444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Марьяша Ришелье » Моя мерзкая фиалка (СИ) » Текст книги (страница 1)
Моя мерзкая фиалка (СИ)
  • Текст добавлен: 5 ноября 2026, 10:30

Текст книги "Моя мерзкая фиалка (СИ)"


Автор книги: Марьяша Ришелье



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 12 страниц)

Моя мерзкая фиалка

Глава 1

Дым от горевшей полыни вился ленивыми змейками, цепляясь за низкие балки потолка. Вейард разминал пальцами комок застывшей глины, слушая, как за окном февральский ветер гонит последний грязный снег по мерзлой земле. Вечер был тихий, скучный, и даже лес молчал – плохой знак. Значит, твари копят силы.

Он уже подумывал спуститься в погреб за бутылкой той едкой настойки, которую ему приносила в прошлом месяце Мирель (в обмен на зелье от веснушек для дочки), когда уловил скрип ступенек на внешней лестнице. Не тяжелый, топочущий шаг мужчины, идущего с жалобой или угрозой, а легкий, стыдливо-спешный. Женский.

Вейард вздохнул, отложил глину. Снова.

Дверь, массивная дубовая плита, испещренная не столько рунами, сколько царапинами от топоров и кос пару десятков лет назад, приоткрылась без стука.

– Входи, Лора, – сказал он, не оборачиваясь. – Твой Якоб снова на лесозаготовке до темна?

В щель проскользнула женская фигура, запахло хлебной закваской и страхом.

– Как ты... – начала она.

– Чувствую запах твоего мыла. Деготь и ромашка. И шаги твои как у испуганной лани, – он наконец повернулся, облокотившись о стол. – Чего? Очередной приворот? Или Якоб опять задел, хочешь зелье на импотенцию? Предупреждаю, последнее действует безотказно.

Лора, румяная, полная, еще молодая, покраснела так, что даже шея под платком стала свекольной. Она прижимала к груди узелок.

– Нет... то есть да. Но не приворот. У меня... живот болит. Ужасно. Месяц уже. Старая Марта говорит, киста.

Вейард прищурился. Лора не смотрела ему в глаза, а ее взгляд скользнул по кровати у дальней стены – широкой, темной, покрытой медвежьей шкурой.

– Кисту можно вылечить. Но не за пять минут, – сказал он медленно, нарочито глядя на нее. – Требует диагностики. Контакта. И времени.

Она проглотила комок, кивнула, делая шаг вперед.

– Я... я знаю. Я готова. Якоб до зари.

Так оно и было. Всегда так. Они приходили ночью, с мнимыми болячками, за приворотами и отворотами, с благодарностями за старые услуги. И всегда их взгляды тянулись к этой проклятой кровати, будто она была алтарем, на котором можно было совершить обряд искупления собственной скучной, пропахшей навозом и потом жизни. Он был для них темной сказкой. Опасной конфеткой, которую хочется лизнуть. Рыжий черт из башни на отшибе.

Он взял у нее узелок (там оказался свежий хлеб, сало и, о боги, вышитая сова на тряпочке – сувенир), и провел ее к стеллажу со склянками. Его пальцы скользнули по холодному стеклу, нашел нужное – мутновато-зеленоватую настойку на кореньях.

– По три капли в воду на ночь. Месяц. Боль уйдет, – сказал он, вкладывая склянку в ее потные ладони. Его пальцы коснулись ее кожи, и она вздрогнула, как от удара током.

– Спасибо, лорд маг... – прошептала она.

– Вейард. Я не лорд. Просто Вейард.

– Вейард... – она произнесла его имя, как священное слово, и в ее глазах вспыхнул уже знакомый ему огонек – смесь страха, благодарности и голода. Он видел, как она колеблется: броситься к нему или бежать.

Он спас ее от выбора, повернувшись спиной.

– Иди, Лора. Пока Якоб не вернулся. И передай Марте, что ее настойка от ревматизма готова. Пусть пришлет внука.

Он слышал, как она постояла еще мгновение, как ее дыхание сперлось, а потом – быстрые шаги к двери, скрип петли и холодный поток воздуха. Она ушла.

Вейард бросил хлеб на стол, сало – коптиться над очагом, а тряпичную сову сунул в ящик, где уже лежала целая коллекция таких же дурацких подношений: браслетики, платочки, деревянные фигурки. Его личный «налог» с деревни Глухомани.

