Текст книги "Мастер икебаны"

Автор книги: Масси Суджата

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 21 страниц)

5

Я несколько раз звонила тете Норие в Йокохаму, но она не поднимала трубку.

Ее мягкий голосок, записанный на кассете автоответчика, советовал мне оставить сообщение.

Я последовала совету. Отправившись затем на антикварный аукцион, я прослонялась там среди старинных столов и стульев допоздна, но была так расстроена, что ничего не купила, а выйдя наконец на улицу, увидела стенд с газетой «Асахи синбун».

С первой полосы на меня смотрели Сакура и тетя Норие. Тетино фото было взято из архивов – она позировала фотографу возле цветочной композиции, получившей первый приз на какой-то выставке 1996 года. На внутренних страницах красовались Такео, Нацуми и я сама, прошлогодняя, со слишком короткими волосами и в чересчур коротком платье. Как я могла наряжаться подобным образом? Когда такие вещи выходят из моды, они выглядят нелепо. Прочесть статью мне было не под силу, и, вернувшись в Янаку, я зашла в «Фэмили Март», магазинчик моего приятеля, господина Ваки, открытый после заметного успеха его первого магазинчика в районе Нихондзуцуми.

– Симура-сан, добро пожаловать! – воскликнул хозяин, когда я вошла в безупречно отмытые стеклянные двери, украшенные фигурками из мультиков.

Все эти «Фэмили Март» выглядят одинаково: шик, блеск, чистота, повсюду горы комиксов и вкусной еды. Этот «Март» был не просто «Март»: в нем работал сам владелец – обладатель круглого животика, способный за час слопать половину подноса с карамельками просто от скуки.

 
Пустеют дороги.
Цветением сакуры третий день
никто не любуется.
 

Такими словами меня встретил господин Вака, когда я подошла к прилавку.

– Что это? Еще одна вишневая пословица? – спросила я.

– Нет, это хайку Рёты. В нем говорится о вишневых цветах, которые завяли, оттого что на них никто не смотрел. Так и с людьми. Когда встречаешь кого-нибудь после долгой разлуки, это совсем другой человек, верно? Я не видел вас какое-то время, и теперь вы уже другая – вы уже ближе к тому дню, когда увидите лицо смерти.

– Вы такой поэтичный, – сказала я. А что тут еще скажешь?

– Моя фамилия в буквальном смысле означает «поэзия», – гордо сообщил мне господин Вака. – Я просто с ума схожу по литературе!

– Классно. Но у меня к вам просьба, правда скорее прозаическая, – призналась я, протягивая ему «Асахи». – Переведете для меня статейку?

– Вы выглядите голодной и несчастной, – заметил господин Вака. – Прогуляйтесь к прилавку с карамельками и выберите себе что-нибудь по душе. Это улучшит ваше вечернее настроение.

Я прогулялась и, прихватив пакетик кренделей в шоколадной глазури, приготовилась медленно жевать и внимательно слушать.

– Итак, Сакура Сато, одна из лучших учительниц школы Каяма, погибла от проникающего ножевого ранения. Дело – в статусе особой важности – передано в руки полиции. Студентка Норие Симура сообщила о произошедшем несчастье.

– Моя тетя вовсе не студентка, а преподаватель, – возразила я.

– Мисс Рей Симура, общественный следователь по раскрытию убийств, помогала лейтенанту Хате из Токийской городской полиции на месте преступления. Племянница госпожи Норие Симуры только наполовину японка. В Японии она занимается антикварным бизнесом, в прошлом году ее прибыль составила два миллиона иен, – монотонно читал господин Вака.

Даже не знаю, что меня больше расстроило: идиотское выражение «общественный следователь» или печальный факт моей мизерной прибыли за последний год – пятнадцать тысяч долларов, даже меньше. То есть для меня эта цифра звучала не так уж плохо, но серьезным клиентам могла показаться смехотворной.

Почему я думаю о пустяках, когда случилось такое несчастье?

– Тут еще одна история, – господин Вака перевернул страничку, – про то, как обе женщины из семьи Симура оказались замешаны в жестоком и диком столкновении у модного цветочного магазина «Волшебный лес» в Роппонги. Называется «Террор в „Волшебном лесу" как прелюдия к убийству».

