Текст книги "Американец, или очень скрытный джентльмен"

Автор книги: Мартин Бут

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 22 страниц)

Синьора Праска сильно переволновалась. Это первое, что я услышал по возвращении. Я сказал, что уезжаю на два дня, а отсутствовал целых четыре. Как бы она убивалась, если бы ее ненаглядный синьор Фарфалла попал в аварию на автостраде, или бы ему обчистили карман в Риме – я ей сказал, что именно туда и еду, – или бы его застала на горной дороге одна из этих ужасных гроз. Под ее причитания я вхожу во двор и начинаю подниматься по лестнице, аккуратно неся деревянный ящик. В руках у нее моя корреспонденция за все четыре дня. В том числе и открытка от Щеночка, которую я трое суток назад отправил из Флоренции.

Я спешу ее утешить. В Риме все было прекрасно, говорю я. Грозы не дошли до столицы. На автостраде было совершенно сухо. Обчистить карманы можно только у туриста. Я, разумеется, не сообщаю, что к Риму я был не ближе, чем лестница, по которой я поднимаюсь.

Даже и не пытайтесь угадать, где именно я был. Вам это знать ни к чему, и никаких подсказок вы от меня не дождетесь. Скажу только, что я приобрел «Сочими-821», хороший немецкий оптический прицел с цейссовской оптикой и множество других деталек – и все это меньше чем за восемь тысяч долларов. Штатный прицел годится для использования при плохом освещении. На всякий случай. Сделка выгодная, так что можно не скупиться.

Задача оказалась не такой сложной, как мне виделось поначалу. Делать с нуля предстоит немногое, соответственно, не придется много слушать Баха. Мне очень повезло – удалось купить готовый ствол. Подробности вам знать не обязательно. Ни один изобретатель, ни один мастер не станет раскрывать своих секретов.

Когда дело будет сделано, могу, если хотите, продать вам информацию. Если вы надумаете заняться тем же самым. После меня не останется почти никого, кто владеет моим искусством. Мне известны только двое независимых – как бы это сказать поточнее? – мастеров, специализирующихся на оружии. Одного из них, возможно, уже нет в живых. Я несколько лет ничего о нем не слышал.

А может, он просто отошел от дел. Как отойду и я когда выполню этот заказ.

Вообще-то, обидно. Я надеялся, что моя последняя задача окажется позаковыристее. Еще один пистолет, замаскированный под чемоданчик, или какое-нибудь гарпунное ружье в виде пишущей машинки. Лозунг современности – миниатюризация: ноутбуки, электронные часы, коммуникаторы, кардиостимуляторы, мобильные телефоны размером с пачку сигарет. Скоро эволюции придется сделать наши пальцы короче и тоньше.

Пневматический пистолет в виде зонтика – вот это была бы интересная задачка. Разумеется, такие уже делали. Болгары стреляли из такого в диссидента Георгия Маркова в Лондоне в 1978 году. Пуля калибром 1,52 миллиметра, пущенная под действием сжатого газа, попала объекту в бедро. Пуля эта была шедевром микротехнологии, созданным задолго до того, как первый суперчип был вырезан лазером из листка силикона толщиной в человеческий волос – или какими там еще неправдоподобными размерениями они оперируют. Пуля была сферической, отлитой из сплава платины и иридия. В ней было просверлено два отверстия диаметром в тридцать пять сотых миллиметра, а в середине находился крошечный резервуар, заполненный рицином, ядом, который получают из бобов касторового дерева, – против него нет противоядия. Двумя неделями раньше болгары использовали то же оружие – правда, не столь успешно – против другого «нежелательного элемента», некоего Владимира Костова, в Париже. Костов выжил.

Разработан этот пистолет был просто блистательно: безупречная маскировка, достойная восхищения пуля – сама простота. Две секунды – и дело сделано. Две секунды, чтобы изменить мир и покончить с объектом. Неприятность состоит в том, что действие яда оказалось медленным. Марков умирал три дня. Некрасивая смерть, смерть охотника на лис. Куда лучше обычная пуля.

«Сочими» придется слегка переделать. Заменить ствол на более длинный. Это не очень сложно. Ударно-спусковой механизм необходимо слегка довести для обеспечения более легкого спуска. Подозреваю, что у моего заказчика чувствительный палец, несмотря на крепкое рукопожатие.