Деревня. Сборище трусов, лицемеров и идиотов. Мужчины – бородатые, крепкие, тупые как гранит, ненавидели его лютой ненавистью. За то, что он не пашет, не сеет, а живет в их каменной башне (которая стояла здесь еще до того, как их прадеды пришли сюда с топорами). За то, что он красив (они говорили «бесовской красой обличён»). За то, что их женщины вздыхают, глядя на его башню. Они боялись его магии, но боялись еще больше, если бы он ушел. Кто бы тогда отваживал вурдалаков от стад? Кто лечил от укусов лесной гады? Кто, в конце концов, был их универсальным громоотводом для всех бед? «Это всё из-за него, темного! Накаркал!» – легче было винить его, чем признать, что живут они на краю проклятого леса по своей же глупости.

Женщины... они были и проще, и сложнее. Они видели в нем избавление. От скуки, от грубых лап мужей, от тоскливой рутины. Он был для них окном в другой мир – мир опасности, тайны, запретной страсти. Они платили ему едой, тканями, а некоторые – и своими ночами. Он брал, но без особой радости. Это была сделка. Он дает им иллюзию прикосновения к чему-то большему, они дают ему... ну, хотя бы не чувствовать себя совсем уж зверем в каменной берлоге.

И все это хрупкое равновесие держалось на страхе и нужде. Они его боялись. Боялись его молчаливого гнева, его странных глаз (один, говорят, видел душу насквозь), его связи с лесом. Если бы не этот страх, его бы давно ночью подкараулили, избили, а может, и сожгли на радость всему честному люду. Но они знали: тронешь мага – и свою корову утром найдешь высушенной до косточки, а забор сгниет за ночь. Или жена признается во сне в чем-то таком, о чем лучше не знать.

Он подошел к узкому окну, вмурованному в стену толщиной в два его роста. Внизу, среди убогих домиков с дымящимися трубами, мелькнул огонек – фонарь на телеге. Чужой фонарь. Не деревенский.

Вейард нахмурился. Чужаки были редкостью. Купцы раз в сезон, иногда сборщики податей, которых он умело «отваживал» наложением на них кратковременной дизентерии.

Но эта телега была легковая. И фонарь горел ровным, белым светом – городская магия, дешевый кристалл. Он почувствовал легкое щемящее раздражение в груди. Нежданные гости редко несли что-то хорошее.

Спустя полчаса в дверь постучали. Не как Лора, а громко, нагло, три четких удара. Мужской голос из таверны прокричал снизу: «Эй, колдун! Для тебя посылка из города приехала! Человек с телегой сказывает, практикант!»

Практикант.

Вейард замер. Потом медленно, с тихим скрипом сжал кулаки. Из города. Прислали. Значит, в Совете Магов наконец-то додумались, что «проблемы Глухомани» – это удобная мусорная яма, куда можно сплавить неудачника. Кого-то, кто перешёл им дорогу. Кого-то, от кого хотели избавиться под благовидным предлогом «разобраться с нечистью».

Его башня. Его лес. Его гребаное царство одиночества и мелких сделок. И вот теперь сюда пришлют какого-то выскочку-недоучку, щенка в мантии, который будет путаться под ногами, задавать дурацкие вопросы и своими городскими замашками разрушать и без того шаткий баланс со всей этой деревенской сворой.

Ярость, горячая и горькая, подкатила к горлу. Он ненавидел помехи. Ненавидел, когда в его берлогу лезут без спроса.

Он распахнул дверь, чтобы встретить незваного гостя в полный рост, в своей, как он знал, наиболее устрашающей ипостаси – полураздетый, в низко сидящих штанах, с глиняной пылью на руках и со взглядом, который, как он надеялся, прогонит любого практиканта обратно в город через три минуты после прибытия.

На пороге, под ледяным ветром, стояла она.

Не «он», а «она». Девица. Фиолетовые, будто пропитанные чаротравой, кудри, собранные в небрежный, дерзкий пучок. Чёрные, практичные штаны, рубашка, длинный плащ. И на лице – не страх, не благоговение, а усмешка. Самая наглая, язвительная усмешка, которую он видел за последние десять лет.

– Лорд маг Вейард, полагаю? – голос был низковатым для женщины, хрипловатым от дороги и полным откровенной насмешки. – Вам конверт. Меня зовут Алисия Стормвелл. Ваша... новая проблема.

