Текст книги "Американец, или очень скрытный джентльмен"

Автор книги: Мартин Бут

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 22 страниц)

Время было сразу после полудня, солнце стояло высоко и не заглядывало в комнату. Клара лежала на спине, вытянувшись на простынях. Наша одежда громоздилась бесформенной кучей на одном из стульев. Винные бокалы на прикроватном столике были влажны от конденсата, окно – широко распахнуто. Клару это не смущало – в любовных делах она всегда проявляла смелость. А меня – да. Возможно, выходец из тени уже вычислил эту комнату и пробрался в здание напротив: впрочем, разглядеть через окно кровать невозможно.

Я потянулся за бокалом, отхлебнул вина. После любовных ласк оно показалось суше.

– Побудем здесь до вечера, Эдмунд?

Я на миг замешкался с ответом: меня смутило имя, которое я только тут и вспомнил.

– Да, у меня нет других дел.

– А вечером?

– Вечером мне нужно поработать.

– Художники обычно рисуют при свете. Им нужно солнце. Рисовать при электрическом освещении вредно.

– По идее, это верно. Но с миниатюрами все не так. Я по большей части работаю при помощи увеличительного стекла.

– У-ве-ли-чи-тель-но-го стекла, – повторила она, пробуя слово на вкус. – Что это такое?

– Ну, это…

Никак не объяснить. Такие вот обыденные предметы хуже всего поддаются описанию. Кроме того, я помимо воли подумал, как прекрасно было бы почаще говорить с Кларой о таких вот пустяках в постели, в жаркий итальянский полдень.

– Смотришь сквозь него на предметы, они кажутся больше. Смотришь сквозь линзу.

– А! – Она рассмеялась. – Lente – d'ingrandimento. Потом мы умолкли, она прикрыла глаза. Я смотрел, как она лежит в отраженном солнечном свете, придающем особую мягкость каждому изгибу ее тела. Ее волосы разметались по подушке, на влажном лбу остывал пот.

– Останешься здесь? – вдруг спросила она, широко раскрыв глаза.

– Я же сказал – да.

– Насовсем.

– Хотелось бы, – ответил я; ответил полную правду.

– Но ты…

– Пока не знаю. Иногда мне придется уезжать. Продавать работы. Искать заказы.

– Но ты будешь возвращаться? Всегда?

– Да, я всегда буду возвращаться. Что еще я мог ей сказать?

– Вот и хорошо, – произнесла она и снова закрыла глаза. – Я не хочу, чтобы ты потерялся. Никогда.

Ее рука скользнула ниже, легла мне на бедро. В этом жесте не было сексуальности, скорее забота близкого, любящего человека. Она была слишком влюблена, слишком неопытна, слишком наивно-хитроумна, чтобы открыто давить на меня, и тем не менее она знала, как знал и я: таким образом она пытается заставить меня остаться в горах, в городке, в ее жизни. И все же ее очаровательное коварство не принесло плодов. Она заблуждается, я уже потерялся. Или, может быть, всегда был потерянным, и это уже не изменить.

Сегодня я – охотник. Ягненок сбежал с бойни и нацепил волчью шкуру. Чтобы охота прошла успешно, я предпринял несколько шагов с целью его запутать, может, даже заманить в западню.

Во-первых, я сдал машину в мастерскую Альфонсо, якобы для профилактического осмотра. Альфонсо займется ею утром, как только придет на работу, но я наплел ему, что уезжаю, и он согласился забрать машину на ночь. Это верный способ выманить выходца из тени на ее поиски.

Во-вторых, я просидел некоторое время в одном из баров на Корсо Федерико II, стараясь быть позаметнее, читая газету. Я дважды ощутил его присутствие, но он не стал болтаться на виду.

В-третьих, я прошелся по городу, глазея на магазинные витрины. Он время от времени шел следом, не выпуская меня надолго из виду. Я попытался создать у него впечатление, что он меня сильно нервирует – слишком часто оглядывался, но никогда не смотрел непосредственно на него.

Кроме того, я обнаружил синий «пежо». Его ловко припарковали за рядом мусорных контейнеров на тихой окраинной улочке. Две покрышки на машине были новые. Я уверен – он не знает, что я обнаружил его автомобиль.

Можно было бы запросто подложить туда бомбу – например подсоединив провод к лампочке индикатора заднего хода. Но мне важнее увидеть его в лицо, подойти к нему вплотную, понять, кто он такой. Так что сегодня я отправляюсь на охоту.

