Текст книги "Американец, или очень скрытный джентльмен"

Автор книги: Мартин Бут

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 22 страниц)

Вчера между моими подружками произошла перепалка. Началось все уже после секса. Я лежал на спине посередине огромной двуспальной кровати. На стульях была разбросана наша одежда, на туалетном столике стояла Диндинина сумочка. А рядом с ней – Кларины туфли.

Диндина сидела слева от меня, приглаживая пальцами волосы, а Клара была справа, лежала на боку ко мне лицом. Груди ее прижимались к моему плечу, дыхание, все еще не успокоившееся после любовной возни, горячило мне кожу. Тусклый свет уличных фонарей на Виа Лампедуза пробивался сквозь рейки ставен, рисуя полоски на потолке. Мы включили лампу на туалетном столике, из-под красного шелкового абажура струился розоватый свет, наполняя комнату теплом. Я видел в высоком зеркале Диндину, вид спереди – полные груди чуть обвисли и покачиваются, пока она методично протягивает пальцы сквозь волосы.

Клара придвинула голову, так что рот ее оказался у самого моего уха. От этого движения потные груди прилипли к моему бицепсу.

– Милый мой, – прошептала она и смолкла.

Я повернул голову, улыбнулся ей, поцеловал в лоб. Он тоже был влажен от остывающей испарины. Соленый вкус.

– Твои туфли, – вдруг ни с того ни с сего произнесла Диндина, причем по-английски. – Они на столе.

Клара ничего не ответила на это самоочевидное замечание. Туфли были новые, сделанные в Риме, она их только что купила и еще не успела надеть, но очень ими гордилась. Понятия не имею, почему она не поставила их под стул, рядом с теми, которые были на ней в тот день, но, думаю, на стеклянной поверхности туалетного столика они оказались для того, чтобы Диндина их заметила.

– На столе, – повторила Диндина.

– Да.

– Нехорошо ставить туфли на стол. Туфли – уличная вещь.

Клара не ответила. Посмотрела на меня, подмигнула. Подмигнула с разбойничьим озорством – и мне стало тепло, потому что она рядом и так вот проказничает ради меня.

– Они разве грязные? От них никакого вреда, и мы вообще скоро пойдем. – Она взглянула на меня, ожидая поддержки.

– Да, – сказал я, садясь. – Уже пора. Я заказал столик в пиццерии, а то свободных не будет. В городе полно туристов.

Диндина выскользнула из постели. Я следил, как трутся друг о друга ее гладкие круглые ягодицы: она пересекла комнату и резким ударом сбросила туфли на пол – они не попали на ковер и грохнули по деревянным половицам.

– Sporcacciona![72]72
  Шлюха! (ит.)


[Закрыть] – прошипела Диндина.

Клара оторвалась от меня, вскочила и подняла туфли. Одна от удара об пол слегка поцарапалась. Клара продемонстрировала мне царапину в мертвом молчании, глаза одновременно молили о поддержке и полыхали едва сдерживаемым гневом темпераментной южанки.

– Только крестьяне с севера ставят туфли на стол, – ядовито сообщила Диндина, заводя руки за спину и застегивая лифчик.

– Только крестьяне с юга не знают счета деньгам, – парировала Клара, подчеркнутым движением ставя туфли обратно на стол и натягивая трусики.

Мне хотелось рассмеяться. Ну и дела – сижу голый на огромной двуспальной кровати на последнем этаже борделя в Центральной Италии, в компании двух полуголых девиц, которые, из уважения ко мне, препираются по-английски. Такое годится только для фарса.

– Не бранитесь, – сказал я примирительно. – Не надо портить такой замечательный романтический вечер. Уверен, – я встал и взял у Клары попорченную туфельку, – если натереть кремом, будет незаметно.

Ни Диндина, ни Клара не ответили, только обменялись убийственными взглядами. Кто там первым сказал, что обиженная женщина опаснее дикого зверя? Подозреваю, это был обезьяночеловек времен неолита. В любом случае этот кто-то был стопроцентно прав.