Репортеры «Асахи» изрядно потрудились, опросив всех и каждого.

Продавец из «Волшебного леса» вспомнил и то, что мы с тетей Норие слегка поспорили из-за пары ножниц для икебаны, и то, что она платила кредиткой, потребовав поставить штамп на своей карточке постоянного покупателя.

Лидер общества «Народ против цветов-убийц», господин Че Фуджисава, заявил, что тетя Норие угрожающе размахивала ножницами в толпе мирных демонстрантов у выхода из магазина. Он охарактеризовал тетю как типичную представительницу японской буржуазии, не дающую себе труда задуматься над той ценой, которую приходится платить обществу за ее цветочные удовольствия.

– Он изрядно преувеличивает. По его словам, тетя Норие просто не в своем уме, а это совсем не так. Вы же ее видели! – напомнила я господину Ваке. – Мы приходили вместе, когда я покупала разные мелочи для новой квартиры.

– Верно, я ее видел. Она сказала, что мои продукты выглядят несвежими, а цены на домашнюю утварь слишком высоки!

– Это было недоразумение...

– Ничего подобного! Хотите, я прочту дальше? Тут еще официальный комментарий самого господина Каямы.

– Вы имеете в виду Такео?

– Да нет же, Такео – всего лишь наследник иемото но не сам иемото. Кстати, известно ли вам, что означает его имя, написанное иероглифами кандзи? – Господин Вака с учительским видом протянул мне газету.

– Бамбук? – Я узнала иероглиф, он был одним из той сотни японских знаков, с которой начинают все новички.

– Именно. Вероятно, в семье флористов детей называют соответственно. Имя Нацуми означает «собирать цветы», и, если верить фотографии, она и сама весьма недурной цветочек.

– Э-э-э... – Я решила воздержаться от комментариев. – Что там еще написано?

– Написано, что Масанобу Каяма, шестидесятипятилетний владелец школы, в то время, когда было совершено убийство, находился в универмаге «Мицутан», где готовится выставка икебаны. Вечером того же дня он дал интервью в своем пентхаузе, в Каяма Каикан, где выразил сожаления о потере одной из лучших преподавательниц школы, отдавшей икебане двадцать пять лет жизни, получившей высший учительский статус – ридзи – два месяца тому назад. Он добавил также, что композиции Сакуры вдохновляли многих ее учеников, равно как ее мудрые советы и вдумчивые эссе в ежегодном альманахе школы под названием «Стрелы бамбука». Госпожа Сато много путешествовала, пропагандируя искусство икебаны и девиз школы Каяма «Истина в естественном» ...бла-бла-бла... Школа намерена почтить память Сакуры поминальной церемонией во время выставки в универмаге «Мицутан», которая будет проводиться с пятницы по воскресенье с десяти до восьми.

Последняя фраза меня просто ошеломила. Они собираются провести эту несчастную выставку, несмотря на убийство! К тому же иемото, аккуратно перечислив формальные заслуги Сакуры, в сущности, не сказал о ней ни единого хорошего слова. Похоже, он ее здорово недолюбливал. Госпожа Сато была не просто соринкой в его глазу, или – как это? – колючим шипом у розы, нет, тут было что-то еще.

– Ну и что вы собираетесь делать? – Господин Вака прервал мои размышления.

– А что я могу сделать? Молиться, чтобы мою тетю не арестовала токийская полиция.

– Но вы ведь следователь, хотя и не профессиональный. Разумеется, вы можете помочь! – настаивал мой приятель.

– Да какой я следователь?! Я антиквар, вот я кто. Ого! Да у вас есть сакура-моти – Я углядела знакомую упаковку в одной из витрин. Мне нравились эти пирожные из клейкого риса, завернутого в молодые вишневые листья, к тому же они могли пригодиться для чаепития с клиентом, которое я запланировала на выходные у себя дома.

– Помогите своей тете. Это ваш долг хорошей племянницы, – продолжал поучать меня господин Вака, заворачивая покупку. А я-то думала, что он терпеть не может мою Норие.

Что ж, либо он гораздо благороднее и душевнее меня, либо ему нужна продолжительная, сочная история для обсуждения с покупателями... Вторая версия больше похожа на правду, или как?

