Текст книги "Моя мерзкая фиалка (СИ)"
Автор книги: Марьяша Ришелье
Жанры:
Любовное фэнтези
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 12 страниц)
Глава 11
Глава 11
Внизу, на кухне, тишины не было. Ее разрывали звуки ярости, приглушенные каменными стенами, но оттого не менее свирепые.
Глиняная тарелка, еще теплая от каши, расшиблась о стену с сухим, яростным хрустом. Осколки, похожие на осколки лунного света, рассыпались по полу.
– Чертовы сопливые дуры! – шипел Вейард, не в силах сдержать голос. Он ходил взад-вперед по ограниченному пространству у очага, будто раненый зверь в клетке. – Ревет. Сидит там, привязанная, и ревет. Прямо в мою подушку!
Он видел. Конечно, видел. Как она отвернулась к стене, как тонкие плечи задрожали, как она закусила губу, пытаясь загнать обратно эти дурацкие, беспомощные слезы. Он видел, как она проиграла эту битву со своим телом, и ему захотелось… он сам не знал, чего. Заорать на нее? Прикрикнуть, чтобы заткнулась? Или… нет. Не это. Не это точно.
Но он промолчал. Просто ушел. Потому что что он мог сказать? «Не плачь»? Это звучало бы как насмешка. «Все будет хорошо»? Ложь. Или… извиниться? За то, что привязал? Ни за что. Это было необходимо. Рационально. Спасительно.
Еще один предмет – деревянная кружка – полетел в угол, отскочил и покатился по полу с глухим стуком.
– Что она от меня хочет, а? – он обращался к пустоте, к дышащему пламени, к темным углам, где копилась пыль. – Силой воли не заболевать? Магией слезы вытирать? Я сделал все, что мог! Больше, чем должен был! Крови своей не пожалел, черт бы ее побрал!
Но в этом и была загвоздка. Он пожалел. И не только крови. Он пожалел чего-то другого, какого-то своего внутреннего покоя, своей отстраненности. Он впустил ее не только в башню, но и в свое пространство, в свой график, в свою голову. И теперь этот хрупкий, кашляющий, плачущий комок слабости сидел там, наверху, и тихо разрушал его изнутри.
Он подошел к бойнице, уставился на серый, безнадежный пейзаж за окном. Туман цеплялся за стволы деревьев, как ее пальцы цеплялись за ремни.
«Она боится, – внезапно осенило его. – Не только болезни. Она боится меня. Моей башни. Этой деревни. Своего будущего, которое отправили сюда умирать». Эта мысль пришла не как оправдание, а как еще один повод для раздражения. Еще одна сложность. Еще один груз.
Он повернулся, подошел к лестнице. Поднял голову, прислушиваясь. Плача не было слышно. Только тишина. Такая же тяжелая, как и его собственное настроение.
«Сдохни уже, фиалка, – подумал он с внезапной, бессильной жестокостью. – Избавь меня от этого. От этих слез. От этой… хрупкости».
Но он знал, что это ложь. Он не хотел, чтобы она сдохла. Он хотел, чтобы она перестала быть хрупкой. Стала сильной, ядовитой, колючей – такой, какой была в первый день, когда усмехалась ему в лицо. Чтобы он мог снова злиться на нее по-честному, без этой подковерной тошнотворной жалости.
Собрав остатки самообладания, он налил в новую кружку свежего чаю, положил на блюдце ложку меда (последний, черт возьми, запас, который он приберегал для самых отчаянных случаев). Поднялся наверх.
Она лежала так же, отвернувшись. Но теперь она была неподвижна, лишь легкое движение одеяла выдавало дыхание. Следов слез на щеке он не увидел – она, видимо, успела вытереться.
Он поставил кружку на тумбочку, сел на край кровати. Молчание повисло между ними, густое и неловкое.
– Чай, – наконец буркнул он. – С медом. Не вздумай отказаться, а то волью насильно. И не хнычь. От слез легче не становится, только голова потом болит.
Он ждал ответной колкости, злого шипения. Но она просто медленно повернула голову. Глаза были красными, опухшими, но сухими. И в них не было ненависти. Была усталость. Такая же глубокая, как у него.