Мы вышли из борделя и зашагали под руку по Виа Лампедуза и по другим улочкам в сторону Виа Ровиано. Вечер был душистый, прогретый воздух, шорох крыльев летучих мышей. Звезды горели так ярко, что разглядеть некоторые из них не мешал даже свет фонарей. В руке у Клары был пакет с ее старыми туфлями. Она надела новые, чтобы досадить Диндине – у той в руках была только черная сумочка.

Столик наш оказался у окна. Я попросил, чтобы нас пересадили, но пиццерия была набита до отказа: хозяин с извиняющимся видом пожал плечами. Я стал настаивать, в конце концов он частично внял моей просьбе – пересадил нас за столик, видный с улицы только наполовину. Я сел подальше от окна. Расположиться совсем на виду, будто манекен или амстердамская шлюха, – это верх идиотизма в моем положении.

Говоря по правде, постельная часть сегодня получилась не слишком удачной. Едва на меня начинала опускаться завеса наслаждения, дабы отуманить разум и отключить от реального мира, как на первом плане принималось маячить видение: выходец из тени на пьяцце в Мополино, выходец из тени в амфитеатре, выходец из тени, прислонившийся к припаркованной машине, – каким я его увидел впервые: выходец из тени, а рядом с ним старик – тычет пальцем, машет рукой, указывает на меня. Пришлось сделать усилие, чтобы выдворить этот призрак Банко с моего любовного пира.

Мы сделали обычный заказ: неаполитана для Диндины, Маргарита для Клары. Я заказал пиццу с грибами.

Есть совсем не хотелось. То ли размолвка между моими подружками испортила вечер. То ли где-то поблизости затаился, выжидая, выходец из тени. Я знал, что возвращаться домой мне придется очень осторожно. Много чего таится в ночи.

Девушки не спешили оживить ужин беседой. Начинать пришлось самому, и это оказалось непросто. Они обращались ко мне, каждая по очереди, но говорить друг с дружкой отказывались, как я их ни подначивал. В конце концов я бросил это дело, пил вино и жевал пиццу, наблюдая по ходу дела за всеми входящими.

Когда официант принес счет, Клара перегнулась ко мне через столик.

– Извини, пожалуйста. Я не хотела тебя расстраивать, но она… – Она бросила злобный взгляд на Диндину. – Она меня оскорбила.

Диндина, которая все расслышала и явно пожалела, что ей не пришло в голову извиниться первой, насупилась и отвернулась. Отворачиваясь, она опрокинула мой бокал. Тот был полон лишь на треть, да и вино там было со дна бутылки. Я, собственно, не собирался его пить.

– На юге, – проговорила Клара нарочито-ласковым тоном, – у крестьян существует традиция проливать вино на стол. Так поступают… не знаю, как сказать по-английски. По-итальянски будет – pagano[73]73
  Язычник (ит.)


[Закрыть]: глупые люди, которые не знают Бога.

У Диндины не было возможности достойно ответить. Между ними стоял официант – протягивал мне счет, брал деньги.

– Идемте! – сказал я. – Нам пора. Мне завтра подниматься пешком высоко в горы, я там буду рисовать. Только там живут нужные мне бабочки. Только там и больше нигде во всем мире.

Обычно после таких слов Клара спрашивала меня, как выглядят эти бабочки, где именно они водятся; Диндина интересовалась, почем можно продать такую картинку. Но на сей раз и та и другая промолчали.

Мы вышли из пиццерии – оказалось, что снаружи стоит очередь из туристов, дожидающихся свободного столика. Я осмотрел улицу в оба конца, но его не увидел.

Диндина выдала мне свой обычный «дядюшкин» поцелуй, я выдал ей ее гонорар. Потом обернулся к Кларе – в руке у меня была такая же сумма.

– Нет, grazie. Мне сегодня столько не нужно. С тобой по любви. Я не puttana.

Диндина кинулась на нее с кулаками. Клара уронила мешок и подняла руки, защищая лицо. Я подобрал мешок и отошел в сторону. Сделать тут ничего было нельзя.