Приклад придется переделать полностью. Стандартный слишком короток. Хорош для пистолета, обеспечивающего высокую плотность огня, но не годится для точной стрельбы на приличное расстояние. Нужно делать новый. Придется нарезать на стволе резьбу для пламегасителя, а это дело небыстрое. Плашку надо вращать очень медленно, очень осторожно.

Ствол я купил уже подготовленный; шесть нарезов. Я его не опробовал в деле, придется, так сказать, лишать его девственности. Это простая техническая задача. Я не собираюсь грузить вам в головы весь многосложный жаргон оружейников. Главное – не сомневайтесь, работа будет выполнена с величайшей точностью, в соответствии со всеми требованиями и на самом высоком мировом уровне.

Я – мастер. Жалко, что плоды моего мастерства предназначены лишь для одноразового употребления, как пенопластовые коробочки, в которые в «Макдоналдсе» упаковывают гамбургеры, – но в наше время мастерство вообще становится одноразовым. Мы стремительно исчезаем в мире, где предмет используют и выбрасывают. Возможно, именно поэтому мы, умельцы, умеем находить друг друга – именно поэтому я часто обращаюсь за нужными деталями к Альфонсо; вот и сейчас я отправляюсь к нему.

Его автомастерская находится на Пьяцца делла Ванья. Это просторное, гулкое помещение в подвале купеческого дома семнадцатого века. Там, где теперь он чинит «альфа-ромео», «фиаты» и «ланчи», когда-то хранили шелка из Китая, гвоздику из Занзибара, сушеные фиги из Египта, самоцветы из Индии и золото отовсюду, где его можно было заполучить – украв, выменяв, убив бывшего владельца. Теперь здесь пахнет машинным маслом, полки завалены инструментами, коробочками с болтами, шурупами и разными запчастями – по большей части уже бывшими в употреблении и снятыми с попавших в аварию машин, для чего на место происшествия выезжает специальный фургон. Свет в мастерской резковатый – яркие неоновые трубки. В углу, будто домашний алтарь, стоит, перемигивая, компьютерный агрегат. По экрану осциллографа бежит зеленый зигзаг, будто бы регистрирует агонию умирающего двигателя. Я сразу начинаю думать о болезнях.

Альфонсо называет свою мастерскую больницей. Сюда поступают больные машины, отсюда они выходят здоровыми. Он не говорит, что «мерседес» «сломался». Для него этот автомобиль был «ранен» в битве с «регатой». «Ранен» – это звучит благородно. «Регата» же всего-навсего «пострадала». К «фиатам» он относится с презрением, обзывая их «ржавыми ведрами». Несколько недель назад он сказал, что видел «мертвый» «ламборджини» на автостраде к югу от Флоренции. А рядом стоял «слегка ушибленный», вполне жизнеспособный грузовик «Скания». Альфонсо – Кристиаан Барнард «БМВ», Флеминг «фиатов». Для него отвертка – это скальпель, плоскогубцы и разводной ключ – тонкие хирургические инструменты.

– Ciao, Альфонсо! – приветствую я его.

Он смотрит в другую сторону, под капот «ланчи».

– Лентяйка, – констатирует он и крепко шлепает ее по внутренней стороне рулевой колонки. – Эта старушенция из Рима, – он кивает на номерной знак, – видишь ли, отказывается лазать по горам. Пора сделать ей переливание крови.

Для Альфонсо масло – это кровь, бензин – пища, тормозная жидкость – плазма, а свежая краска – новенькое платье или модный костюм. Отрихтовать или зашпаклевать – значит надеть трусики или лифчик, в зависимости от того, в каком месте вмятина.

Мне нужно железо. По возможности, сталь. У Альфонсо по всей мастерской валяются разные железяки. Он ничего не выбрасывает. Я слышал, что однажды он приварил конфорки от старой газовой плиты в днище маленького «фиата», который проржавел насквозь. Хозяин так ничего и не понял, и машина долго еще бегала по долине, пока наконец, на крутом повороте, не отказали тормоза. Как говорят, машина превратилась в груду металлолома, а ни одна конфорка даже не погнулась.

Альфонсо неопределенно машет рукой в направлении полок. Этот жест означает: бери, что нужно, милости прошу, моя мастерская – твоя мастерская, разве можно отказать другу в куске железа.

За канистрой с рваной дырою в боку обнаруживается несколько обрезков стали: потом мне попадается три шестеренки от коробки передач со срезанными зубьями. Я поднимаю самую большую повыше.