Дома я первым делом прослушала автоответчик. Ричард оставил мне сообщение о нашей с ним встрече в пятницу. Мама поинтересовалась, почему я не звонила целый месяц, и оставила мне телефонный номер в Южной Калифорнии, где она занималась обустройством новой усадьбы. Я записала номер, хотя знала, что не стану звонить.

Мне пришлось бы рассказать ей обо всем, что произошло, после чего меня немедленно и без разговоров отозвали бы домой. Такова моя мамочка.

Я открыла новую страничку в блокноте и записала: «Кто был в Каяма Каикан в момент убийства?» Лиля Брэйтуэйт и ее подруга Надин, Мэри Кумамори, та самая, с которой Сакура так грубо обошлась, и Ёрико, лучшая тетина подруга. Потом Такео и Нацуми, мисс Окада, еще несколько японских женщин, имена которых я могла узнать у тети Норие.

«Те, кто был неизвестно где», – написала я на другой страничке. Там оказалось всего два имени: госпожа Кода и Масанобу Каяма.

Лейтенант Хата наверняка знал об этом больше. Может, он давно вычеркнул всех вышеперечисленных из своего списка и ищет теперь убийцу-маньяка.

В японской криминальной истории бывали и такие. Человек девять-десять, пожалуй.

Подумав об этом, я обернулась посмотреть на сине-белые тарелки госпожи Мориты, которые стояли теперь на моем кухонном тансу, ровненько в ряд, все девять абсолютно непродаваемых штук. Сдается мне, они останутся здесь навсегда, или как? Тут я отложила блокнот и набрала тетин номер, надеясь, что она ответит, но снова услышала сигнал записывающего устройства. Правда, как только я произнесла свое имя, тетя Норие взяла трубку.

– Спасибо, Рей, девочка, за твои звонки и заботу, – сказала она измученным голосом.

– Как дела у вас в Йокохаме?

– Вокруг дома полно журналистов, – прошептала она в трубку, как будто они могли ее услышать. – Это так ужасно. Один из них даже принес матрас и ночевал на улице возле наших дверей! Они все ждут, когда я выйду! Завтра, после полудня, мой муж должен был вернуться из Осаки, но я попросила его задержаться, чтобы они на него не накинулись. У тебя, в Янаке, то же самое?

– Нет, у меня все спокойно. – Поглядев в окно, я увидела только парочку подвыпивших студентов. Хорошо, что моего номера нет в телефонной книге. И адреса нет соответственно. Есть, правда, номер факса: «Антикварная фирма Рей Симуры», и на этот номер начали было приходить сообщения, но я вовремя выключила аппарат.

– Почему бы вам не приехать ко мне? – предложила я. – Моего имени нет в телефонном справочнике. А из моей софы легко получается кровать.

 
Под деревом ищи спасенья,
когда в беде —
не под тростинкой, —
 

продекламировала тетя Норие. – К тому же они меня непременно выследят. Ума не приложу, как добраться завтра до «Мицутана».

– Не слишком-то здравая идея, – заметила я.

– Нам нужно там быть, они оставят специальное место для семьи Симура... Представляешь, что будет, если оно окажется пустым?

– Нам? Да я только испорчу всю вашу икебану. Помните, что Сакура сказала о моих способностях?

– Нам не стоит отстраняться от школьной жизни, – сказала тетя вкрадчивым голоском. Этот голосок она обычно использовала, чтобы заставить меня надеть кимоно и показаться ее друзьям. – Это все равно что признать свою вину. Настоящие Симура должны продвигаться вперед, несмотря на препятствия, так было на протяжении многих столетий. Кто, если не мы сами, защитит наше доброе имя!

М-да... Похоже, я зря пригласила ее поселиться в моей квартире. С утра до вечера выслушивать лекции о самурайской чести – нет уж, увольте!

– Тетя Норие, я вас люблю и сделаю все, что вы скажете. Икебана так икебана, «Мицутан» так «Мицутан».

– Это займет всего несколько часов. – Она явно повеселела. – Подумай только: наше появление на выставке так важно для всех... И для меня.

Когда я положила трубку и собралась было поесть, выяснилось, что, кроме бутылки «Асахи супер-драй», засохшего в холодильнике риса и парочки маринованных редисок, на обед ничего не предвидится.