После нескольких резких, но не особо метких ударов Диндина остановилась перевести дыхание. Клара воспользовалась этим и стукнула ее по лицу. Так сильно, что голова мотнулась в сторону. Диндина оступилась, чуть не упала, но успела поймать равновесие. Потом налетела на Клару, царапая ее ногтями, – они сцепились вмертвую, разрывая одежду, выдирая волосы, пытаясь попасть стопой по голени.

Ярость их была одновременно и комичной и страшной. Когда дерутся мужчины, они делают это по-деловому. Чувств они в драку не вкладывают: этот процесс, по их мнению, требует хладнокровия. А у дерущихся женщин чувства столь же яростны и очевидны, как и движения: удары являются лишь продолжением чувств.

Очередь из туристов смешалась. Эту сторону итальянской жизни им в программе тура не обещали. Они и не надеялись увидеть местные традиции вживую, поэтому сгрудились вокруг с любопытством зрителей на корриде. Они подбадривали соперниц и обсуждали происходящее. К ним присоединились местные жители, для которых этот спектакль был бесплатным развлечением.

Схватка продолжалась минуты три, не более. В конце концов Диндина отступила. С оголенного плеча свисала разодранная блузка, на коже виднелись две царапины, на которых проступала кровь. Клара просто была взлохмачена – одежда расхристана, но не порвана. Обе едва переводили дух от усилия.

– Megera![74]74
  Злыдня! (ит.)


[Закрыть] – процедила Диндина сквозь стиснутые зубы.

– Donnaccia![75]75
  Проститутка! (ит.)


[Закрыть] – выкрикнула Клара и потом добавила: – По-английски мы говорим зуука.

Я подавил улыбку. Некоторые из зрителей-мужчин зааплодировали, повсюду звучал мужской смех. Диндина не стерпела такого унижения и зашагала прочь; по пути она с некоторым трудом нагнулась, чтобы подобрать сумочку, упавшую в канаву.

– Не клади сумку на стол, – крикнула ей вслед Клара, – это уличная вещь. – А потом добавила, понизив голос: – И сама тоже уличная.

Толпа, получив свое грубое удовольствие, рассосалась, туристы вновь встали в очередь. Я отдал Кларе пакет, и мы медленно пошли по Виа Ровиано.

– Ты нехорошо поступила, Клара, – упрекнул я ее.

– Она первая начала. Бросила мои туфли на пол.

– Я не про это, а про твою последнюю реплику.

До этого она победоносно улыбалась, но тут краешки губ поползли вниз.

– Прости, – сказала она. – Я тебя огорчила.

– Нет. Меня – нет. Ты огорчила Диндину. Боюсь, больше мы ее не увидим.

– Да… А тебя это расстроит?

– Пожалуй… – ответил я, но это было полным притворством. Я был страшно рад. Число людей, к которым выходец из тени может найти подходы, которые могут привести его ко мне, сократилось.

Мы прошли немного дальше; от улицы ответвлялся узкий проулок – Клара взяла меня за руку и потянула в темноту. На долю секунды меня охватила инстинктивная паника. Вот в такой тени, в такой темной нише в одной из городских стен может таиться мой инкуб, выходец из тени. А что, если она с ним в сговоре, подумал я, и наша связь – всего лишь часть плана, где все просчитано, включая и этот страстный порыв, за которым последует удар ножом Боуи или укол шприца для подкожных инъекций.

Вот только ее ладонь в моей была не цепкой, а мягкой. В ее движениях не было настойчивости, разве что настойчивость любящей женщины, которая жаждет любви, и паника моя прошла так же быстро, как и возникла.

Через несколько шагов она остановилась, опустила пакет на землю и прильнула ко мне, рыдая. Я обнял ее и прижал к груди. Слова здесь были лишними.

Когда рыдания стихли, я дал ей носовой платок; она вытерла глаза и промокнула щеки.

– Я тебя люблю, – сказала она без обиняков. – Очень сильно. Molto[76]76
  Очень (ит.)


[Закрыть]…

– Я уже не молод, – напомнил я.

– Это неважно.