– Спасибо, – тихо сказала она. И это одно слово, лишенное всякой язвы, прозвучало для него страшнее любого обвинения.
Он кивнул, резко, и встал.
– Не за что. Просто не хочу, чтобы ты, ко всему прочему, еще и обезвоживанием страдала. Хлопот прибавится.
Он ушел вниз, оставив ее одну с чаем и с этим дурацким, неудобным «спасибо», которое висело в воздухе комнаты, как несмываемое пятно на его репутации черствого эгоиста.
А внизу он подобрал осколки тарелки, проклиная себя уже не за ее слезы, а за свою собственную слабость. За то, что не смог остаться равнодушным. За то, что эта фиолетовая чума пробралась куда-то слишком глубоко.
И хуже всего было то, что, собирая черепки, он уже планировал, какое зелье от головной боли ей приготовить на вечер. На всякий случай.
Глава 12
Глава 12
Крик прозвучал сверху, пронзительный и полный такой яростной, животной потребности, что Вейард чуть не выронил склянку с травяным экстрактом. Голос Алисии, еще слабый, но уже окрепший от злости, прорезал каменную тишину башни:
– Маг! Эй, гадский придурок! Отвяжи меня! Я в туалет хочу! Иначе сам виноват будешь, что твоя драгоценная постель будет испорчена!
Он замер на секунду, мысленно перебирая варианты. Игнорировать – самоубийственно. Пойти и насмехаться – низко, даже для него. Осталось только одно.
С тяжелым вздохом, словно ему предстояло не освободить девушку по естественной надобности, а отправиться на казнь, он побрел наверх.
Она лежала, красная от возмущения и, судя по всему, отчаянного физического дискомфорта. Глаза метали молнии.
– Ну наконец-то! Быстро эти твои прадедовы ремни снимай!
– Тише, фиалка, – проворчал он, приближаясь к изголовью. – Криками нужду не справишь. И угрозы мне не указ. Я тебя и в таком виде вынесу и посажу куда надо. Не сомневайся.
Но руки его, развязывая узел на ее запястье, были удивительно аккуратны и быстры. Он понимал всю унизительность ситуации и не собирался усугублять. По крайней мере, не сильно.
– Руки не дергай, запутаешь, – отчитал он ее, когда она попыталась вырвать руку. – Хочешь, чтобы я ножом резал? Или зубами? У меня, кстати, очень острые клыки, говорят.
Наконец, первая пута была снята. Он перешел к ноге. Алисия уже сидела на кровати, потирая освобожденное запястье, и смотрела на него взглядом, который обещал неминуемую месть.
– Если ты думаешь, что я позволю тебе меня нести… – начала она.
– Не думаю, – перебил он, развязывая последний узел. – Я просто это сделаю. У тебя ноги, как у новорожденного жеребенка, они сейчас подогнутся на третьей ступеньке. А я потом твою разбитую голову еще и зашивать буду. Нет уж.
Он встал перед ней, разворачиваясь спиной.
– Забирайся. На спину. И не души. А то уроню. Сознательно.
Она колебалась секунду, борясь со стыдом и гордостью. Но потребность организма была безжалостным диктатором. Сжав зубы, она обхватила его шею, позволив ему подхватить себя под колени. Он поднял ее без усилия, как связку хвороста, и двинулся к узкой лестнице, ведущей вниз.
– Ты… не смотри, – прошипела она ему в ухо, когда он вынес ее в холодный, крохотный отхожий чулан за кухней, больше похожий на каменный шкаф.
– Не волнуйся, фиалка, вид твоей голой задницы – последнее, о чем я мечтаю в этой жизни, – фыркнул он, ставя ее на ноги и придерживая за локоть, пока она не ухватилась за косяк. – Кричи, когда закончишь. И, эй, – он уже собирался выйти, но обернулся. – Если упадешь и стукнешься, я войду. И увижу гораздо больше, чем ты хочешь. Так что держись.
Дверь захлопнулась. Вейард прислонился к стене рядом, скрестив руки на груди. В голове вертелась одна мысль: «До чего я докатился. Сижу в засаде у сортира, как страж у королевской опочивальни».