Он сейчас обедает в ресторане на узенькой улочке, ответвляющейся от Виа Ровиано. Он сидит там уже почти час и, полагаю, скоро выйдет. В одиночестве человек всегда ест быстрее, чем в компании собеседника, однако в этом ресторане, как мне известно, обслуживают не спеша.

Теперь я, а не он, скрываюсь в тени, стою у входа в проулок, такой узкий, что по нему не проедешь и на велосипеде. Ночь не слишком холодная, но на мне темно-коричневый костюм. Я вполне мог бы сойти за бизнесмена, вышедшего подцепить проститутку, вот только на ногах у меня спортивные ботинки на шнуровке, а не кожаные туфли. Ботинки новенькие: я купил их только сегодня, пока болтался по магазинам. Ботинки темно-синие с белыми вставками, которые я замазал темным кремом.

Никто меня не заметил. Люди довольно часто стоят в тени. В городе есть наркоманы, и торговцы героином обретаются в таких вот проулках.

Вот он вышел из ресторана, оглядывает улицу в оба конца. Убедившись, что все в порядке, шагает в сторону Виа Ровиано. Я иду следом.

Преследование – занятие для настоящих мужчин. Для этого нужны терпение, опыт, такт, умение физически и умственно собраться, готовность пойти на риск. Я люблю это занятие. Пожалуй, мне стоило стать одним из тех, кто заказывает оружие, а не мастером по его изготовлению.

Он двигается в направлении улицы, где раньше стоял «ситроен». Он так уверен в себе, что даже не смотрит по сторонам, не напрягает органы чувств, чтобы обнаружить мое присутствие. Он думает – я там, где ему хочется, чтобы я был, что я дрожу, как кролик, убежавший слишком далеко от своей норы.

Поворачивает за угол и резко останавливается. Увидел, что на том месте, где раньше находилась моя машина, теперь стоит «фиат-уно». Оглядывается – не чтобы проверить, нет ли поблизости меня, а чтобы убедиться, что машину не переставили.

Задумывается ненадолго. Стремительно шагает прочь – я за ним по пятам.

Мы обходим все улицы, где я когда-либо оставлял «ситроен». Безрезультатно. Он заходит в бар и заказывает кофе – я вижу, как он его пьет у стойки не присаживаясь. Расплачивается и выходит, поворачивает налево и целеустремленно шагает по тротуару. Я иду следом.

Черт бы его побрал! Он направляется к мастерской Альфонсо. Видимо, догадался. Ну да, останавливается у мастерской, оглядывает улицу в обе стороны. «Ситроена» не видит. Встает на четвереньки, чтобы заглянуть в щели возле петель старой металлической ставни, которой закрыта дверь в мастерскую. Внутри горит свет – чтобы отпугнуть грабителей. На миг его лицо расчерчивают полосы. Встает. Я вижу его самодовольную улыбку.

На улице пусто. Уже почти одиннадцать, горожане постепенно отходят ко сну. Из окна повыше слышен звук работающего телевизора – показывают ночной фильм. Видимо, романтический – приглушенно-надрывный голос скрипок передает страдание. Откуда-то из конца улицы обрывками долетает джазовая мелодия.

Выходец из тени стоит под уличным фонарем, подвешенным к древней скобе в стене одного из зданий. То ли обдумывает свой следующий шаг, то ли пытается сообразить, каков будет мой.

Скоро узнает. Время пришло.

Я достаю из кармана вальтер и, держа его за спиной, взвожу курок. Раздается щелчок. Он не слышит. Я бы услышал на его месте. Не такой уж он высококлассный профессионал.

Я выхожу из тени и быстро шагаю ему навстречу. Правая рука свисает вдоль тела, будто бы оттянутая тяжестью пистолета. На деле это не так. Я его едва ощущаю. Это продолжение моего тела, мой шестой, смертоносный палец. Левой рукой я слегка помахиваю.

Он меня не слышит. Подошвы ботинок ступают бесшумно. Мне нужно пройти метров пятьдесят. Он смотрит на дверь мастерской так, будто в состоянии открыть ее взглядом.

Я поднимаю правую руку. Пистолет наставлен на него. Тридцать метров. Выбираю пальцем слабину спуска. Двадцать метров.

