Текст книги "Американец, или очень скрытный джентльмен"

Автор книги: Мартин Бут

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 22 страниц)

Теперь слышны другие голоса, из другой части развалин. Любовники закончили свое дело, поцеловались и теперь не спеша одеваются. Появляется, держась за руки, другая пара. Они знакомы, они заводят разговор – легковесный, но негромкий.

Я снова большим пальцем снимаю курок с боевого взвода, опускаю пистолет в карман, быстро добираюсь до рюкзака, хватаю его и спешу к туннелю. Взгляд на замковые ворота – видно, что прутья раздвинули еще сильнее. У решетки, в укромном месте под кустом, лежит гидравлический автомобильный домкрат.

Я успеваю выбраться из замка и сесть в «ситроен» до того, как четверо романтиков появляются со стороны главных ворот, – они идут крадучись, боятся, что увидят какую-нибудь знакомую машину.

– Добрый день, – вежливо здороваюсь я по-английски.

Мужчины кивают, девушки обаятельно улыбаются.

– Buon giorno, – говорит один, а другой: – Buona sera[83]83
  Добрый день… Добрый вечер (ит.)


[Закрыть].

Их машина стоит совсем рядом с моей. Темно-зеленая «альфа-ромео» с местными номерами. Я успел осмотреть ее до их прихода: обыкновенный частный автомобиль.

Я завожу машину, включаю передачу. В этот момент по спине всползает смертельный ужас. Я знаю: явился выходец из тени. Смотрю в зеркало заднего вида. Ничего. Оглядываюсь по сторонам. Ничего. Только любовники, которые теперь любуются видом.

Может, один из мужчин – это он? Точно нет. Я бы его узнал, я бы не ошибся.

Медленно еду вниз, «ситроен» неприятно покачивает. За первым поворотом, под сенью густого кустарника, стоит синий «пежо» с римскими номерами.

Вот проклятье! Он отыскал меня в этой глуши, застал врасплох. Я недооценил этого сукина сына. А это опасно, это очень опасно.

Ставлю «ситроен» рядом, достаю вальтер, взвожу курок. Надо посмотреть, кто же этот гад. Открываю дверь, выхожу, оружие наготове. Вдали слышу смех влюбленных.

В «пежо» пусто. Ни водителя, ни вещей, вообще ничего. Быстро заглядываю в кусты. Он там не прячется. Заглядываю за куст. Он стоит наверху и беседует с любовниками.

Меня пробирает дрожь. Он нашел подходящий момент, а я ничего не заметил. Если бы не эти парочки, я бы полностью оказался в его власти; впрочем, не случись они здесь, мы бы встретились лицом к лицу, и все было бы кончено. Так или иначе.

Достаю нож и аккуратно срезаю ниппели с двух колес – это задержит его на пару часов. Итак, он поехал за мной в горы – надо думать, следил снизу в бинокль, как я поднимаюсь по серпантину. Что ж, обратно в город он за мной не поедет.

Может быть, кого-то это и удивит, но это факт: люди моей профессии испытывают бесспорную и достаточно сильную гордость за результат своего труда. Возможно, у вас сложилось впечатление, что раз мои изделия недолговечны, раз ими пользуются лишь единожды, а потом бросают на месте действия, я отношусь к ним с пренебрежением.

Это не так.

И у меня есть свое клеймо.

Много лет назад – когда именно, не скажу, но было это вскоре после начала моей нынешней карьеры – мне заказали оружие для убийства одного крупного торговца героином. В те дни, когда еще надо было создавать себе репутацию, я проводил за работой гораздо больше времени, чем сейчас. Да, должен признать, на нынешних моих поделках лежит налет одноразовости, такой же, как на всех современных машинах, акустических системах и бытовой технике. Преднамеренная, заложенная в конструкцию недолговечность – часть тактики нынешних производителей. Вот только я, в отличие от производителей машин, акустических систем и бытовой техники, не халтурю.

Мне тогда показали брусок опиума. Только что из Золотого Треугольника, упакованный в промасленную бумагу, завернутый так ловко и туго, что можно было подумать – он попал сюда прямо со стойки упаковки подарков универмага «Хэрродс». Уголки были загнуты так четко, будто их прогладили утюгом. На этом кирпичике живой смерти было написано: «999 – остерегайтесь подделок». И я изобрел одну штуку, от которой не отказался и по сей день.