Из-за двери доносились сдержанные звуки, затем – слабый стон облегчения. Он закатил глаза к потолку.
Через пару минут раздался робкий стук.
– Готово.
Он открыл дверь. Она стояла, держась за стену, лицо пылало от стыда, но в глазах читалась невероятная благодарность за эту каплю самостоятельности, которую он ей все же позволил.
– Молодец, – процедил он без тени насмешки. – Не упала. Теперь обратно.
Он снова поднял ее на руки, на этот раз она сопротивлялась меньше, просто зажмурилась, не в силах смотреть ему в лицо. Он отнес ее наверх, уложил, и, прежде чем она успела что-то сказать, снова взялся за ремни.
– Эй! – она рванулась. – Я уже не упаду! Я могу сама!
– Можешь, – согласился он, ловко затягивая узел на ее запястье. – Но не будешь. Пока я не решу. Один «подвиг» в день – более чем достаточно. Наслаждайся победой. Теперь у тебя есть целых… – он прикинул, – минут десять, чтобы уснуть с чувством выполненного долга.
Она выругалась, низко и грязно, так, что он даже бровь поднял от уважения.
– О, пополняем словарный запас. Отлично. Завтра повторим, если будешь вести себя хорошо.
Он потушил свечу и направился к выходу.
– И фиалка? – его голос прозвучал из темноты у двери. – В следующий раз просто скажи «Вейард, мне нужно». Кричать и угрожать не обязательно. Я не настолько тупой, чтобы доводить до крайностей. Обычно.
Дверь закрылась. Алисия осталась одна в темноте, привязанная, униженная до невозможности, но… с решенной насущной проблемой. И с новой, странной уверенностью, что этот гадский придурок, несмотря на все свои угрозы и ремни, в самом деле не даст ей ни умереть, ни опозориться сверх необходимого.
И эта уверенность была одновременно невыносимой и… успокаивающей.
Глава 13
Глава 13
Ночь вернула его на его законное место. Башня была его, кровать – его, и даже эта фиалковая помеха на ней – временно его проблема. Спать на холодном полу у очага было ниже его достоинства и, черт возьми, неудобно для спины. Он просто лёг на свой край, отвернувшись к стене, и приказал себе не двигаться.
Он проснулся от того, что на него снова что-то навалилось.
На этот раз не сразу, а постепенно. Сначала легкий вес на ноге. Потом тепло у спины. А затем – полномасштабное вторжение. Она перекинулась через него, как плющ через каменную гряду, прижавшись всем, чем только можно. И, как Вейард с неохотным интересом успел оценить сквозь дремоту, прижиматься там было чем. Мягкие, упругие округлости, по размеру примерно с его ладонь, давили ему в лопатку. А её рука – маленькая, хрупкая, уже не ледяная, а теплая – нашла себе место у него на животе.
Слишком низко. Слишком близко к границе, за которой начиналась территория, где его контроль над ситуацией мог дать трещину.
Он замер, стараясь дышать ровно, изображая сон. В голове роились мысли, одна противоречивее другой. «Опять. Чертова привычка. Или инстинкт. Ищет тепла, как щенок». Но щенки не обладали такими... деталями. И их руки не лежали так опасно близко к пряжке его штанов.
«Оттолкнуть. Просто грубо оттолкнуть и повернуться на другой бок». Но это означало бы разбудить ее. А проснувшись, она начнет либо кричать, либо, что хуже, стыдливо отползать, и этот стыд будет висеть в воздухе до самого утра, отравляя все.
«Лежать. Терпеть. Это всего лишь тело. Теплое, живое, пахнущее травами и чем-то еще, женским... Черт».
Он лежал. Терпел. Её дыхание было ровным, глубоким, без хрипа. Её волосы, уже не пахнущие дорожной пылью, а просто собой – фиалкой и сном – щекотали ему шею. Её рука на его животе была расслабленной, пальцы слегка согнуты. Он сконцентрировался на дыхании, стараясь не думать о том, как мало ткани отделяет ее ладонь от его кожи. Не думать о том, что если он пошевелится, она может проснуться и почувствовать... реакцию. Которая, к его величайшему раздражению, уже начинала проявляться, вопреки всем приказам, отданным собственному телу.