На улицу за моей спиной выворачивает машина с включенным дальним светом. Я резко опускаю правую руку и пихаю вальтер в карман. Выходец из тени смотрит в мою сторону, взглядом почти безразличным. Различает мой силуэт в свете галогеновых ламп. На долю секунды мне становятся видны его глаза – широко раскрытые, ошарашенные. Потом он исчезает. Не знаю куда. Напротив мастерской Альфонсо нет ни проулков, ни темных подворотен, да и припаркованных машин поблизости нет. Фары той машины осветили всю улицу, будто декорацию на съемочной площадке. Он исчез.

Человек-невидимка даже хуже выходца из тени. Я быстро разворачиваюсь и в полном молчании преодолеваю бегом несколько улиц. На ходу я проклинаю его, проклинаю водителя той машины, проклинаю себя. По проклятию на каждом выдохе.

Нынче в баре «Конка-Доро» собрались все завсегдатаи – и расположились внутри. Столики, что стоят снаружи, сегодня теснятся на тротуаре: водители «фиатов» и владельцы мопедов опередили бармена и заняли все пространство под деревьями. Я стою и наблюдаю.

За одним из столиков сидит семейство английских туристов. Отец – гордый обладатель новенькой видеокамеры: алюминиевый футляр с темно-синим ремешком лежит на земле у его ног. Одной туфлей он наступил на ремешок, чтобы сразу заметить, если вдруг какой беспризорник решит стащить футляр: он ведь за границей, здесь улицы кишат мелкими жуликами, а о громких кражах в родном городке он сейчас и не вспоминает.

Я праздно размышляю, можно ли спрятать автоматический пистолет в видеокамеру. Пожалуй, можно. Размеры подходящие. Выступающий микрофон – отличный камуфляж для ствола, объектив можно использовать в качестве прицела. Да, если придумать подходящий глушитель, получится идеальное оружие для наемного убийцы: он сможет не просто выполнить задание, но и заснять все на пленку и потом просматривать – как спортсмены просматривают видеозаписи состязаний: анализируют и критикуют свои действия, чтобы в следующий раз выступить лучше. Проходит некоторое время, прежде чем я вспоминаю, что все это больше не имеет ко мне никакого отношения.

Я теперь сожалею, что так и не обзавелся учеником. Я бы многому его научил. Или ее. С моим уходом на покой некоторые секреты нашего высокотехнологичного рукоделия уйдут в прошлое.

Жена туриста взмокла и утомилась. Блузка прилипла к спине, прическа того и гляди растреплется. Она все утро таскалась следом за мужем, чтобы заснять вон ту церковь и вот этот рынок, вон ту улочку и вот этот вид. Следом за ними таскались их двое детишек, мальчик лет двенадцати и девочка несколькими годами младше. Обоим это смертельно надоело. Каждому купили по мороженому, они жадно их уничтожают, но все равно видно, что день им не по вкусу. Жарко. На пляж они сегодня не попали, вместо этого их потащили в музей смотреть на скелет ихтиозавра и в парк Сопротивления 8 сентября любоваться видом на долину. Детишки препираются, почему это скелет водоплавающего динозавра обнаружили на горе.

Минуту-другую я изучаю эту компанию не без настороженности. Выходец из тени мог вызвать подмогу, и эти люди вполне могут оказаться его соучастниками. Я хорошо запомнил урок, преподанный мне в Вашингтоне той парой с чужой дочерью. Впрочем, довольно скоро я убеждаюсь, что передо мной никакая не подделка: они не прикидываются туристами – слишком уж они обгорели на солнце, слишком устали, слишком встрепаны.

Предоставив их самим себе, я захожу в прохладное помещение бара. Даже шипение кофеварки кажется освежающим по сравнению с жаром снаружи. Из радиоприемника льется не зарубежная эстрада, а итальянская оперная музыка. Столь же безвкусная и неблагозвучная. Невразумительные спиртные напитки в засиженных мухами бутылках стоят на полках угрюмыми рядами, будто бы вытянувшись по стойке «смирно» под какофонию визгливых голосов. Контейнер с деревянными бусинками в автомате, где разыгрываются наручные часы, заметно опустел, но часов во вращающемся плексигласовом барабане над ним, похоже, не убыло.

– Ciao! Come stai?[90]90
  Привет! Как дела? (ит.)


[Закрыть] – приветствуют меня завсегдатаи, все, кроме Мило, – он сидит, неподвижно уставившись на яркое солнце, которое пробивается сквозь полиэтиленовую занавеску на двери.

– Bene! Va bene![91]91
  Хорошо! Все хорошо! (ит.)