На каждом изделии, которое я создаю или довожу, на месте серийного номера или имени изготовителя я ставлю свой – как бы это назвать? – знак подлинности. В этом вроде бы ребячестве есть и практическая сторона: я впечатываю клеймо в ожоги от кислоты, оставшиеся после сведения исходной надписи. В наши дни судебные эксперты могут прочитать сведенный номер с помощью рентгена с той же легкостью, с какой читают газету, но новая надпись – это серьезная помеха. Впрочем, не стану отрицать: на первом месте здесь тщеславие, а не предусмотрительность.

Когда Александр Селькирк, предполагаемый прототип Робинзона Крузо, 12 декабря 1720 года скончался во время плавания от лихорадки, в наследство от него осталось довольно скудное имущество: камзол, расшитый золотым кружевом, морской сундучок, проведший с ним вместе долгие годы на острове, сделанная своими руками чаша из кокосового ореха, впоследствии оправленная в серебро, и мушкет.

Однажды, очень давно, мне довелось увидеть этот мушкет. Ничем не примечательное оружие, явно в нерабочем состоянии. Вот только он вырезал на нем свое имя, тюленя на скале и стишок.

Пометить любое мое изделие моим именем – значит отправиться прямиком на виселицу, электрический стул или под расстрел – в зависимости от того, какая именно организация или какая страна вычислит меня первой. Даже псевдоним был бы рискованным делом, подумал я тогда: меня никогда не тянуло к вымышленным именам вроде Шакала, Лиса или Тигра. Лучше уж быть известным как никто.

И с тех самых пор на каждом своем изделии вместо имени я гравирую тот короткий стишок.

Нынче вечером я как раз наношу его на «Сочими», протравливаю кислотой, сперва пропечатав слова в слое воска. Дело несложное, отнимает всего несколько минут – капаешь воск на металл и прикладываешь стальное клише, вырезанное впрок много лет назад.

Совсем простая строфа. Я сохранил орфографию Селькирка:

 
3 пороху драхмы
Свинцу унции 3
Шомпол с верным запалом
И всякий Умри
 

Я совершал промахи и полупромахи. Я этого не отрицаю. Хотя я и делал все, чтобы не ошибаться, ошибки случались. Ничто человеческое мне не чуждо. Время от времени я сажусь и перебираю в уме эти просчеты, вспоминая каждый по отдельности. Это лучший способ избежать их повторения.

Был тот заклинивший патрон, в результате чего развратник спасся, а девушка погибла. В другом случае была разрывная пуля, которая не разорвалась. По большому счету, это было неважно: стреляли в голову, объект так и так был убит. Однажды на винтовке «Джи-3», которую я модифицировал, треснул деревянный приклад. Это, в принципе, не моя вина. «Джи-3» не сконструированы под деревянные части, но заказчик настаивал. Я впоследствии узнал почему – из международной прессы. Заказчик использовал винтовку в очень жарком месте и побоялся, что пластмассовый приклад расплавится. Глупый и бессмысленный страх, но что поделать. Я изготавливаю оружие, а не диктую условия.

Впрочем, худшие мои ошибки связаны не с моим ремеслом, а с моей жизнью, точнее – с моим образом жизни.

Было два случая, когда я слишком задержался в одном месте. В первый раз – в Лондоне, в результате пришлось убрать этого идиота-рихтовщика. Второй раз это случилось в Стокгольме, и тут вина полностью на мне. Мне просто очень понравился этот город.

Нет, вру. Мне очень понравилась Ингрид. Буду называть ее этим именем, хотя на самом деле ее звали иначе. Но в Скандинавии десятки тысяч женщин по имени Ингрид.

Шведы – скучная нация, начисто лишенная чувства юмора. На жизнь они смотрят как на суровый подвиг, не как на веселый отдых от вечности. Они не признают праздных посиделок в баре, неспешных бесцельных прогулок, в них нет средиземноморской беспечности. Они как бульдоги: уж прицепились – так не отстанут, будут гавкать и стараться изо всех сил.

Секс для шведов – чисто телесное отправление. Груди прежде всего нужны для вскармливания, ноги – для бега или ходьбы, чресла – для вынашивания следующего поколения. Подобно своему климату и бесконечным хвойным лесам, шведы холодны, сдержанны, бесконечно скучны и невыносимо претенциозны. Тамошние мужчины – северные красавцы со светлыми волосами и врожденным самодовольством, проистекающим из того, что когда-то они были великой нацией. Женщины – привлекательные, светловолосые, стройные, безотказные автоматы, самовлюбленные, как породистые скаковые лошади, и дотошные, как бухгалтеры.