«Это биология, – яростно убеждал он себя. – Простая физиология. Тепло, близость, женские формы. Ничего личного. Особенно к этой фиалковой катастрофе».
Но тело не слушало доводов разума. Оно реагировало на теплый вес на себе, на доверчивую (хоть и неосознанную) близость.
Медленно, с величайшей осторожностью, он поднял свою руку, лежавшую поверх одеяла. Не для того, чтобы обнять. Нет. Чтобы... переложить. Аккуратно, как бомбу с часовым механизмом, он взял ее запястье и передвинул ее руку выше, на свою грудь, подальше от опасной зоны. Пальцы ее руки были мягкими, безвольными во сне.
Она что-то промычала, прижалась сильнее, и ее нога перекинулась через его бедро, закрепив его в этом плену еще надежнее.
Вейард закрыл глаза и издал едва слышный, страдальческий стон. Не нарушая осторожности, он попытался слегка отодвинуться, но кровать была большой, а она, казалось, занимала все пространство, как расползающееся фиалковое пятно.
В итоге он сдался. Стоически. Он остался лежать на боку, прикованный к месту ее теплом и весом, глядя в темноту перед собой и думая о самых отвлеченных, самых несексуальных вещах, какие только мог придумать. О составе глины для новых ловушек. О ядовитых свойствах болотной жимолости. О том, как отмыть медвежью шкуру от пятен.
И так, в этой нелепой, напряженной позе, между сном и явью, он и пролежал до тех пор, пока первые скупые лучи утреннего света не начали пробиваться сквозь щели ставней. Только тогда, убедившись, что ее дыхание все так же ровно, он осторожно, миллиметр за миллиметром, выскользнул из-под ее объятий, как солдат из вражеской засады.
Стоя у окна и глядя на просыпающийся лес, он чувствовал странную пустоту там, где еще минуту назад было ее тепло. И еще более странное, совершенно недопустимое желание – чтобы это нелепое, неудобное, абсолютно неприемлемое перемирие тел длилось чуть дольше.
Глава 14
Глава 14
Ее голос прозвучал утром не как просьба, а как ультиматум. Твердый, без тени прошлой слабости, отточенный за дни молчаливого лежания и наблюдения.
– Маг! Отвяжи меня! Я уже здорова! Я уйду куда-нибудь. Где буду жить. Не тут...
Вейард, стоявший у очага и помешивающий очередное варево, замер на секунду. Потом медленно поднял глаза по лестнице, хотя видеть ее не мог.
– А где?! – крикнул он в ответ, и его голос прозвучал не зло, а с ледяной, циничной логикой. – Опять на улице? В сарай? Или выгонишь медведя из его берлоги и будешь делить с ним шкуру? Там, кстати, тоже холодно и пахнет зверем. Но тебе, видимо, нравится.
Он услышал, как она дернула ремни, заставляя кровать жалобно скрипнуть.
– Ты тоже выгнал! – в ее голосе прорвалась обида, острая, как стекло. – И я уйду! Мне твоя... твоя жалость не нужна! Можешь дальше водить сюда своих девиц, я мешать не буду! Меня работать прислали, а не спать в постели мага!
Последние слова она выкрикнула, и в них прозвучала вся горечь унижения, все дни беспомощности, вся ярость на саму себя и на него.
Вейард бросил ложку в котелок, и она звякнула о край. Поднялся наверх тяжелыми, решительными шагами.
Она сидела на кровати, прямая, как струна, несмотря на привязь. Щеки горели, но уже не от жара, а от гнева. Глаза, яркие и ненавидящие, уставились на него.
Он подошел, остановился в двух шагах, скрестив руки на груди.
– Жалость? – повторил он, и на его губах появилась кривая, безрадостная усмешка. – Ты думаешь, я тебя от смерти откачивал, кормил, поил и слушал твой храп из жалости? О, фиалка. Как ты заблуждаешься.
Он сделал шаг ближе, навис над ней.