– Bene? – спрашиваю я.

– Si! Si! Va bene!

– Quante?[51]51
  – Можно?
  – Да, да, конечно можно!
  – Сколько? (ит.)


[Закрыть]

Он хмыкает и ухмыляется:

– Niente!

Нисколько. Мы – друзья. Ему шестеренка с отпиленными зубьями решительно ни к чему. А тебе-то она зачем? – интересуется он. Стопор сделать, чтобы дверь не билась об стену, говорю я. Он говорит – железяка тяжелая, как раз подойдет.

Я заворачиваю находку в кусок промасленной газеты и тащу домой. Синьора Праска у телефона. Я слышу, она стрекочет, как какаду.

Войдя к себе, я включаю Баха погромче. Потом меняю диск. Ставлю недавно купленную «Увертюру 1812 года» Чайковского. В тот момент, когда французская артиллерия открывает огонь по русским, я двухкилограммовой кувалдой разбиваю шестеренку на пять частей.

Я – почтальон смерти, я доставляю ее печальные телеграммы. В этом и состоит вся красота. Все, что я делаю в своей профессиональной жизни, неуклонно ведет к одному короткому мгновению, к безупречному, совершенному конечному результату. Многие ли творческие люди могут похвастаться подобным?

Художник дописал картину; он делает шаг назад. Все готово, заказ выполнен. Картина отправляется в багетную мастерскую, потом – к владельцу. Через много месяцев художник видит ее на стене в доме у заказчика и замечает крошечный изъян. У пчелы, сидящей на цветке, только один усик. Дубовый лист не той формы. Совершенство несовершенно.

Или возьмем писателя: долгие месяцы он работал над романом; и вот роман закончен и отослан в издательство. Его редактируют, правят, сверяют, набирают, верстают, отдают в первую и вторую корректуру, печатают. Через год он стоит на полке книжного магазина. Критики высоко его оценили. Читатели с удовольствием его покупают. Писатель просматривает свой авторский экземпляр. Гравиевую дорожку, ведущую к дому персонажа в Малибу во второй главе, к тридцать седьмой таинственным образом заасфальтировали. И целое уже небезупречно.

Со мной же такого не бывает. Кроме разве что вот того случая. Обязательно наступит момент, когда мои усилия отольются в результат. Цепь событий, начавшаяся с удара кувалдой по старой шестеренке, приведет к двум секундам действия. Палец напрягся, чуть сдвинулся спусковой крючок, шептало приподнялось, выскользнув из пазов боевого взвода, пружина, распрямившись, толкнула вперед ударник, боек с силой ударил по капсюлю, детонация – и пуля полетела в сердце или в голову, совершенство достигнуто. Все происходит по внятной, логичной, безупречной схеме.

Идеально выверенная хореография, а я – балетмейстер этого танца смерти. Я – созидатель, причина, первый и последний шаг, продюсер и режиссер.

В соавторстве со своим заказчиком я – величайший импресарио на земле, Барнум пуль, Эндрю Ллойд-Уэббер убийств, Дойли Карт деструкции. Мы совместно выбираем метод, потом я реализую задуманное. Я придумываю либретто, расписываю партии. Сцену выбирает заказчик, но декорации расставляю я. Я освещение, я занавес. Я режиссер. Заказчик – один из двух актеров. Можете сами догадаться, кому отведена вторая роль в этой драме.

Заказчик – моя марионетка. В этом я ничем не отличаюсь от кукловода со ступеней собора Святого Сильвестра. Я развлекаю зрителей. Я ставлю один из самых грандиозных спектаклей на свете. Только моей марионетке не нужен гипертрофированный пенис. Ее реквизит – переделанный «Сочими-821» и магазин с девятимиллиметровыми патронами, сделанными по специальному заказу.

Больше всего в этом спектакле, в этой трагикомедии судьбы, мне нравится то, что мне принадлежит решающее слово в выборе способа, места, времени. Многие ли люди могут с полной определенностью сказать, когда, где и как они умрут? Знать наверняка дано разве что самоубийце, да и он не может быть полностью, стопроцентно уверен, что кто-нибудь не явится и не обрежет веревку, не вытащит его из воды, не промоет ему желудок, не выключит газ и не распахнет окна. Впустит обратно жизнь. Многие ли знают точно – могут сказать наверняка, – когда и в каком месте другой человек умрет, сбросит все эти бренные одежды? Наемный убийца знает. Это знание и делает его богом.