Она протянула пергамент с печатью Совета. Вейард не взял его. Он смотрел на ее фиолетовые волосы, на этот вызов в глазах, и понимал – равновесие только что рухнуло. И этот крах пришел в самых дерзких, самых неуместных и, черт побери, самых привлекательных чертах.

Вот и началось, – подумал он с горьким предвкушением. Конец тишине. Конец скуке. Начало войны.

Глава 2

Глава 2

Он не взял пергамент. Пусть висит в воздухе между ними, этот дурацкий символ власти, до которой тут, в лесу, как до луны.

– Бумага-то, может, и настоящая, – проговорил он, переведя взгляд с конверта на ее лицо. Ему понравилось, как ветер тут же принялся трепать ее непослушные фиалковые пряди, выбившиеся из пучка. Хорошо. Пусть мерзнет. – Но она не дает тебе права требовать пустить тебя в мою башню. В мой дом.

Он сделал маленькую паузу, давая словам вмерзнуть в нее, как иголки февральского дождя.

– И я, знаешь ли, сомневаюсь, что ты можешь предложить мне что-то в обмен на кров, еду и мое испорченное настроение. Золото даже не предлагай. Оно мне не надо. – Он окинул ее медленным, оценивающим взглядом, с ног до головы, намеренно задерживаясь на очевидных местах. Взгляд был не похотливый, а скорее... скучающе-аналитический. – Тело? Ну, так себе товар. Да еще и с таким диким цветом волос. Скажи честно, алхимический котел взорвался или это осознанный протест против хорошего вкуса?

Ее усмешка не пропала, лишь стала чуть более острой. Но он поймал мгновенное сужение зрачков. Задел. Отлично.

– Так что вот мой совет, практикантка Стормвелл, – он произнес это слово так, будто это было ругательство. – Сваливай. Можешь спать где хочешь. В сарае у трактирщика, если он не побоится гнева своего стада. Или в лесу. Много романтики, свежий воздух.

Он сделал шаг назад, готовясь захлопнуть дверь, но добавил на прощание, с ледяной, почти дружеской заботой:

– И учти. Если к утру я найду твой сожранный труп где-нибудь на опушке, я буду делать вид, что никакой практикант сюда не приезжал. И знать не знаю никаких фиолетовых девиц. Лес, понимаешь ли, ненасытный. И бумажки не читает.

Дверь захлопнулась с глухим, окончательным стуком. Он прислонился к теплому с внутренней стороны дубу, прислушиваясь.

Тишина. Ни возмущенного крика, ни стука в дверь. Лишь завывание ветра.

«Упрямая», – мелькнуло у него в голове с раздражением. Большинство бы уже заныли или затопали ногами.

Через минуту он все же не выдержал, подошел к узкой бойнице рядом с дверью, прикрытой снаружи резным камнем. Еле заметная щель позволяла видеть, не будучи увиденным.

Она стояла там же. Не двигалась. Конверт она сунула за пояс. Руки в тонких черных перчатках были уперты в бока. Голова слегка наклонена. Он видел ее профиль: прямой нос, подбородок, выставленный вперед с дурацким упрямством. Она смотрела не на дверь, а в сторону, на покосившийся сарайчик, что стоял в двадцати шагах от башни. Бывшая конюшня, давным-давно. Теперь там хранился хлам, который даже деревня не хотела забирать. Крыша протекала, стены косились.

«Ну, давай, – с каким-то злорадным ожиданием думал он. – Беги в деревню просить пощады. Посмотрим, как тебя примут».

Но Алисия Стормвелл не пошла в деревню. Она резко выдохнула, и из ее рта вырвалось белое облачко пара, похожее на дымок от вздоха дракона. Затем она решительно направилась к сараю.

«Не может быть», – прошептал Вейард про себя, наблюдая, как она пинает дряхлую дверь. Дверь, прогнившая насквозь, с треском поддалась.

Он простоял у бойницы еще десять минут. Из сарая доносились звуки: шуршание, скрежет, грохот падающего чего-то деревянного. Потом наступила тишина, а затем... замерцал свет. Не желтый, неровный свет факела или свечи. А ровное, холодноватое, голубоватое сияние.

Магический свет. Кристалл или шар. Дешевый городской ширпотреб, но все же.