– Жалость – это для слабаков. Для тех, у кого есть лишние эмоции. У меня их нет. Ты была инвестицией. Потраченными ресурсами – моей кровью, моим временем, моим спокойствием. И я не собираюсь позволять своей инвестиции сбежать и сдохнуть в первом же сугробе, не отдав мне все с процентами.
Она открыла рот, чтобы возразить, но он ее перебил.
– «Работать прислали». Отлично. Прекрасно. – Он кивнул, разворачиваясь к окну. – Лесная нечисть никуда не делась. Проблемы в деревне тоже. Работы – выше крыши. Но для работы нужны силы. И хотя бы базовое понимание, где у тебя зад, а где – голова. Которого у тебя, как я успел заметить, пока что ноль.
Он повернулся к ней, и его взгляд стал жестким, деловым.
– Так что вот мое предложение, Стормвелл. Ты остаешься. Не из жалости. А потому что ты мне должна. Отрабатываешь свой долг – помогаешь мне с тем, с чем я скажу. Учишься не падать в обморок при виде каждой твари. А я... – он сделал паузу, – я перестаю привязывать тебя к кровати. Дам тебе комнату. Вернее, чердак. Он холодный, пыльный и полон пауков, но это будет твое. И твою «работу» ты начнешь. Как только я решу, что ты не свалишься замертво после первого же заклинания.
Он видел, как в ее глазах идет борьба. Гордость кричала «уйди!». Разум, исподволь, признавал правоту его слов. А тело, наверняка, с тоской вспоминало тепло его кровати и регулярную еду.
– А твои... девицы? – выдохнула она, но уже без прежнего надрыва, скорее с вымученным равнодушием.
– Мои «девицы», – он произнес это слово с легким отвращением, – это мои проблемы. Которые, кстати, благодаря твоему появлению, почти сошли на нет. Так что можешь не волноваться, твой сон никто не потревожит. Разве что ты сама опять решишь на кого-нибудь заползти.
Он ждал. Она смотрела в пол, сжимая и разжимая кулаки. Наконец, кивнула. Один раз. Резко.
– Ладно. Но это... контракт. Рабочий. Без всякой там...
– Без всякой там жалости, – закончил он за нее. – Чисто бизнес. Ты – мой временный подмастерье. Я – твой... работодатель. И босс. С правом уволить тебя в лес на съедение, если ты окажешься бесполезной.
Он подошел к кровати и начал развязывать ремни. Его пальцы были быстрыми и безличными.
– Первое рабочее задание, – сказал он, снимая последнюю путу. – Дойти до кухни своими ногами. Не упасть. И съесть завтрак. Не пролив. Потом покажу тебе твой чердак. И начнем, наконец, ту самую работу, за которой тебя сюда послали. Готовься, фиалка. Отдых кончился.
Она потерла освобожденные запястья, ее взгляд был серьезным, почти вызовом.
– Не фиалка. Алисия.
Он замер на мгновение, потом фыркнул.
– Как скажешь, Алисия. Но если провалишь первое же задание, снова станешь «фиалкой». И вернешься на ремни. Это входит в условия контракта.
Он вышел, оставив дверь открытой. Она сидела на краю кровати, чувствуя странную смесь облегчения и новой, более сложной несвободы. Она была больше не пленницей. Теперь она – должник. И что-то подсказывало ей, что отработать этот долг перед темным магом Вейардом будет куда сложнее, чем просто выжить.
Глава 15
Глава 15
Черт.
Слово повисло в ледяном воздухе чердака, стало видимым, как его дыхание. Вейард стоял посреди этого царства запустения и смотрел на все это глазами не хозяина, выкинувшего хлам, а... того, кого только что приговорил.
Холод. Не просто прохлада, а пронизывающий, сырой холод, впитывающийся в кости, тот самый, что убивает медленно и верно. Пыль, лежащая вековым саваном на разбитых сундуках, сломанных стульях и грудах непонятного тряпья. Грязь, вмерзшая в щели между половицами. И снова холод, пробирающийся сквозь тонкие стены и дырявую крышу, из-под которой виднелось серое, безжалостное небо.