– Я не всегда буду здесь жить. Я не итальянец.

Только произнеся эти слова, я осознал, как я хочу остаться в этом городке, в этой долине, рядом с этой девушкой.

– Я тоже не собираюсь жить здесь всю жизнь, – ответила она.

Я еще раз протянул ей пакет.

– Пора домой.

– Пригласи меня к себе.

– Не могу. Когда-нибудь…

Ее огорчил мой ответ, но она не решилась настаивать. Мы вышли из проулка и расстались на Корсо Федерико II.

– Оставайся здесь навсегда, – сказала она и поцеловала меня. Это было и пожелание, и приказ.

Мы распрощались, и я пошел домой, выбрав очень кружной путь. Каждый миг я вглядывался и вслушивался, один раз даже отскочил в тень, заслышав шаги кота, вышедшего помышковать. Чем ближе я подходил к vialetto, тем осторожнее двигался. И все же, хотя мое внимание было полностью поглощено наблюдением, в голове не переставала крутиться мысль: Клара дралась за меня, туфли и оскорбленное самолюбие были тут ни при чем. Она любит меня, я ей нужен, и я вынужден признать, что по-своему я ее тоже люблю.

Но сейчас я должен был сосредоточиться на тенях, на дверных проемах, погруженных во мрак, на переулках и на том, что могут скрывать припаркованные машины. Мысли о Кларе не должны отвлекать, в противном случае она станет причиной моей смерти.

Пуля с ртутным наконечником – это такая простая и такая страшная вещь. Она смертоноснее разрывных пуль, которые так любят чикагские гангстеры, разрушительнее, чем тупоконечные пули коммандос.

Я сижу в мастерской, на заднем фоне тихо играет музыка – Элгар, «Вариации на оригинальную тему»; я делаю патроны. Есть стандартные: свинцовые и в оболочке. А вот другие, разрывные, мне делать самому.

Это довольно кропотливое занятие. Надо разобрать патрон, просверлить дыру в наконечнике пули. Зажимать пулю в тисках нужно крепко, чтобы не вращалась, но не настолько крепко, чтобы повредить оболочку. Просверлив углубление ровно в три миллиметра – в случае с этими патронами, для парабеллума, – нужно до половины заполнить его ртутью. Потом закупорить отверстие каплей расплавленного свинца. Нельзя нагревать пулю слишком сильно, в противном случае она расширится и деформируется.

В качестве исходного материала я взял пули в оболочке. Сверлить оболочку труднее, чем свинцовый сердечник, и чтобы вставить ее обратно в патрон, нужно больше ловкости и мастерства, но в результате получается куда более грозное оружие.

Человек, придумавший это смертоносное приспособление, безусловно был гением, одним из тех, кто видит простые вещи и способен применить их в неожиданном месте. Принцип действия прост до удивления. После выстрела, под действием ускорения, ртуть сжимается в дальнем конце отверстия. Там она и остается, пока пуля не попадает в цель. Тогда ртуть, как любая жидкость, под действием инерции летит вперед и вышибает свинцовую заглушку. Оторвавшись, заглушка разлетается, точно мельчайшая шрапнель из миниатюрной бомбы. Ртуть летит следом. Отрываются фрагменты оболочки. На входе пуля оставляет отверстие с американскую десятицентовую монетку, на выходе – дыру размером с суповую тарелку. Или остается в теле жертвы. Выжить при этом невозможно.

Моя юная красавица хочет воспользоваться этим незамысловатым изобретением.

Один за другим загружая готовые патроны в упаковку, кончиком вверх, я опять начинаю гадать, в кого же они будут выпущены. Вариантов множество. В столичных городах мира живет много людей, которые вполне заслужили такую смерть. Для многих она даже слишком хороша, слишком благородна, слишком быстра.

Свет жизни горел – и погас. Сердце билось – и перестало. Мозг посылает последние импульсы в несколько микроампер и затихает, поставлен на консервацию – так говорят об отживших свое электростанциях. Мышцы расслабляются, погружаясь в последний сон. Подобно дурачку, который все продолжает веселиться, хотя вечеринка закончилась, волосы продолжают расти. Остальное начинает разлагаться.