Он отодвинулся от стены, чувствуя, как раздражение в нем закипает с новой силой. Она не ушла. Она засела в его развалюхе. Как паршивый еж в стогу. Теперь у него под боком будет маячить это фиолетовое, наглое, светящееся недоразумение.

Он грузно опустился на стул у очага. Пламя отражалось в его глазах, но не грело изнутри. Он думал о том, что завтра. Завтра деревня узнает. И мужики, которые ненавидели его, теперь получат новый объект для ненависти – чужую, городскую, да еще и магичку. И им будет плевать, что она тут «по бумажке». Они увидят в ней его сообщницу, его подручную. Или, что еще хуже, решат, что она его слабость. Точка, куда можно ударить.

А женщины... они увидят в ней конкурентку. Молодую, дерзкую, с магией. Они не станут ей помогать. Они будут злорадствовать, когда она споткнется.

Он налил себе той самой едкой настойки, что принесла Мирель, и выпил залпом. Жидкость обожгла горло, но ясности не принесла.

«Прислали проблему. Яркую, фиолетовую, пахнущую городской пылью и высокомерием проблему».

За окном голубоватый свет в сарае все не гас. Как маяк глупости.

Вейард понял, что тишина его башни, та самая, тягучая, знакомая, полная лишь шорохов пламени и скрипа камня, – эта тишина только что кончилась. И кончилась она не с воем лесной твари, а с тихим, упрямым шуршанием фиалковых волос по гнилой соломе в двадцати шагах от его порога.

Он потушил свечу и лег в холодную, широкую постель. Шкура медведя пахла пылью и одиночеством. Последним одиночеством.

«Выживешь до утра, фиалка, – подумал он, глядя в темноту потолка, где плелась паутина из теней. – А там посмотрим. Может, и вправду лес сожрет. Избавит от хлопот».

Но почему-то эта мысль не принесла ему привычного облегчения. Лишь острое, колючее предчувствие, что сожрать ее лесу он уже не даст. Потому что это была бы слишком легкая смерть. И слишком большая победа для всех тех, кто ее сюда послал.

Его война только что обрела нового солдата. Нежеланного, раздражающего, но теперь уже своего. И Вейард всегда ненавидел, когда трогали то, что он, даже против воли, начал считать своим.

Глава 3

Глава 3

Утро в Глухомани было не светом, а разведением серых тонов. Туман, густой, как похлебка, лип к земле и стенам башни. Солнца не было видно, лишь где-то наверху мутное просветление. Вейард вышел, чтобы проверить ловушки на границе с лесом, и сам не понял, что ноги понесли его к сараю.

Мерзлая дверь поддалась с ледяным скрежетом. Внутри было, пожалуй, холоднее, чем снаружи. Воздух стоял мертвый, сырой, пахнущий гнилым сеном и плесенью. Из его рта вырвалось облачко пара. Он замер, вглядываясь в полумрак.

В углу, на голых досках, сваленных в подобие настила, лежал комок, замотанный в черный дорожный плащ. Комок мелко и часто дрожал. Рядом на ящике тускло, как гнилушка, светился её магический шар. Он давал жалкий синеватый отсвет, но тепла от него не исходило ни капли. Безделушка с городской барахолки, хороша для чтения в постели, но не для выживания в промерзлой развалюхе.

– Черт возьми, совсем спятила? – пронеслось у него в голове с яростным недоумением. – Почему к людям не ушла? В таверну, в хлев, к черту на кулички!

Комок пошевелился. Раздалось глухое, жалобное: «Апчхи!». Плащ сполз, открыв бледное, почти синеватое от холода лицо. Фиолетовые волосы слиплись, ресницы покрылись инеем. Она смотрела на него широко раскрытыми, невидящими от стужи глазами. Зубы выбивали дробь.

– Н-н-не п-пустили... – выдохнула она, и слова висели в воздухе ледяными кристалликами. – К т-тебе в-выг-гнали...

Ее трясло так, что, казалось, вот-вот рассыпятся кости. Вейард почувствовал, как внутри него что-то надрывается – не жалость, нет. Скорее бешенство. Бешенство на ее глупость, на деревенских ублюдков, на всю эту ситуацию.

– Значит, в дверь мою надо было ломиться и орать, хоть матом! – прорычал он, шагая внутрь. Холод сарая обжег его легкие. – Или в их дома! И карами магическими угрожать! Тут народ дикий, но пугливый, как зайцы!

Он стоял над ней, огромный и разгневанный в полумраке.