Когда я жила с Хью, мне приходилось готовить хорошо продуманные, очень японские обеды каждый день: рыба на гриле, обжаренные в масле овощи, правильной вязкости рис и все такое прочее. Этому тетя научила меня чуть ли не в младенчестве, как только я смогла держать в руке тяжелый кухонный нож. Резать быстро, резать ловко, резать безопасно. В памяти у меня тут же всплыла картинка: Сакура с пронзенным огромными ножницами горлом. Моя тетя была здесь ни при чем. Теперь я знала это наверняка.

Правда, ночью мне приснилась тетя, бродящая по моей комнате, точно призрак. Она загораживала собой окно, умоляя меня туда не смотреть. Я все же посмотрела и увидела там, на улице, ковер из лилий и хризантем, разбросанных на асфальте как попало, умирающих, с почерневшими, скрюченными, уродливыми бутонами и листьями, пахнущими гнилью.

– Это похороны! – плакала тетя. – Мои похороны!

Во сне – с той странной легкостью, которая дается нам только в сновидениях – я перенеслась на кладбище и встала перед гробом, покрытым белой парчой. Вокруг меня плакали люди: двоюродный брат Цутоми и мои родители, которые почему-то стояли с чемоданами и в нелепой дорожной одежде.

– Нет! – закричала я во сне и проснулась в холодном поту.

В квартире было темно и спокойно, только в кухне мерцал крохотный красный огонек бойлера. Я уставилась на него, стараясь унять сердцебиение и пытаясь не думать об очевидном: то, чего хотела от меня тетя Норие, было больше чем спасение доброго имени семьи Симура, это было что-то еще. Но что?

6

Не так-то просто выбрать лучший универмаг в Японии, но «Мицутан» всегда был особенным. Я вошла в его огромные двери с улицы Синдзюки-дори и с удовольствием оглядела сияющий зеркальный зал, залитый светом доброй сотни люстр, улыбающихся девушек в розовых костюмчиках и бело-розовых шляпках и знакомые до слез Прада и Гуччи, разумеется.

Магазин составляют две восемнадцатиэтажные башни, кое-где соединенные пешеходными коридорами. Шесть этажей забиты дамскими нарядами, и среди них, конечно, Шанель, на которую я сегодня даже не взглянула, и Николь Миллер, чьи глянцевые весенние платьица заставили меня замереть на мгновение. К тому же в этом отделе я заметила пару знакомых ослепительных ног в дорогом нейлоне – да это же Нацуми Каяма! Она стояла, так низко нагнувшись над охапкой роз, что из-под короткого синего платья показался кружевной краешек белого пояса для чулок. Все японки поголовно – от гимназисток до старушек – сходят с ума по поясам для чулок.

Нацуми трудилась над пышным витринным букетом, пытаясь сделать его таким же совершенным и утонченным, как и она сама. Меня, надо сказать, удивили две вещи – щедрость хозяев универмага, разорившихся на живые розы для пластиковых манекенов, и скорость, с которой Нацуми оправилась от потрясения, вызванного смертью Сакуры Сато. И двух дней не прошло.

Эскалатор вознес меня на двенадцатый этаж. Здесь располагался музей «Мицутана». В его северной галерее были выставлены полотна работы Матисса – убийственная плата за вход! – а рядом пристроилась выставка икебаны, где платить нужно было в четыре раза меньше – тысячу иен, примерно семь американских долларов.

Галерея, вся сливочно-золотая, была заставлена длинными цветочными ящиками и корзинами с вишневыми ветками. Никто не заметил моего прихода: женщины из школы Каяма корпели над материалом, зато стоило мне найти место, помеченное именем Симура, как я тут же наткнулась на госпожу Коду.

– Мисс Симура, как мило, что вы здесь! Ваша тетя и Ёрико-сан еще не пришли, – прощебетала она. – Бамбук и лилии в ведерке. Я обрезала им стебли под водой и оставила их там – отдохнуть и вдоволь напиться.

Она говорила о цветах как о человеческих существах. А обо мне как о равноправной участнице здешнего действа.

Я согласно кивнула и вставила заранее подготовленное:

– Моя тетя и я искали вас в тот день, когда умерла Сакура.