И все же я не приемлю другие методы. Медленный, мучительный распад, полный боли и недоумения, – результат действия яда – наплыв бессильного страха, когда зазубренное лезвие ножа с проворотом входит в тело, ослепляющий грохот при разрыве бомбы – гвозди и куски проволоки сплетаются в клубок

Нет, так это не делается.

Я напеваю в такт музыке Элгара. В воздухе висит запах нагретого свинца, я открываю ставни и проветриваю помещение. Нет никакого желания самого себя отравить.

Я гадаю, что она почувствует, эта юная красавица в летнем платье, с загорелыми ногами и твердой рукой. Какие мысли пронесутся у нее в голове, когда палец выберет слабину спускового крючка и металлические части начнут свой отрепетированный, ловкий танец? Что она увидит в оптический прицел? Мужчина, женщина или всем ненавистный дьявол в дорогом костюме выйдет ей навстречу из «боинга»?

Скорее всего, она ничего не увидит. И ничего не почувствует. В момент выстрела мозг охотника бездействует. Она не будет думать о причине и следствии, о хаосе, который породят ее действия. В этот момент у нее не будет ни мыслей, ни чувств, ни страхов, ни любовей.

Говорят, преднамеренное убийство себе подобного, требующее многих месяцев подготовки и планирования, равносильно собственной смерти. Вокруг тишина. Убийца не слышит ни звука выстрелов, ни криков, ни шума. Все происходит будто бы при замедленной съемке. Единственное, что он, возможно, увидит на экране своего мозга, – это какой-то один кадр из прошлой жизни.

Я гадаю: а может быть, нажимая на спуск, моя юная приятельница увидит лужайку с pagliara.

Я вставляю патроны в новые магазины, проверяю каждый из трех. В каждом, как она и просила, по шестьдесят штук. И еще много осталось. Она исходит из того, что не сможет уйти, уверена, что ее обнаружат и попытаются задержать, и намерена продать свою жизнь как можно дороже. Она знает, что погибнет, – а для этого нужно особое мужество.

Но она насладится сполна сладким оргазмом убийства. Нет, она не будет прятаться в здании аэропортового терминала, не будет таиться на крыше. Она будет стоять на коленях над своим любовником, положив руки ему на бицепсы, приминая его бедра своими, и все будет ей подвластно.

Кажется, Пиндар в своих «Одах», написанных за десять веков до того, как китайский мудрец изготовил порох, говорил: «Неправедной сладости – горький конец».

Я открываю дверь, в аптеке почти пусто. Как всегда. Я не хожу в более крупные заведения на Корсо Федерико II, мне больше по душе этот тихий магазинчик на Виа Эраклеа. Ему, наверное, столько же лет, сколько и улице, когда-то он был лабораторией алхимика или некроманта.

Полки – толстые доски из старого дуба, лежащие на каменных кронштейнах, – крепятся гвоздями из камня. Дерево покрыто пятнами – на него веками проливали химикаты, зелья, смеси и настойки, какие современный медицинский ум не в состоянии даже вообразить. Дожидаясь у стойки, пока появится продавец, я размышляю, что, если рассмотреть под микроскопом сечение любой полки, глазам предстанут все периоды развития химической науки.

На самой верхней полке стоят бутыли со странным содержимым – в полумраке не рассмотреть: в них запросто могут оказаться заспиртованные человеческие зародыши, молодые рога серны или перекрученные корни болиголова. Ниже выстроились рядами лекарства, косметика, бутылки патентованных средств, духи и обоймы губных помад. На полке стоит вырезная реклама – очень хорошенькая девушка в половину натуральной величины, на ней бикини, а в руке тюбик солнцезащитного крема с фактором пятнадцать. Девушка несколько выцвела, потому что до этого стояла на солнце в магазинной витрине, так что теперь цвет тюбика куда здоровее, чем цвет ее лица.