– Хотя могли на вилы поднять и на костер, – продолжил он, но уже без прежней ярости, сквозь зубы. – Но, черт возьми, на костре хоть тепло! Чтобы тебя леший драл в аду, а не замерзала тут, как последняя дурочка!

Она сжалась еще сильнее, попыталась что-то сказать, но лишь скрипнула зубами. Потом пробормотала, почти неслышно, но он поймал:

– П-пусть т-тебя д-дерет... т-тоже мне... маг... е-ещё и т-тёмный...

Эти слова, выжатые из последних сил, полные презрения и полного крушения иллюзий, добили его. Он не выдержал. С громким ругательством, от которого, казалось, задрожали стены сарая, Вейард наклонился, схватил ее вместе с плащом и поднял на руки. Она была легкой, почти невесомой, и холод ее тела просочился даже сквозь его одежду.

– Молчи! – рявкнул он, когда она слабо попыталась вырваться. – Если еще слово скажешь, выкину в сугроб и зарою!

Он вынес ее из сарая, пнул дверь, и она с грохотом захлопнулась. Несмотря на туман и холод, неся эту ледяную, дрожащую ношу, он почувствовал дикое, нелепое облегчение. Принятое решение – даже если это решение подобрать назойливого, промерзшего и абсолютно несносного щенка – согревало больше, чем любое зелье.

Он вошёл в башню, пнул дверь ногой, пронес ее через главный зал прямо к очагу. Уронил в кресло, обитое потрескавшейся кожей, которое стояло так близко к огню, что иногда на нем запекались крошки.

– Не двигайся, – бросил он ей, уже срываясь с места.

Он не стал колдовать. Колдовство было слишком личным, слишком интимным для такого. Он действовал с яростной, практичной скоростью. Схватил грубое, но толстое шерстяное одеяло с сундука, швырнул его на нее. Потом налил в жестяную кружку крепкого, почти кипящего травяного отвара, который всегда стоял на краю очага.

– Пей. Медленно. Обожжешься – сама виновата.

Он сунул кружку ей в окоченевшие пальцы, наблюдая, как она беспомощно пытается их согнуть. Ругнувшись еще раз, он сел на корточки перед ней, взял ее руки вместе с кружкой в свои и поднес к ее рту.

– Глотай. И не смотри на меня так, будто я тебя сейчас съем. Ты пока что даже на завтрак не годишься – одна кожа да кости, да еще и перемороженные.

Пар от напитка ударил ей в лицо. Она сделала первый, осторожный глоток. Потом второй. Цвет, медленно, мучительно, начал возвращаться на ее щеки. Дрожь не прекратилась, но стала уже не такой частой, мелкой, а более глубокой, судорожной.

Вейард отвернулся, встал, подбросил в огонь полено. Оно треснуло, выбросив сноп искр.

Вот и все. Пустил чертову фиалку в дом. Теперь она сядет мне на шею. Или сдохнет от воспаления легких прямо на моем полу. И то, и другое – головная боль.

Но, глядя в огонь, он поймал себя на мысли, что предпочитает видеть ее тут, у своего очага, живой и злющей, чем там, в сарае, синей и бездыханной. Потому что ее смерть была бы его поражением. А Вейард ненавидел проигрывать. Особенно в своем же лесу.

Глава 4

Глава 4

Он ушел в лес, хлопнув дверью так, что с полки слетела склянка с чем-то не особо важным. Его последними словами, брошенными через плечо, были:

– Не сдохни тут, пока меня нет. И не вздумай лазить по полкам. Если помрешь или, что хуже, что-то натворишь в моей башне, я твой призрак привяжу к отхожей яме на краю деревни. Будешь пугать мужиков, когда те по нужде идут. Вечность вонью маяться – славная перспектива, а?

Лес принял его как своего. Туман здесь был не пассивным одеялом, а живой, враждебной субстанцией, цеплявшейся за ветви когтями из инея. Проверка ловушек была делом привычным, почти медитативным. Но сегодня медитация не задалась. В голове, вместо привычного тактического анализа троп и следов, крутился образ: синеватое лицо, фиолетовые ресницы в инее, жалкий свет шара-гнилушки. И ее слова: «Пусть тебя дерет».

Не страх. Не мольба. Презрение. Даже на пороге обморожения.

«Глупая, упрямая, городская...»