Ингрид была наполовину шведкой. Лицом и телом – северная богиня. Мать ее была родом из городка Шеллефтео в провинции Вестерботтен, в дальней четверти Ботнического залива, в двухстах километрах южнее Полярного круга: поди поищи другое такое же богом забытое место. Отец же был родом из Лиссикейси в ирландском графстве Клэр, и от него она унаследовала не характерную для шведов мягкость, томный голос и горячее сердце.

Слишком надолго я задержался с нею рядом. В этом и состояла моя ошибка. Мне совсем не нравилась Швеция, Стокгольм я просто ненавидел, но от присутствия Ингрид в тамошней стуже становилось теплее. Было нечто совершенно дивное в наших поездках за город – у нее была дачка в двух часах езды от города: мы проводили выходные на деревянной кушетке перед очагом, где пылали сосновые поленья, – завернувшись в меха, каждый час-другой предаваясь блуду, потягивая ирландский виски прямо из бутылки. Разумеется, тогда я был моложе.

Эта идиллия продолжалась, пока я работал над заказом. Закончив, я планировал уехать паромом на Готланд, там сменить облик и борт, добраться до Истада, потом машиной до Треллеборга и ночным судном до Травемюнде. Там взять напрокат машину до Гамбурга, а оттуда улететь в Лондон и еще дальше.

Но Ингрид удерживала меня. Она знала, что я уеду. Я сам ей сказал. А она захотела провести со мной последний уик-энд на заснеженной даче. Я дал слабину и согласился. Мы поехали туда на ее «саабе» в пятницу вечером. В понедельник утром она все еще была не готова отпустить меня в мое будущее. Я согласился задержаться до среды.

Во вторник вечером мы пошли прогуляться – несколько километров по лесу до полностью промерзшего озера, – и во время прогулки я почувствовал, что в ветках дерева кто-то прячется. Хвойные деревья опасны. Они умеют, как никто другой, держать в своих лапах личный кусок тьмы, густой и непроницаемой. В тот вечер я понял, откуда в скандинавской культуре такой пантеон троллей, гоблинов и всяких вымышленных лиходеев.

Я обернулся. Ничего. Мир укрыт толстым снежным одеялом, которое поглощает все звуки. Ни малейшего ветерка.

– Ты чего оглядываешься? – спросила Ингрид с распевной интонацией своей родины.

– Да так, – ответил я, хотя мое замешательство было очевидно.

Она рассмеялась:

– Так близко к городу волков в лесу не бывает.

По моим понятиям, в двух часах езды – это не очень близко; но я не стал возражать.

Мы дошли до берега озера. На льду виднелись полузанесенные звериные следы. Ингрид заявила, что это заяц-беляк. Рядом тянулись следы человека. Охотник, решила она. Только вот следы зайца вели на лед, а следы человека – на берег.

Я резко развернулся. Никого, но одна из нижних веток качнулась, уронив свой груз снега. Я толкнул Ингрид в сугроб. Она всхрапнула, дернулась. Я упал рядом и услышал треск пули. Так могла хрустнуть под тяжестью снега ветка, но я знал, что это не она.

Я вытащил из куртки кольт и взвел курок. Да, то действительно был охотник, но не на мелкую дичь. Я приподнялся и сразу снова залег. Со стороны деревьев раздался треск. Я заметил место по облачку синего дыма, почти неразличимого в морозном воздухе. Налепил снега на свою меховую шапку, привстал, так, чтобы видеть над кромкой наста, и трижды выстрелил в темноту под деревом. Послышался прерывистый стон и скользящий звук падения, будто бы я попал в санки. С дерева снова посыпался снег.

Мы ждали. Ингрид успела перевести дыхание и вконец растеряться.

– У тебя пистолет, – пробормотала она. – Как это так – у тебя пистолет? Почему это у тебя оружие? Ты что, полицейский? Или…

Я не ответил. Она напряженно думала. Я тоже.

Я встал, очень медленно, и пошел к незнакомцу. Он упал ничком в сугроб, глубоко зарывшись в белую мякоть. Я ударил ногой по подошве его ботинка. Мертв. Схватил за воротник, перевернул. В лицо не признал.

– Кто это? – дрогнувшим голосом спросила Ингрид.

Я расстегнул пуговицы, ощупал его одежду. В нагрудном кармане лежало армейское удостоверение личности.