– Я слышала об этом, – тихо сказала госпожа Кода, при этом ее подбородок дернулся, как будто она подавила желание поглядеть через плечо, не стоит ли кто рядом.

– Где же вы были? – спросила я, с опозданием понимая, как неделикатно это прозвучало.

– Я была в здании. – Она отвела взгляд и старательно поправила стебель лилии, норовивший выпасть из ведерка.

– В апартаментах Каяма? – продолжала я приставать, вспомнив о предположении Лили.

– Нет, я была на девятом этаже, работала в офисе по указанию иемото. Вам следовало бы спросить об этом у мисс Окады.

Было бы совсем уж неделикатно сообщать госпоже Коде, что вышеупомянутая девица понятия не имела о ее местонахождении. Я попыталась сменить тему:

– Пожалуй, похожу тут, поучусь чему-нибудь. Кстати, не видели ли вы Лилю Брэйтуэйт?

– Нет. Она звонила, сказала, что опаздывает. Какие-то неувязки с няней, по всей вероятности, – сообщила госпожа Кода. – Хорошо, погуляйте и отдышитесь, но помните, что мы должны закончить все композиции к шести часам вечера.

Я перевела глаза на лилии, отливающие такой же нездоровой желтизной, что и лилии в моем ночном кошмаре, и подумала, что к этому материалу я не прикоснусь ни за что.

Рукодельница Мэри Кумамори, та самая, что лепила хорошенькие горшочки для икебаны, склонилась неподалеку над высоким керамическим кувшином, обвивая его длинной зеленой лозой. Рядом ждали своей очереди еще четыре кувшина.

– Вы сами их сделала? Или как? – спросила я, вспоминая пленительную манеру тети Норие задавать вопросы.

Мэри кивнула, слегка смутившись.

– Они сделаны из рук вон плохо. Я попыталась скопировать вазу шестнадцатого века работы мастеров Бизен[9]9
  Бизен – гончарные мастерские в японской провинции Бизен в эпоху Эдо.


[Закрыть].

– Вы работаете, глядя на фотографии? – предположила я.

– Нет, я собираю старинную посуду. И, если удается заполучить живописный экземпляр, делаю его копию.

Старинную посуду. Экая скромница. Трудно придумать пятисотлетнюю вазу обворожительнее и дороже, чем ваза Бизен. «Хотела бы я знать, чем занимается ее муж, способный оплачивать такие счета?» – подумала я и тут же одернула себя: что за пошлый сексизм! Мэри вполне может сама зарабатывать деньги, разве нет?

– Потрясающая работа! – Произнося это вслух, я подумала, что лучшими курсами для Мэри могли бы стать курсы уверенности в себе, правда, найти такие в Токио – задача безнадежная.

– Это всего лишь хобби, – вяло возразила она.

– Но выглядит очаровательно, ни дать ни взять работа профессионала, – продолжала настаивать я.

– Далеко не все так думают. – Мэри уткнулась в лозу, не поднимая глаз. – Если честно, я не очень расположена разговаривать. Я скорблю об уходе госпожи Сакуры.

Надо же. Скорбит о человеке, два дня назад безжалостно унижавшем ее перед всем классом. И это можно понять. Я извинилась за то, что побеспокоила ее, и, обернувшись, увидела тетю Норие.

– Ёрико еще не появилась, – сообщила я ей.

– Значит, мы вдвоем! – воскликнула Норие. – Давай приниматься за дело.

– Если я могу помочь, позовите меня, хорошо? – предложила Мэри. – Свою работу я закончила, и у меня еще осталась виноградная лоза.

– Посмотрим, – кивнула тетя, продвигаясь к отведенной нам нише. Она кланялась всем, кто попадался нам по дороге, пытаясь выглядеть бодрой и безмятежной. Женщины кланялись в ответ, но ни одна не произнесла полагающегося приветствия.

– Эти лилии выглядят неважно, – сказала мне тетя, убедившись, что разговаривать с ней никто не собирается. – Они почти увяли. Хорошо, что я принесла немного цветов из нашего сада.

Ничего себе немного. Целую бадью японских ирисов – высоких, с исчерна-фиолетовыми лепестками, все еще туго закрученными в бутоны. Ага, кошмарных желтых лилий мы благополучно избежали.