Он с особой жестокостью сорвал паутину с одной из сигнальных нитей, ведущих в чащобу. Паук, размером с монету, кубарем полетел в мох.

«Маг, черт возьми. Недоучка. С такими волосами. Должна была сломаться. Должна была плакать. Просить.»

Но она не просила. Она замерзала, и слала его ко всем чертям. В каком-то извращенном смысле это… внушало уважение. Минимальное. Микроскопическое.

Он вернулся раньше, чем планировал. Туман не рассеялся, день так и не наступил, оставаясь в унылой серой стагнации.

Дверь башни открылась с тихим скрипом. Тепло и запах дыма ударили в лицо. И сразу – звук. Не тишина, не мирное потрескивание поленьев.

Хрип.

Глухой, надрывный, с булькающим подтекстом. Звук, который резанул по нервам острее, чем крик вурдалака.

Вейард замер на пороге.

Она лежала у камина, сбившись в комок под одеялом. Не в кресле, а прямо на полу, на медвежьей шкуре. Ее лицо, обращенное к огню, было бледным, нездорово-прозрачным. Щеки горели неестественным румянцем. Рот был приоткрыт, и с каждым вдохом этот ужасный, хрипящий, свистящий звук разрывал тишину башни. Она дышала так, будто в груди у нее сидел демон с наждачной бумагой и методично скреб ей легкие изнутри. Каждый выдох заканчивался коротким, слабым кашлем – беззвучным, потому что силы не хватало.

Он стоял и смотрел. Смотрел, как ее худые плечи вздрагивают в такт этому страшному дыханию. Смотрел, как пальцы, высунувшиеся из-под одеяла, судорожно сжимались в кулаки даже во сне. От боли. От холода, который уже проник внутрь и теперь выжигал ее изнутри.

Мысль, холодная и четкая, пронзила весь его гнев и раздражение:

«Вот-вот сдохнет. Прямо на моем ковре».

Не в лесу, не в сарае. Здесь. У его огня. После того, как он ее принес. После того, как дал ей тепло и питье.

Это будет выглядеть так, будто он ее добил. Будто темный маг погубил присланную из города девицу. Деревня возликует. Совет пришлет уже не практиканта, а дознавателей с очищающим огнем. И все из-за этой… этой…

Он медленно подошел, опустился на колени рядом. Прислушался. Дыхание было не просто хрипящим. Оно клокотало. Воспаление легких. И не начальное. То, что он слышал, было уже глубоким, опасным процессом. От холода, от сырости, от стресса. Тело городского щенка, не готовое к здешней мерзости.

– Дура, – прошептал он, но в его голосе не было злости. Была усталая, почти отчаянная ярость. – Совсем дура. Надо было орать. Надо было ломиться. Надо было…

Он провел рукой по своему лицу. Потом резко встал.

Угрожать сделать призраком – это одно. Смотреть, как живой человек, пусть и самый раздражающий во всем королевстве, пытается выдохнуть последний воздух у тебя на полу – это совсем другое.

«Тепло и травы не помогут. Нужна магия. Сильная. И рискованная».

Он задул все свечи, кроме одной. Достал из потайного отделения в полу ящик с инструментами, которые не использовал годами – обсидиановый нож, серебряную чашу, пучки высушенных, ядовито-черных трав, которые росли только на болотах за лесом. Магия крови и земли. Темная, грязная, но действенная. Та, что залечивала раны, нанесенные не сталью, а гниением и холодом.

Он вернулся к ней, расстелил на полу кусок черного полотна, разложил инструменты.

– Послушай, фиалка, – сказал он тихо, зная, что она не слышит. – То, что я сейчас сделаю… это не подарок. Это долг. И долг придется отрабатывать. До последнего вздоха. Поняла?

Она в ответ лишь хрипло вдохнула, и в горле у нее что-то клокотнуло.

Вейард вздохнул. И начал.

Он разрезал себе ладонь обсидиановым лезвием, капнул темной, почти черной кровью в серебряную чашу. Добавил толченые травы, шепча слова, от которых воздух в башне стал густым и тяжелым. Потом аккуратно, с неожиданной для его грубых рук нежностью, приподнял ее голову.

– Проглоти, зараза. И выживи. А то я тебя и правда к отхожей яме привяжу.

И он влил ей в горло густой, дымящийся отвар, пахнущий железом, сырой землей и смертью, которая дает шанс на жизнь.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю