вытти замуж, попроб’вать и раскаяться п’отом, а, майор? Чин–чин. – И она допила свой коктейль. – Кстати, Иван. Эт баронесса спрашивала про тьбя.
– Я как благородный русский предложил ей свою помощь. Теперь оказалось, что она нужна мне самому. – Я задумчиво улыбнулся.
– Да, похоже на то. ’де ты был ’сю ночь? – Миссис Корнелиус, скромно поджав губы, прижала к ним край бокала.
Майор настоял, чтобы мы выпили еще. Я не мог рассчитывать на его помощь. Я был просто знакомым, одним из полумиллиона голосов в непрестанном шуме, разносившемся вокруг посольства. Я мысленно возложил все надежды на находчивость миссис Корнелиус. Следовало подумать также о корабле до Венеции. Не повышая голоса, миссис Корнелиус посоветовала мне успокоиться:
– Ты выгля’ишь чертовски ’лохо. ’пять нанюхался?
Я заверил ее, что не слишком увлекаюсь наркотиками. Миссис Корнелиус сказала, что сделает все возможное, но мне нужно постоянно оставаться на связи. Может быть, нам придется уехать быстро и без предупреждения. Я признался, что сожалею, что стал бременем, ведь с ней связана моя единственная надежда добраться до Лондона и моих денег. Я не мог действовать самостоятельно, хотя и чувствовал, что таков мой долг. Наша трапеза продолжалась несколько принужденно. Майор прилагал все усилия, чтобы разрядить обстановку. Он рассказывал забавные анекдоты о турецком двуличии, греческом безрассудстве, французском упрямстве, американской наивности и британской чопорности. Он упоминал о Мустафе Кемале и проблемах с националистами. Он также слышал, что красные добились успеха на Украине. Эти истории только уменьшали мои надежды на скорый отъезд, особенно теперь, когда я испытал большинство удовольствий Константинополя и уже был готов отправиться в Англию. Усталость начала возвращаться в тот момент, когда я прилагал все усилия, чтобы проявлять интерес к рассказам майора. Я как раз собирался навестить свою баронессу и провести с ней хотя бы одну ночь. После недавних потрясений это было бы очень приятно и успокоительно. Когда обед подошел к концу, миссис Корнелиус надела леопардовую шляпку с миниатюрной вуалью и сказала, что у нее дела. Она повторила, что мне следует быть готовым к отъезду в любой момент.
Я вернулся к стойке отеля, где псевдофранцуз вручил мне записки от миссис Корнелиус и Леды. Тут же, на бумаге отеля, я написал короткое письмо баронессе, предложив ей встретиться со мной вечером в «Токатлиане», а потом отправился в постель, чтобы вздремнуть пару часов и избавиться от тревог.
Когда я проснулся, мое настроение улучшилось. Помог и хороший свежий кокаин, который я раздобыл с помощью Мерси. К тому времени как я помылся и оделся, пробило уже шесть часов, поэтому я решил пойти в «Ротонду», чтобы выпить и попрощаться со своими податливыми малышками. Помимо Бетти и Мерси, я уделял слишком много внимания всем остальным, а этого делать не стоило. Настало время отступить, все обдумать, как минимум на несколько дней найти новую спутницу. Может, будет гораздо мудрее уделять все внимание баронессе. Окунувшись в зеленый туман кафе, я пустился на поиски своих верных спутниц. В это сравнительно спокойное время Бетти и Мерси всегда сидели за одним и тем же столиком, но сейчас их не оказалось. Я предположил, что они нашли раннего клиента. Однако когда я спросил о них уродливого сирийца, тот не пожелал сказать ничего определенного, лишь смущенно почесывал свои бородавки. Он сказал, что девочки, вероятно, работают в Стамбуле. Они не показывались уже несколько дней. Он укрылся в своей каморке. Одна из ближайших приятельниц Мерси, стройная белокурая армянка, отзывавшаяся на имя Соня, подслушала наш разговор. Как только сириец удалился, она подошла, шелестя муслиновым платьем, и села за мой столик.
– Он лжет, – сказала Соня по–русски (она была христианкой), подняла голову и посмотрела на клубы дыма, висевшие у потолка. – Я знаю, ты давно не видел Бетти и Мерси. Ты был с Фатимой и ее компанией, верно?
Я подтвердил. Соня продолжала:
– Сириец сказал нам, что они уехали вместе с тобой за границу. Он не хотел скандала. Но почему он так сказал? – Она поджала розовые губы. – Думаю, что они, вероятно, пошли ночью в Стамбул. Есть там одна старуха, богатая вдова, которой нравится с ними играть. Ничего особенного. Но они всегда возвращались к утру. Симка, дорогой, я уверена, что их похитили.