[Закрыть] – откликаюсь я.

Если бы я был тяжко болен и стоял на пороге смерти, я бы все равно ответил теми же словами. Жизнь прекрасна. Болезнь преходяща, соответственно, все будет хорошо.

Висконти кивает в сторону окна. В слепящем солнечном свете туристы словно бы выцвели – они похожи на пришельцев из фантастического фильма, которые вот-вот взберутся по лучу на борт своей летающей тарелки.

– Inglesi![92]92
  Англичане! (ит.)


[Закрыть] – произносит он с ноткой презрения, постукивая пальцем по виску. Меня он за англичанина не держит. – Signor Farfalla? – тем же пальцем он манит меня к себе: это не просьба подойти поближе, а способ привлечь внимание. – Через час, увидите, камера – так!

Он выразительно чмокает губами – с тем же звуком пуля вылетает из «Сочими».

– Слишком жарко?

Висконти корчит гримасу и с понимающим видом кивает.

– Giapponese[93]93
  Японцы (ит.)


[Закрыть]. Ничего хорошего. Фотоаппараты – да! Хорошие. А видеокамеры…

Еще одна гримаса, потом он поднимает руку на несколько сантиметров над столом. В этих горах такая гримаса – похуже откровенно ругательных слов.

Мило молчит. Я интересуюсь, в чем дело, но он не отвечает. За него отвечает Джузеппе. Несколько дней назад, ночью, какие-то наркоманы вломились в его палатку на Пьяцца дель Дуомо – думали поживиться часами, чтобы потом продать их туристам и выручить денег на очередную дозу. Поживиться не удалось: каждый вечер он уносит товар домой в чемоданчике. Обозленные неудачей, они разнесли палатку на кусочки. Теперь один из механиков Альфонсо делает новую из листовой стали и железных уголков, но готова она будет только через пару недель. А меж тем приходится раскладывать товар под зонтом. Под которым он больше похож на жулика, приторговывающего часами, чем на заслуженного часовщика. Продажи сильно снизились.

Я приношу свои соболезнования, и Мило расцветает от этого проявления дружеских чувств. Ему всего-то и нужно немного уважения, заявляет он. Полиция ни мычит ни телится. Он пожимает плечами и тихим голосом высказывает все, что думает о муниципальных органах правопорядка.

Полиэтиленовая занавеска разделяется на две части, и в бар входит жена туриста. За руку она ведет свою дочь.

– Scusi[94]94
  Простите (ит.)


[Закрыть], – говорит она.

Мы все поднимаем головы. Армандо поворачивается на стуле. Наше внезапное и совершенно единодушное внимание ее явно смущает.

– Il… il gabinetto, per favore? Per una signora piccolo[95]95
  Туалет, пожалуйста? Для маленькой синьоры (искаж. ит.)


[Закрыть].

Она поднимает руку девочки, будто собирается пустить ребенка с молотка.

– Вон в ту дверь в конце стойки, – говорю я, и женщина таращится на меня в изумлении. Она не опознала во мне англичанина.

– Спасибо, – говорит она растерянно. – Большое спасибо.

Герардо отодвигает свой стул, чтобы они с девочкой могли пройти. Малышка обаятельно улыбается, чем несказанно трогает Джузеппе.

Висконти, наблюдательный, как всякий фотограф, говорит мне:

– Она приняла вас за итальянца.

– Si! А я и есть итальянец.

Они дружно хохочут над моим заявлением. Синьор Фарфалла – итальянец? Вот умора! Но, глядя на них, я подмечаю, что мы одинаково одеты, что я обычно сижу в той же позе, что и они – либо сгорбившись над своим эспрессо, либо вольготно развалившись на неудобном металлическом стуле. При разговоре я жестикулирую на тот же манер.

Это привычка, укорененная годами: я, как хамелеон, сливаюсь с окружающей обстановкой. Даже если я не знаю местного языка, поверхностный наблюдатель никогда не признает во мне чужестранца.

Женщина вернулась из туалета и улыбается мне.

– Спасибо. Очень любезно с вашей стороны. Вы, наверное, уже поняли, что мы не говорим по-итальянски. Мы тут отдыхаем, – добавляет она смущенно и не к месту.

– Не за что, – отвечаю я и улавливаю в своем голосе легкий акцент, проводящий черту между нею и мной.

– Вы здесь живете?