– Выходец из тени, – ответил я, думая про троллей и гоблинов. Тогда я впервые употребил это выражение: мне до сих пор кажется, что лучше и не скажешь.

– По одежде он не охотник. И почему он один? Охотятся всегда парами, так безопаснее.

Охотятся всегда парами, так безопаснее. Вот тут она была совершенно права. Не может он быть один. Я вытащил затвор из его винтовки и отбросил его подальше в чащу.

– Ступай за помощью, – распорядился я. – Позвони в полицию.

На ее дачке не было телефона. Ей пришлось бы ехать в деревню за шесть километров. А мне нужен был «сааб». Она, спотыкаясь, пошла назад, держась протоптанной нами тропки. Я выстрелил всего один раз, прямо в затылок. Она дернулась на снегу, кровь обагрила белый меховой воротник. Издалека она казалась подстреленным зайцем.

На дачке ждал второй – он стоял рядом с черным «мерседесом». В руках у него был автоматический пистолет, но он был не настороже. Тусклые зимние сумерки и заснеженные деревья погасили эхо наших выстрелов. Я легко снял его пулей в ухо, вытащил пустую обойму из кольта и вставил новую. Потом забрал из дома свою сумку и еще кое-какие вещи, разбил рацию в его машине, выкрутил из двигателя крышку распределителя и закинул ее подальше в снег – на случай, если с ними есть и другие. А потом уехал.

Признаюсь, по дороге в Стокгольм я плакал, не только от жалости, но и от осознания собственной глупости. Я крепко запомнил урок, но дался он дорогой ценой.

И вот теперь – да, я хотел бы остаться здесь, в горах Италии, в маленьком городке, где есть добрые приятели и славное вино, где живет еще одна девушка, которая меня любит и хочет удержать.

Но я не могу рисковать. Выходец из тени близко. Я не хочу, чтобы Клара встала рядом с Ингрид в коротком, но убедительном списке моих неудач.

На центральной пьяцце деревеньки Пантано есть пиццерия «Ла кастеллина». На мой вкус, там подают лучшую пиццу во всей долине, а может, и во всей Италии. Съесть ее можно за столиком в патио, выходящем на садик, где растут розовые кусты и фруктовые деревья. На каждом столике стоит по масляной лампе и по свечке в закрытом подсвечнике под глиняной плошкой, куда налито ароматическое масло. Таким образом отгоняют мошек и мотыльков.

Обычно я приезжаю сюда один, обмениваюсь несколькими приветственными словами с владельцем пиццерии Паоло: он всегда усаживает меня за один и тот же угловой столик в патио. Я привычно заказываю calzoni alla napoletana[84]84
  Закрытую пиццу по-неаполитански (ит.)


[Закрыть] и бутылку «бардолино». Это вино мужчин.

Однако сегодня я привез с собой Клару. Диндина испарилась – бросила учебу и уехала из городка. Куда именно, мы не знаем. Куда-то на север. Она сошлась с молодым человеком из Перуджи, который водит «феррари-модену», а на запястье у него часы «Одемар Пиге» из чистого золота. Он подарил Диндине старенький, но еще крепкий «эм-джи-би». Вот почему она ушла из университета, добровольно покинула содружество шлюх на Виа Лампедуза и исчезла из нашей жизни. Клара утверждает, что очень этому рада, но у меня есть подозрение, что эта радость – камуфляж для кисло-сладкой зависти. Я испытал колоссальное облегчение, ведь тем самым Диндина стала совершенно недосягаемой для выходца из тени.

Я поставил «ситроен» у деревенского фонтана. Над фонтаном стена, а на ней – довоенный фашистский лозунг, буквы почти стерлись. Что-то в том смысле, что сельскохозяйственный труд способствует духовному развитию.

На Кларе узкая белая юбка и свободная блузка из бордового шелка. Туфли на низком каблуке. Волосы подвязаны простой белой ленточкой. Кожа светится молодостью и здоровьем: рядом с ней я чувствую себя старым.

Паоло приветствует нас от входа. По выражению его лица я вижу, что мое появление в обществе девушки намного моложе меня его сильно удивило. Он полагает, что она проститутка. В принципе, он не так уж не прав, но я никогда не думаю о Кларе как о проститутке: то, что она подрабатывает в борделе на Виа Лампедуза, не имеет никакого значения. Для меня она – молодая женщина, которой нравится мое общество, которая в том возрасте, когда женщинам нравятся мужчины постарше.