Для начала мы занялись бамбуком: вымыли длинные гибкие стрелы, потом обрезали каждую, вынимая мякоть, чтобы стебель мог заполниться водой. Два часа утомительного стояния над большой ванной, согнувшись в три погибели, зато на все это время мы исчезли с глаз высокомерных школьных дамочек.

Подготовив бамбук, мы укрепили его стоймя полукругом, на манер заборчика – и подрезали кое-где электрической пилой, чтобы заборчик получился волнистым. Дальше было уже легко – оставалось воткнуть ирисы в бамбуковые стебли и украсить композицию вьющейся зеленой плетью, взятой у Мэри.

– Так вот что вы собирались сделать! – Подошедшая Нацуми ткнула в нашу работу наманикюренным пальчиком. – Кода-сан говорила, что это будет нечто особенное.

– Я намеревалась работать с лилиями, – сказала Норие тем чирикающим голоском, который бесил меня до крайности. – Но поставщики прислали увядшие лилии, и нам пришлось сочинять на ходу.

– В таком случае кому-то придется переписывать вашу карточку! На ней черным по белому написано – лилии. – Нацуми отчего-то казалась задетой. – А у вас ирисы «кроличьи ушки».

– Вообще-то это другой сорт, – заметила тетя.

– А сколько их всего? – влезла я с дилетантским вопросом.

– В нашем школьном пособии перечислено семь сортов. Карликовые ирисы, махровые ирисы, бородатые ирисы, мечевидные ирисы, потом еще голландские, немецкие сорта... – Тетя загибала пальцы. – Не важно, я сама перепишу карточку.

– Но каллиграфия должна соответствовать! – не унималась Нацуми.

А я еще считала ее доброй барышней, после того случая с колготками. Оказалось, все дело в привычке тыкать пальцем и давать ценные указания.

– У вас столько хлопот сегодня, Нацуми-сан, – сказала я умильно, надеясь ее отвлечь. – Вы, наверное, очень утомились, особенно после тяжелой работы с букетами в женском отделе, там внизу...

– Николь Миллер! – Нацуми скорчила гримаску. – Предполагалось, что эти букеты сделают нашей выставке хорошую рекламу. Но это безнадежно.

– Я так не думаю, – заметила тетя Норие, не остывшая от спора.

– Молодые женщины не станут тратить деньги на выставку икебаны. – Нацуми принялась заполнять для нас новую карточку, выводя аккуратные иероглифы кандзи зеленым фломастером. – На тысячу иен можно славно посидеть в какой-нибудь забегаловке.

Что правда, то правда... Я сама там недавно обедала. Интересно, Нацуми тоже любит их знаменитые френч краллерс – жареные пирожки? Ее животик выглядел таким плоским – казалось, туда не поместился бы и единственный френч краллер, не то что вся порция целиком.

– Да, нынешних студентов привлечь не так просто, – вздохнула тетя. – В мое время двадцатилетним девушкам приходилось изучать икебану.

– Они просто хотели замуж, – заметила Нацуми. – Вы ведь тоже занимались этим, чтобы заполучить мужа, верно? А когда вышли замуж, сразу бросили. А теперь ваше гнездо опустело, и вы снова взялись за бамбук и лилии.

Мне бы за такие слова здорово досталось, но с Нацуми тетя была подчеркнуто вежлива.

– Я всегда любила икебану, – голос тети Норие едва заметно дрогнул. – В то время, когда я не посещала школу, я занималась дома.

– У тети и сейчас есть группа учениц, – вступилась я, – они приходят каждую неделю. У тети Норие – профессиональный сертификат!

Ну да, сертификат. У некоторых домашних хозяек, вроде моей тети и Ёрико, были эти учительские сертификаты, дающие право преподавать. Но даже та символическая плата, которую они получали от своих учениц, по молчаливому уговору принадлежала школе Каяма. Я также слышала разговоры о творческом взносе, то есть о пятнадцати тысячах иен, заранее заплаченных каждой ученицей, в том числе и тетей Норие – за себя и за меня, – за право участвовать в выставке универмага «Мицутан». Вот в этой самой выставке, где мы стояли сейчас с тетей, выслушивая светские глупости от бессовестной девицы, чьи карманные деньги только что пополнились нашими двумя с половиной сотнями долларов.