Ей очень хочется поговорить с соотечественником, с человеком своего круга. Ей не по себе в этом баре, среди мужчин-итальянцев. Она – типичная иностранка в чужой стране, цепляющаяся за любую возможность пообщаться, как утопающий за соломинку.

– Да. Здесь, в городе.

Девочка таращится на игровой автомат с часами. Джузеппе встает со стула, пересекает зал и встает с ней рядом.

– Ты? – говорит он, указывая на автомат, на девочку и снова на автомат.

– Si, – говорит девочка и, повернувшись, воспитанно просит: – Мамочка, дай мне, пожалуйста, денег.

Джузеппе машет в воздухе рукой и просовывает в щель монетку в один евро. Жестом предлагает девочке повернуть ручку. Она поворачивает, взявшись обеими руками, – ручка довольно тугая. Раздается металлический щелчок, будто язык замка входит в паз, и деревянная бусина с глухим стуком падает в чашку, стоящую перед автоматом.

– Я выиграла деревянную бусинку! – восклицает девочка в полном восторге; видимо, она решила, что это – ее приз.

– Теперь нужно вытащить бумажку из отверстия в бусинке, – подсказываю я. – Там возле чашки есть специальная палочка.

Девочка вытаскивает бумажку. Джузеппе берет ее, разворачивает, сверяется с таблицей флажков на плексигласовом барабане. Девочка выиграла электронный секундомер, который ей и вручает владелец бара.

– Смотри! Смотри! Я выиграла часы!

Она торжествующе оборачивается и смотрит на Джузеппе, который уже сел на свое место и теперь широко ухмыляется, будто бы это ему достался этот дурацкий приз.

– Multo grazie, signore[96]96
  Большое спасибо, синьор (искаж. ит.)


[Закрыть], – благодарит его девочка.

– Brava! – восклицает Джузеппе, раскинув руки от незамутненной радости.

Девочкина мать, все это время хранившая молчание, говорит:

– Как это мило с его стороны. Переведите ему это, пожалуйста.

– Полагаю, он и так понял.

– Можно, я верну ему деньги? За автомат?

– Не надо. И вообще, он, скорее всего, нашел эту монетку. Он работает дворником на рынке.

Я вглядываюсь в ее лицо. На нем вновь проступает озадаченность. В ее опрятной, защищенной жизни не принято вступать в общение с дворниками.

– Вы мне не скажете, где находится собор Святого Сильвестра? – спрашивает она, наконец-то собравшись с мыслями.

Я объясняю, и она уходит, по пути еще раз улыбнувшись Джузеппе, которому вся эта история явно кажется очень трогательной и невероятно смешной. Когда я выхожу, он все еще хохочет.

– Arrivederci! Arrivederci a presto![97]97
  До свидания! До скорой встречи! (ит.)


[Закрыть]

Отличный способ попрощаться, светлое воспоминание о баре «Конка-Доро», об этих простых, счастливых людях, их толстостенных кофейных чашках, рюмках граппы, их разговорах ни о чем и их взаимной приязни.

Ночное небо скрыто облаками. Звезды сегодня не висят над головой, а светят со склонов по краям долины: огни деревень и ферм, крошечных поселений, которые старше, чем сама память. Холмы похожи на занавес в обшарпанном провинциальном английском театрике – он изъеден молью и кое-как подштопан маленькими старушками с искореженными артритом пальцами.

Я сижу, откинувшись, на лоджии и прислушиваюсь к кличам летучих мышей в окрестной ночи – я едва-едва разбираю их ультразвуковой писк.

Сколько раз я уже проходил через эту процедуру – снять лагерь в одной жизни и разбить его в другой. Это время всегда было тревожным. Во время переезда я как рак-отшельник, который перерос свою раковину и теперь ищет другую: я тащусь по дну мира в направлении своего нового пристанища, мой уязвимый хвост и розовато-белое брюшко обнажены, я легко могу стать жертвой любого встречного хищника.

Некоторые раковины я покидаю с восторгом. Одной из таких раковин был Гонконг: мое душное пристанище в Квантуне с химическим воздухом и синтетической пищей, с поездами метро, которые постоянно погромыхивали и скрежетали на рельсах, с дизельными грузовиками и зловонными потрохами в канавах. Никакой тайфун, даже самый могучий, не смыл бы эту грязь. Ветра лишь перегоняли ее с места на место – так вентиляторы под потолком в Ливингстоне непрестанно перемешивают горячий воздух.