Обычный убийца – нет. Он – дилетант. Он действует импульсивно или поддавшись панике. Он не продумывает своих действий, не понимает, какая власть дана ему почти что божественным правом. Он допускает ошибки, а потом, когда на запястьях у него защелкиваются наручники или когда коп кричит, чтобы он выходил с поднятыми руками, недоумевает, что же вообще произошло.

А наемный убийца знает все. И я тоже.

В этом и состоит непреходящее, невероятное чудо.

В газетном киоске по соседству с лотком Мило на Пьяцца дель Дуомо иногда продают иностранные газеты и журналы – обычно летом, когда много туристов. Сегодня там есть американские «Тайм», «Ньюсуик» и английская «Дейли телеграф», а кроме того – «Интернэшнл геральд трибьюн» и «Нью-Йорк таймс» недельной давности. На обложке «Тайм» красуется революционер непонятной национальной принадлежности, в международной форме террористов: бронежилет, подшлемник и платок под Ясира Арафата, намотанный вокруг шеи; за спиной у него груда горящих автомобильных покрышек, а в руке – это сразу ясно моему наметанному глазу – китайская автоматическая винтовка «Тип 68».

Я рассматриваю фотографию, стоя в тени навеса над киоском. Интересная винтовка. Я не держал такой в руках уже много лет. Очень похожа на русскую «Симонов-СКС», только ствол длиннее и газовый регулятор другой. Затвор почти такой же, как у «АК-47», а магазин иной. Чтобы использовать на этой винтовке магазин от «АК-47», понадобится срезать затворную задержку, унаследованную от СКС. Мне однажды пришлось это сделать. Я помню спецификации: довольно тяжелая вещь, вес с боекомплектом почти четыре килограмма, тридцатизарядный магазин – если взять тот, что от «АК-47», – скорострельность 750 выстрелов в минуту, начальная скорость 730 метров в секунду. Патроны 7,62 миллиметра, советский патрон М43, масса 16,3 грамма, масса пули 7,9 грамма. Надпись над портретом – поясной фотографией – гласит: «Поборники насилия: враг среди нас».

Я пролистываю журнал. Общий смысл статьи сводится к тому, что мы должны искоренить этих приверженцев жестокости, этих подателей быстрой смерти, носителей радиоуправляемых бомб. В мире нет места служителям оружия, миссионерам боли.

Я откладываю журнал. Нет у меня времени на проповеди. Жизнь слишком коротка, чтобы тратить время на чтение посланий от президентских советников, которые сидят в политических бункерах и проповедуют мир на земле, укрывшись за штабелями легального оружия.

Поборники насилия. Не существует такой отдельной категории. Каждый из нас – террорист. Каждый носит в сердце оружие. Большинство никогда не пускает его в ход, но только потому, что перед ними не стоит достаточно большой цели. Чтобы стать наемным убийцей, большинству не хватает разума и мужества.

Стремление человека к тому, чтобы наводить ужас, воистину безгранично. В Англии и даже здесь, в Италии, колыбели мировой цивилизации, охотятся на лис и швыряют живых детенышей собакам, чтобы насладиться, до громкой пульсации в жилах, видом крови, воплями боли, содроганиями агонии. Шведы подрезают сухожилия волкам. Американцы вырезают внутренности живым гремучим змеям. Страсть к насилию – врожденное качество биологического рода homo. Уж я-то знаю. Ведь я человек.

Нет никакой разницы между псевдовинтовкой Симонова в руке у борца за свободу, моим перелицованным «Сочими» в чемоданчике у юного существа и карабином «М-16» в руках у американского десантника.

Люди приемлют насилие. На телеэкране персонажи умирают от пули, от удара кулака положительного героя – так, будто каждый продюсер – перст длани Божьей. Насильственная смерть превратилась в обыденное зрелище. Когда пьянчужка умирает в канаве от перепоя или старик в богадельне от рака, это событие больше уже не привлекает широкого внимания. Родственники поскорбят, покудахчут довольными курицами – благодарные за то, что усопшему не пришлось долго мучиться. Достойная смерть – вот чего они желают и для него, и для себя. А при этом посмотрите, как водители тянут шею, увидев аварию на шоссе, как толпы зевак скапливаются у железнодорожных путей, где поезд сошел с рельсов, как люди едут поглазеть на то место, где разбился самолет, в котором погибли какие-то бедолаги.