Покидая «Мицутан» примерно через час, я заметила команду с телекамерами, поджидающую у входных дверей. Ага, значит, наверх их не пустили, и теперь они отираются здесь, надеясь перехватить тетю Норие. Хорошо, что кузен Том оставил машину на подземном паркинге, куда они с тетей и отправились в надежде избежать журналистского внимания, а я помахала им на прощание и пошла прямиком к выходу для персонала. Мне тоже не хотелось столкнуться с прессой, между прочим.

– No hablo japones, – громко сказала я охраннику, пытавшемуся меня остановить.

Прикинувшись бестолковой латинос, не говорящей по-японски, я очень кстати вспомнила о своих планах на вечер. Мне предстояла встреча с Ричардом в «Сальса-сальса» – бразильском клубе, недавно открывшемся на окраине шикарного района Ниси-Адзабу, на восток от Роппонги. Дома пришлось переодеться в подходящее платье – короткое, скользящее, цвета алого пламени. Оно подходило не только к сальсе, но и к моему вечернему настроению. Ни чулок, ни колготок без затяжек в доме не обнаружилось. Я махнула рукой и надела туфли на босу ногу. Не слишком-то пристойный вид, если учесть, что в Токио колготки носят даже с шортами в сорокаградусную летнюю жару. Тем более что к вечеру похолодало, и ноги у меня покрылись зябкими пупырышками, а босые ступни прилипали к кожаной подкладке туфель, и при ходьбе раздавалось оглушительное хлопанье. Хорошо, если клуб окажется шумным и этого безобразия никто не услышит.

И он оказался шумным: переоборудованный подвал в типичном для юго-восточной части Роппонги-дори скучном здании. Группа, производящая шум, называлась «Бесподобные попугаи», и в пандан этому сомнительному названию у дверей, выкрашенных бирюзовой краской, красовались чучела попугаев.

Охранник-латинос оглядел меня с ног до головы прежде, чем позволил зайти. Плата за вход составляла две тысячи иен, но меня пропустили бесплатно, и я вошла в комнату, затейливо декорированную фигурками животных, вырезанными из дерева, и стала потихоньку пробиваться через толпу жизнерадостных японских яппи и гостей-иностранцев.

Ричард попался мне на глаза почти сразу. Он ласково беседовал с молоденьким барменом, облокотившись на полированную стойку из тикового дерева, причем настолько увлек своего собеседника, что тот совсем не обращал внимания на очередь посетителей, жаждущих коктейля, и заворожено смотрел Ричарду в рот.

– Ты рановато пришла, Симура. – Мой приятель, казалось, был не рад мне совершенно. – Но ты надела мое любимое алое платье. Наверняка тебе от меня что-нибудь нужно!

«Вот это вряд ли», – подумала я и заказала местный фирменный напиток – кайпиринъю, охарактеризованную Ричардом как бразильское пойло из лимона и сахара, где все остальное – любовь.

– И еще ликер кашаса, – добавил бармен, которого звали Энрике. На кайпиринъю он вовсе не был похож[10]10
  Название коктейля кайпиринья приблизительно переводится с португальского как «маленькая деревенщина».


[Закрыть], стильный парень, классический обитатель района дискотек. Он то и дело встряхивал головой, и золотые серьги в его ушах красиво покачивались.

– Ты говоришь на испанском или португальском? – спросила я Энрике, хотя Ричард говорил с ним по-японски.

– Конечно, на испанском, я ведь из Перу, а не из Бразилии!

– Ага, значит, ты перуджин – вставил довольный Ричард.

– Здесь меня называют никкей-перуджин, перуанец японского происхождения. Я не просто какой-нибудь гайдзин, навроде тебя, маленький блондинчик!

– Мне нравятся смуглые темноволосые парни, знаешь ли. А вот Рей их терпеть не может. Ей чем светлее, тем милее, – поддел меня Ричард.

– Ничего подобного! – Я перешла на свой школьный неловкий испанский. – У меня было целых три японских бойфренда. Правда, ни с одним ничего путного не вышло... А где же моя кайпиринья?

– Славно будет хлебнуть забористого тростникового спирта после жестоких японских переживаний, – произнес Ричард по-английски. – Ты говорила мне, что эта икебана надоела тебе до смерти, но я и не подозревал, что это в прямом смысле!