Ливингстон мне в принципе нравился. Он находится неподалеку от водопада Виктория, и сам по себе городок был африканской карикатурой на Дикий Запад: длинная главная улица с широкой мостовой, обсаженная делониксами, подобными сполохам лесных пожаров, которые роняли лепестки на мостовую, как роняют капли крови передравшиеся разбойники или быстрые на расправу шерифы. Заказ я там выполнял небольшой. Для него не требовалось никакого инструмента, кроме набора отверток, пары клещей, коробки миниатюрных винтиков и ацетиленовой горелки. Насколько мне известно, этим изделием так и не воспользовались. Тогда как раз шла война в Зимбабве, территория вокруг водопада была закрыта, как зона военных действий, но я находился в стране по приглашению военного, и на тот месяц, что я провел в городке, мне дали пропуск. Было двойное удовольствие в том, чтобы посмотреть на грандиозное великолепие Громовых Облаков – так называют водопад на местном наречии, – зная, что с родезийской стороны в любую секунду может прилететь метко пущенная пуля.

Мне очень по душе пришелся Марсель, хотя жил я в совершенно жуткой дыре. Криминогенная обстановка была отличным прикрытием. Здесь, в Италии, в друзьях у меня священник и книготорговец, дворник и часовщик, а там я якшался с изготовителем фальшивых акций, с торговцем марихуаной, с распространителем порнофильмов (который одновременно был продюсером, режиссером, оператором, звукорежиссером и сам подбирал актеров), с печатником поддельных паспортов, с мошенником, который умел перепрограммировать магнитную полосу на кредитных картах, и совсем уж с экзотическим персонажем – с контрабандистом, ввозившим в страну попугаев. Все же люди были общительными, дружелюбными, грубоватыми, эксцентричными и заслуживающими всяческого доверия. Они считали, что я чеканю американскую монету. Я их не разубеждал.

В Мадриде было довольно паршиво. Нижние эшелоны местной полиции сильно коррумпированы – как и в Афинах, – а я всегда старался избегать мест, где на тебя давят, наезжают, где без взятки и шагу не ступить. Не то что я осуждаю этих мелочных людишек. Каждому ведь нужно зарабатывать. Но тот, кто дает взятку, тем самым признаёт, что ему есть что скрывать, и, соответственно, сразу же становится объектом внимания и сплетен в раздевалке или в столовой местного полицейского участка. В каждой из этих столиц я прожил лишь по неделе и убрался оттуда при первой же возможности.

В случае с Мадридом я ничего не потерял. Я недолюбливаю Испанию за ее маслянистых женщин с жирно блестящими волосами, собранными в тугие кички, за мужчин с талиями, как у девушек. Мне отвратителен тайный ток испанской кровожадности. В Испании продают маленьких плюшевых бычков, у которых из нарисованной красным раны торчат миниатюрные шпаги тореадоров. Испанцы – нецивилизованная нация: слишком много в них фанатичного, средневекового, мавританского.

А вот уезжать из Афин было грустно. То были дни Полковников: военные хунты всегда были для людей моей профессии солидным источником дохода – почти как хороший ураган для строителя. Во время пребывания в Афинах я так и не дошел до Парфенона, не съездил на туристическом автобусе на мыс Сунио, не добрался до Фермопил, Дельф или Эпидавра. Я не видел ничего, кроме загаженной мастерской в пригороде и вечно раскрытой ладони офицера полиции Вассилиса Цохадзопулоса. Я пожаловался на его жадность своему заказчику. Офицер исчез. Мне сказали, что его съели волки на горе Парнас: мой заказчик считал, что это подходящий и даже благородный конец для полицейского, который написал книгу посредственных стихов.

Уже поздно. Шум городского движения утих. После полуночи время в долине движется вспять – и так до рассвета. Не только в нынешнюю ночь я сижу здесь. Я сижу здесь в каждую ночь, которая опускалась на мир со дня построения этого дома. Ночи за пятьсот лет спрессованы в этот кратчайший промежуток времени.

Облака расступились. Показались звезды. Огни на горах гаснут. Расположение звезд почти не изменилось с тех пор, когда над лоджией возвели кровлю, когда она была расписана человеком, который хотел не только видеть то, что снаружи, но и обладать им.

Как мне хочется здесь остаться. Падре Бенедетто был прав. Я нашел покой: я понял важность любви.

Из-за выходца из тени все это настолько смутно. Да, я хочу остаться – и почти столь же сильно я хочу, чтобы он сделал шаг, бросил жребий.