Для нее. Для той, что еще вчера дышала хрипом и выплевывала легкие в его теплой, пропитанной дымом и травами спальне... это была бы смерть. Не героическая в бою, а быстрая, жестокая, тупая и болезненная. Возврат в самое начало. В сарай. Только хуже.
Мысль о том, что она выживет здесь, была не просто наивной – она была преступной. Он представлял ее здесь: ту же дрожь, те же посиневшие губы, тот же кашель, возвращающийся с утроенной силой. И на этот раз никаких ремней, чтобы удержать от глупостей. Никакого тепла его тела рядом. Просто медленное угасание в пыли.
Он выругался снова, тише, но с той же яростью, что и тогда, когда разбил тарелку. На кого? На себя. На свою тупость. На то, что попытался быть "справедливым" и "деловым", когда вся ситуация изначально была абсурдной.
"Контракт". "Подмастерье". Какая чушь. Она не подмастерье. Она – пациент, который едва вышел из кризиса. И он – лекарь, который чуть не угробил своего больного, решив, что тот уже достаточно здоров, чтобы спать в чулане для прокаженных.
Он грузно спустился по шаткой лестнице обратно в главный зал. Она сидела у стола, осторожно, как дикий зверек, доедая тарелку похлебки. На ней был его старый, слишком большой для нее свитер, рукава закатаны. Выглядела она хрупкой, но уже не призрачной. И когда она подняла на него глаза, в них не было прежней ненависти – лишь настороженное ожидание.
– Что? – спросила она, заметив, вероятно, выражение его лица.
Вейард прошелся рукой по волосам, взъерошивая их.
– План изменился, – выпалил он, не глядя на нее.
– Почему? – ее голос стал жестче. – Ты передумал? Решил, что я все равно сбегу?
– Чердак не подходит, – сказал он, отрезая. – Там... нестабильная магическая аномалия. Остатки старой защиты. Может сработать непредсказуемо. На новичка – тем более.
Она прищурилась.
– Ты врешь.
– Возможно, – он пожал плечами, намеренно демонстрируя безразличие. – Но рисковать я не собираюсь. Ты моя инвестиция, помнишь? Не могу позволить, чтобы тебя скрутило судорогами от резонанса чужой магии. Хлопот прибавится.
Она молчала, изучая его. Он выдержал ее взгляд, не мигая.
– Так где же я буду... работать и жить? – произнесла она последнее слово с легким сарказмом.
Вейард махнул рукой в сторону лестницы на второй этаж.
– В моей спальне. А работать в смежной комнате, там кабинет. Там есть диван. Жесткий, неудобный, но теплый. И дверь, которую можно закрыть. – Он сделал паузу, глядя куда-то поверх ее головы. – Это временно. Пока не разберусь с аномалией на чердаке. И пока не убежусь, что ты не свалишься в первую же ночь.
Он увидел, как по ее лицу пробежала волна эмоций: облегчение, тут же задавленное подозрением, а затем – понимание. Она поняла. Поняла, что чердак – это смерть, и он это знает. И это "временное" решение – его капитуляция. Его нежелание, даже под маской цинизма, отправлять ее на погибель.
Она медленно кивнула.
– Хорошо. Кабинет. – Потом добавила, уже почти беззлобно: – А твои... ночные визиты?
– Ограничатся моей половиной спальни, – сухо пообещал он. – Если, конечно, ты снова не решишь провести разведку боем на моей территории. В таком случае оговорюсь – я буду защищаться.
На ее губах дрогнуло что-то, почти похожее на улыбку. Сейчас же погасло.
– Договорились, – сказала она. – Покажешь кабинет?
Он кивнул и повел ее наверх, чувствуя себя не победителем, выторговавшим выгодные условия, а дураком, который только что официально признал, что эта фиалковая катастрофа прочно и, видимо, надолго встроилась в его жизнь. На своих условиях. Которые, как он начинал подозревать, определял не он, а ее упрямое, хрупкое, едва не угасшее пламя жизни, которое он сам же и раздул.




