Жестокость наших законов: люди признают насилие, если оно легитимизировано властью, признают его как способ свершения правосудия. Некоторым людям, целым классам людей – ниггерам, иммигрантам, кафирам, недобиткам и недоумкам, – насилие вроде как даже и полагается, вне зависимости от того, кто стоит у власти, кто им распоряжается. Так было всегда. И всегда будет.

Я – представитель этого класса, один из тех, кого могут подстрелить во имя мира на земле. Я – жертва во имя. И я, и мой посетитель, с которым мы снова встретимся через несколько дней.

Государство монополизировало насилие, как монополизировало почтовую службу и сбор пошлин. Платя налоги, мы оплачиваем насилие и живем под его защитой.

Вернее, так живет большинство людей. Но не я. Я не плачу налогов. Обо мне никто не знает. У меня нет длинных, грациозных яхт, стоящих в лучших яхт-клубах.

Я живу по правилу Малькольма Икса: я миролюбивый, любезный, законопослушный, я ко всем отношусь с уважением. Но если кто-нибудь коснется меня без спроса, я отправлю его на кладбище.

Это нужно хотя бы кратко, но пояснить – иначе вы заклеймите меня лжецом. Я подчиняюсь одному закону: закону естественной справедливости. Я защищаю единственный мир: мир, полный покоя.

Я сижу во второй спальне, из проигрывателя все время льется тихая мелодия – например, Пахельбель, – я работаю над муфтами, вытачивая их из кусков стальной шестеренки, и при этом размышляю о насильственной смерти, размышляю о яде, которым убивают только трусы, размышляю об Италии, в которой и изобрели отравления.

Древние римляне усовершенствовали искусство отравления, а Римско-католическая церковь довела его до совершенства. Одной из искуснейших отравительниц была Ливия, жена императора Августа: она отправила на тот свет половину своего семейства. В Древнем Риме существовала целая гильдия отравителей, но настоящими профессионалами были папы и кардиналы.

Умертвить пулей – благородно. Умертвить ядом – отнюдь: это извращенная смерть. Она порождается извращением, злыми кознями коварного и безжалостного сердца. Истинное профессиональное убийство не предполагает личной ненависти к жертве, и тем не менее убийца – активный участник процесса. Отравление всегда сопряжено с неприязнью и завистью и, соответственно, замешано на ненависти, но убийца просто дает жертве яд и смывается, не присутствуя на встрече со смертью.

Я всегда усматривал злую иронию в том, что именно Ватикан так широко пользовался ядами – как растительными, так и животными.

Первый убиенный папа, Иоанн VIII, был отравлен в 882 году: травили его собственные же соратники, но они были жалкими недоучками и в конце концов вынуждены были забить его дубинками. Так что, строго говоря, они не были отравителями в чистом виде, поскольку, пусть и не по доброй воле, сыграли в убийстве активную роль.

Спустя десять лет был отравлен Формоза; его преемник Стефан VII совершил беспрецедентный для убийцы акт жестокости – велел эксгумировать тело, произвести над ним обряд отлучения от церкви, расчленить и проволочь по улицам Рима, а потом сбросить в Тибр, как мешок бытового мусора, как содержимое ночного горшка. Выводы можете делать сами: отравителями движет ненависть, убийцами с оружием в руках – убеждения и любовь к справедливости, поступательный ход истории.

На этом дело не кончилось. Иоанна X отравила дочь его любовницы; сходным образом отправились на тот свет Иоанн XIV, Бенедикт VI, Климент II и Сильвестр II. Бенедикт XI вкусил засахаренных фиг – только в сахар было подмешано толченое стекло. Павел II откушал отравленного арбуза. Александр VI выпил вина, приправленного мышьяком, – которое предназначалось его врагу. Сколь сладка справедливость! Тело его почернело, язык потемнел, подобно сатанинскому, и распух, заполнив рот до краев. Газы вырывались из всех отверстий, а потом, говорят, пришлось прыгать на его животе, чтобы затолкать тело в гроб.

Как все это, видимо, было отвратительно. Деяния, совершавшиеся из ненависти и алчности. Настоящий наемный убийца никогда бы так не поступил. Подобная смерть знаменует собой надир человеческих способностей. Это не по моей части.