Из дверей в дальней части магазина появляется продавщица. Совсем молоденькая, примерно возраста Клары, и худая почти как анорексичка. Лицо изможденное, запястья костлявые. Можно подумать, что какой-нибудь некромант собрал ее из кусочков, натасканных с городских кладбищ. Или это призрак одной из тысяч девиц, которые на протяжении веков приходили сюда – сделать аборт, купить стимулирующего снадобья для любовника, вылечиться от сифилиса.

– Un barattolo di… – Никак не вспомнить нужное слово. – Antisepsi. Crema antisepsi. Per favore[77]77
  Баночку… антисептика. Антисептического крема. Пожалуйста (ит.)


[Закрыть].

Продавщица почти незаметно улыбнулась и протянула руку к одной из старинных полок. Рука худая, как палка, словно девушку только-только выпустили из какой-то страшной тюрьмы. Как она похожа на эту картонную девушку с лосьоном, подумал я, и меня захлестнула волна жалости. Несколько недель здорового питания – и она станет такой же хорошенькой и обаятельной, как и Клара.

– Questo?[78]78
  Такого? (ит.)


[Закрыть]

Она поднесла мне к самому лицу баночку гермолена. Я взял баночку, отвинтил крышку. Запах оксида цинка и розовый медицинский цвет крема немедленно вызвали воспоминания о школе, о нашей медсестре, которая мазала таким кремом царапины, втирая его изо всех сил – будто заставляла нас раскаяться в том, что мы потревожили ее послеполуденный отдых. Сквозь завесу металлического запаха я увидел брата Доминика, который стоит у края футбольного поля и выкрикивает неразборчивые команды игрокам.

– Quante?[79]79
  Сколько? (ит.)


[Закрыть] – осведомился я.

– Cinque euros[80]80
  Пять евро (ит.)


[Закрыть].

Я заплатил за крем и, пока девушка набирала сдачи, осторожно смазал порез на тыльной стороне ладони. Порезался на токарном станке, глупейшая история. Я незамедлительно сунул пораненную руку в рот и воспринял случившееся как еще один знак того, что я старею, что конец моей профессиональной карьеры близок. Еще год назад я ни за что не допустил бы такого ляпа.

Я опустил баночку в карман куртки, и она звякнула, соприкоснувшись с вальтером. Я не привык носить с собой оружие и просто забыл о нем. Баночка вовремя напомнила, и я переложил ее в другой карман.

Прежде чем выйти из аптеки, я оглядел улицу в оба конца. На мощенном булыжником тротуаре не было никого, кроме двух мужчин, которые держались за руки и оживленно беседовали. Я отправился в бар «Конка-Доро».

За одним из столиков снаружи, под деревьями, в центре пьяццы собрались Висконти, Мило и Герардо. Неподалеку, в тени здания, стояло такси Герардо, припаркованное во втором ряду, так как все места у обочины были заняты.

С тех пор как появился выходец из тени, я не сажусь снаружи, это неразумно. К столикам под деревьями можно подойти с любой стороны, а чего я уж точно не стану делать, так это садиться спиной к стене. Если появится выходец из тени, я могу его просмотреть, а это слишком уж непомерный риск.

– Ciao! Come stai? Signor Farfalla![81]81
  Добрый день! Как жизнь? Господин Мотылек! (ит.)


[Закрыть] – окликнул меня Мило.

– Ciao! – ответил я, как обычно. – Bene![82]82
  Добрый день! Хорошо! (ит.)


[Закрыть]

Висконти заорал:

– Садитесь снаружи! Солнышко пригревает. Тут хорошо.

Он помахал рукою над головой, будто отгоняя мух, на деле же он просто хотел взвихрить теплый воздух, чтобы я понял, какой он замечательный, и присел с ними рядом.

– Жарковато, – отозвался я, вошел в бар, сел и заказал капучино.

Я не переставая держал пьяццу под наблюдением. Проехало несколько машин – они безуспешно искали, где бы припарковаться. К фонтану подошли несколько студентов, они вытащили свои велосипеды и укатили прочь. Двое мужчин присели за столик под деревьями, бармен-хозяин пошел взять у них заказ. Но они ничего не хотели: просто присели передохнуть. Последовало краткое препирательство, после чего мужчины ушли, а бармен вернулся внутрь, что-то сердито бормоча. Проходя мимо меня, он ухмыльнулся. Видимо, был доволен своей победой.