Я знал, как привлекают обычных шлюх всякие волнующие истории, поэтому снисходительно улыбнулся. Конечно, похищения были достаточно распространены в Константинополе.
– Но кто заплатит выкуп? – вполне резонно спросил я.
– Никто, – сказала Соня. – Их родители умерли в тюрьме. Я думаю, что их уже продали. Несколько дней назад приезжал покупатель, македонец. Они почти наверняка были в списке его приобретений. Я видела его записи. Я сразу предупредила Мерси, но она решила, что я шучу. Сириец как–то связан с этим делом. Наверняка связан.
– Но куда же их продали? Не в Стамбул?
Соня разглядывала свои сверкающие ногти. Теперь стало очевидно, что она с трудом сдерживала рыдания. Ее грудь высоко вздымалась.
– В Египет? Наверное, туда. В Джидду[72]72
Джидда – город в западной части Саудовской Аравии, второй по величине в стране, «экономическая столица», крупнейший в округе Мекка.
[Закрыть]? Есть много мест. В Европе тоже есть бордели. В Берлине, например. Но, если будет слишком много шума, их могут отправить даже по дороге султана.
Она имела в виду, что к их телам привяжут камни и утопят в Босфоре. Я расстроился. Я был не в том положении, чтобы пытаться разыскать их. Я знал, что турецкие власти не проявляли интереса к таким заурядным проблемам, а британцы чаще всего не могли ничего поделать. Я попросил Соню связаться со мной, если она узнает что–то еще, хорошее или плохое, и дал ей несколько американских долларов на выпивку. Потом я вышел из кафе и направился к «Токатлиану».
Я окунулся в густой, насыщенный полумрак. Очевидное богатство этого места и персидские декорации помогли мне расслабиться. На небольшой сцене, освещенной янтарными и изумрудно–зелеными огнями, пронзительно играл негритянский трубач, рассказывая о печалях какого–то раба с берегов Миссисипи. Оркестр не мог аккомпанировать ему как следует. Прочие музыканты были евреями, они с гораздо большим удовольствием играли бы венгерские польки или австрийские вальсы. Длинный бар заполнили итальянские солдаты, праздновавшие день рождения товарища. Один из них пытался спеть печальную песню под пронзительную музыку, звучавшую со сцены. Я бросил взгляд на графа Синюткина, по–видимому, постоянного клиента. Он встал из–за стола и скрылся в задней комнате. Частные квартиры за рестораном и над ним часто использовались для свиданий. Баронесса подошла сзади и коснулась моего плеча. Она надела новое красное вечернее платье, которое ей не очень шло, хотя и подчеркивало вальяжную, пропорциональную фигуру. Я все еще считал ее привлекательной, особенно в качестве замены миссис Корнелиус. Обеим была присуща та старомодная красота, которую я ценил гораздо больше, нежели сомнительные прелести мальчикоподобных вертихвосток, тогда только начинавших появляться. Я горжусь тем, что у меня поистине католические сексуальные вкусы. Коля всегда настаивал, что это свидетельствует об истинной человечности. Я поцеловал руку Леды. Я был почти влюблен. Я чувствовал, что она преисполнилась надежды. С некоторыми трудностями мы пробрались сквозь толпу к нашему столу. Пара слов минхееру Ольмейеру – и мы узнали, что в любой момент можем подняться в свободную комнату. Баронесса следила за мной томным и страстным взглядом, и я сознательно заставил себя расслабиться и сосредоточиться на этом волнующем воплощении славянской женственности. Маленькие шлюхи – всего лишь две из многих тысяч, в конце концов. Чрезмерное беспокойство о судьбе Бетти и Мерси было бы лишь глупой сентиментальностью. Вполне вероятно, что они сейчас наслаждались жизнью в неслыханной роскоши. Такие девочки всегда рискуют. Мне следовало беспокоиться о том, как нам с миссис Корнелиус выбраться из этого города, который становился все более и более зловещим. Но даже эта мысль отошла на задний план, когда я использовал все свое очарование, чтобы подготовить баронессу фон Рюкстуль к совокуплению, которого она столь явно жаждала. Мы с ней немного поели, чуть больше выпили, а затем по лестнице, ведущей из вестибюля, осторожно поднялись в коридор, стены которого были украшены черным плюшем и зеркалами. Он вел к гостевым комнатам «Токатлиана».