– Поговорим об этом в другом месте. – Мне не хотелось, чтобы весь клуб, во главе с барменом, выслушивал мои печальные истории.

– Да не говорит он по-английски! – Ричард кивнул в сторону Энрике, отлучившегося за лимонами к другому концу стойки, где в него немедленно вцепились давно ожидающие посетители. – Ладно, не хмурься. – Ричард небрежно обнял меня за плечи. – Ты же знаешь, этими злобными шуточками я просто хочу поднять тебе настроение.

Я позволила себе приникнуть к нему на минуту, мне просто нужно было тепло человеческого тела. Этого в последние дни, надо сказать, здорово не хватало.

– Черт знает что творится, – сообщила я Ричарду, – но посмотрел бы ты на мою тетю – она ходит с задранным носом, притворяется, что все у нее чудненько, и как ни в чем не бывало участвует в выставке икебаны в «Мицутане».

– Правильно делает, – заметил Ричард, – а что ей остается? Скрываться гордо в горном ущелье? Если она останется одна, то крыша у нее поедет непременно...

«Бесподобные попугаи» завели макарену, и на танцпол высыпалась целая горсть счастливых барышень, умеющих это танцевать. Кавалеры же, напротив, не торопились, внимательно оглядывая красоток, которые кукольно двигали руками – вверх и вниз – и вертелись вокруг своей оси, демонстрируя упругие прелести. Однако единственным, кто попался на удочку, оказался иностранец – неуклюжий парень со слишком короткой стрижкой, выдающей морского пехотинца в увольнении. Он пробился в самую середину танцующих и принялся выделывать коленца.

– Норие осталась совсем одна. Дядя Хироси все еще в Осаке, а мой кузен Том день и ночь пропадает в больнице. Я пригласила ее пожить со мной, – сказала я Ричарду.

– Да она тебя с ума сведет! – воскликнул он, взяв мои руки в свои и сочувственно поглаживая запястья.

– Она не согласилась. Боится, что наведет на меня прессу... И она права. Том увез тетю домой прямо из универмага «Мицутан». Надеюсь, что они не попали в журналистскую засаду.

– Зато ты, похоже, попала, – заметил Ричард, поглядев на мои запястья, исчерканные мелкими царапинами, оставшимися от работы с бамбуком.

– Нет, это бамбук. Пришлось сегодня потрудиться... А завтра нужно будет вернуться в «Мицутан» и поглядеть, не развалился ли наш шедевр.

– Бедная детка. Зря ты позволяешь своей тете собой помыкать.

– В японской семье мы, младшие, слушаемся старших беспрекословно, – сообщила я ему занудным голосом.

– Никогда бы не позволил родственникам складывать за меня мою икебану, – усмехнулся он, все еще поглаживая мои руки.

– Поэтому твоя кузина Лиля не знает, что ты голубой?

Ричард выронил мои руки, покраснел и молчал до тех пор, пока не вернулся Энрике. Дождавшись нового приятеля, он принялся шептать ему на ухо что-то тайное и сладкое, а я, почувствовав себя лишней, стала озираться вокруг, разглядывая посетителей. И что же я увидела? Кабинку в дальнем углу полутемного зала, на стене кабинки – крючок для одежды, а на крючке – знакомую джинсовую куртку, пестро расшитую всякой всячиной. Никак Че Фуджисава собственной персоной! Он грустно сидел перед огромной тарелкой с рисом и бобами, тянущей не меньше чем на двадцать три сотни иен, задумавшись, вероятно, о судьбах колумбийских бедняков. А еще обзывал нас буржуйками, чертов лицемер. Но то, что я увидела через секунду, заставило меня забыть о дорогой закуске экологичного господина Че – парень поднялся и протянул руку, приветствуя кого-то, с кем собирался нынче пообедать. Этот кто-то – я была в этом уверена – являлся его кровным врагом. Этот кто-то сменил свою корпоративную сбрую на черную футболку и щегольские джинсы – не просто «Ливайз», а винтажные, пятидесятых годов – за такие токийский яппи, не моргнув глазом, выложит семь сотен долларов. Фактуру этой дивной джинсы я могла отличить издалека.