Я заказал второй кофе и попросил у хозяина разрешение просмотреть его газету. Руководствуясь фотографиями и огромными заголовками, я сумел разобрать, что главная новость дня – скандал в правительстве: министра без портфеля застукали без штанов в обществе дамы, известной широкой публике по причине того, что грудь ее постоянно показывали по телевизору. На имевшейся в газете фотографии дама была завернута в тигровую шкуру. Судя по заголовку, который я с грехом пополам перевел, в ее жизни имелся далеко не один тигр.

На пьяцце завелась машина. «Фиат», такси Герардо. Облако дыма от дизельного выхлопа проплыло над велосипедами. Я проследил, как Мило садится на переднее пассажирское сиденье. Они отъехали, а Висконти встал, пересек площадь и вошел в бар.

– Ara! Так вам слишком жарко, синьор Фарфалла?

– Да. Сегодня – да. Я тут работал…

– Слишком вы много работаете. Надо бы и отдохнуть. – Он присел за мой столик и кивнул бармену, который тут же принес ему стакан оранжада. – Лазали в горы, рисовали наших маленьких друзей?

– Нет, на этой неделе – нет. Я заканчиваю кое-какую работу дома.

– А! – воскликнул он и отхлебнул из стакана.

Я сложил газету и быстро оглядел площадь. За одним из столиков сидел какой-то мужчина. Один, лицом к бару. Я прищурился. Нет, не мой выходец. Какой-то старик, сильно сгорбившийся.

– Мой друг, – прервал мои наблюдения Висконти, – мне нужно вам кое-что сказать.

– Да?

Лицо его было серьезным; он подался вперед, отпихнув стакан в сторону. Казалось, он сейчас начнет выражать мне соболезнования.

– Тут приходил один человек, интересовался вами.

Я попытался не выдать тревоги, но Висконти не лыком шит. Он не дурак. Его богатый опыт подсказывает, что, если один человек интересуется другим, не жди ничего хорошего.

– Кто он?

– Кто его знает. – Он растопырил ладони, потом сцепил пальцы. – Не итальянец, но язык знает… худо-бедно. Мило говорит, он американец, вроде как некоторые слова выговаривает по-американски. Я в этом не уверен. Джузеппе тоже. Герардо подвозил его на такси.

– Куда? В гостиницу?

– На вокзал. Потом остался там с другими такси ждать поезда. Так вот, этот человек не сел в поезд. Он сел в машину.

– В какую?

– Синего цвета. «Пежо». Герардо сказал мне, чтобы я сказал вам.

– А что он спрашивал?

– Где вы живете. Сказал, у него для вас важные новости. Только не сказал какие. И мы ему ничего не сказали.

Я ответил не сразу. Итак, выходец из тени отыскал нужный бар и нужную пьяццу, также как он отыскал и Мополино, но на этом, похоже, его розыски зашли в тупик. Мой дом ему обнаружить не удалось.

– Спасибо, Висконти, вы настоящий друг. Остальные тоже. Передайте им это.

– Передам. Только что все это значит?

– Понятия не имею.

– Если вам нужна помощь… – начал было Висконти, но я положил руку ему на рукав, призывая к молчанию.

– Все будет в порядке, друг мой.

– У каждого есть враги, – философически изрек Висконти.

– Да, – согласился я. – У каждого.

Я заплатил за кофе, вышел из бара и очень кружным путем отправился к себе; подошел к дому как можно незаметнее. Но только рано или поздно этот негодяй все равно его обнаружит, это просто вопрос времени.

Единственный выход – закончить работу до того, как это случится: здесь у меня нет выбора, потому что, даже если моя репутация уже не играет никакой роли, ведь больше я не принимаю заказов, на карту поставлены мой профессионализм и моя честь. Честь нельзя запятнать.

Если он меня опередит, придется действовать.