Нас сажают за мой обычный столик, мы делаем заказ. Лампа зажжена, нам принесли блюдо funghi alla toscana[85]85
  Грибов по-тоскански (ит.)


[Закрыть] и бутылку «Пелиньо бьянко». На свечку-грелку поставили плошечку с ароматическим маслом. Подняв глаза, я вижу, как летучие мыши ткут в сумерках свои узоры, ловя насекомых, привлеченных к свету из бесконечной темноты. Я беру с блюда первый гриб, нюхаю его, а потом ощущаю вкус свежего орегано, которым здесь посыпают любую еду.

Середина недели. Все столики, кроме еще одного, пустуют. Паоло, человек внимательный, посадил другую компанию из троих мужчин и двух женщин в дальний конец патио. Он считает, что пожилому англичанину и итальянской соблазнительнице будет приятно посидеть наедине, поговорить о любви, потереться коленями о колени под красной скатертью.

Antipasti[86]86
  Закуски (ит.)


[Закрыть] съедены, дочка Паоло приносит главное блюдо – пиццу: оба мы заказали pizza quattro stagioni[87]87
  Пиццу четырех видов (ит.)


[Закрыть]. Это значит, что пицца разделена на четвертинки: одна с помидорами и моцареллой, другая – с жареными грибами, третья – с пармской ветчиной и черными оливками, а четвертая – с кусочками артишока. Помидоры опять же посыпаны орегано, а грибы – свежим мелконарезанным базиликом. Я прошу вторую бутылку вина.

– Четыре времени года, – говорит Клара.

– И где которое?

Некоторое время она смотрит на меня в молчании: ей раньше и в голову не приходило разгадать эту загадку. Прежде чем ответить, она думает.

– Помидоры – это лето. Потому что они как красное солнце на закате. Грибы – осень. Они как сухие листья, и потом, осенью в лесу ведь растут грибы. Ветчина – это зима, потому что ее коптят зимой. А… – этого слова она не знает, – carciofo – это весна. Он как новорожденное растение.

– Brava![88]88
  Молодец! (ит.)


[Закрыть] – хвалю я ее. – Прекрасный английский и прекрасное воображение. А слово, которого ты не знала, – артишок.

Я заново наполняю бокалы, и мы принимаемся за еду. Пицца горячая, теплое масло растекается по языку. Несколько минут мы молчим.

– Скажи-ка, Клара: а если бы ты вдруг внезапно разбогатела, что бы ты купила?

Она размышляет.

– Ты хочешь сказать, как Диндина? – уточняет она.

Я слышу в ее словах привкус зависти.

– Необязательно. Ну, допустим, у тебя появились бы деньги.

– Не знаю. Этого не будет, так что я об этом даже не думаю.

– А ты никогда не мечтала стать богатой? Когда окончишь университет?

Она смотрит на меня поверх тарелки. Огонь масляной лампы играет в волосах, они блестят ярким и неожиданно электрическим светом.

– Мечтала, – сознается она.

– О чем?

– О многом. О том, чтобы стать богатой, да. Чтобы жить в красивой квартире в Риме. О тебе…

У меня мелькает мысль: а какова тут моя роль – я часть красивой декорации или это все-таки правда?

– И как ты мечтаешь обо мне?

Прежде чем ответить, она делает глоток вина. Бокал опущен, я вижу, что губы ее влажны, и знаю, какие они прохладные.

– Мечтаю, что мы живем вместе в заграничном городе. Не знаю, где именно. Может быть, в Америке…

Все они мечтают об Америке. Если англичане хотят куда-то сбежать, они мечтают об Австралии или Новой Зеландии; китайцы – о Канаде и Калифорнии, голландцы – о Южной Африке. А вот итальянцы и ирландцы мечтают только об Америке. Это вошло им в кровь, в дух нации. Малая Италия, Вест-Сайд, Чикаго… С тех пор как в дурные годы начала двадцатого века все население отхлынуло из этих гор, Америка остается страной великих возможностей, где солнце милосерднее, чем в Италии, деньги не теряют своей стоимости, а улицы вымощены если и не золотом, то уж всяко не щербатыми плитами, между которыми застревают колеса велосипедов, на которых разбалтываются гайки в «фиатах».

– А что мы там будем делать, в этой Америке твоей мечты?

– Просто жить. Ты будешь рисовать, я плавать и, может быть, учить детей. Иногда. А в остальное время – писать книгу.

– Будешь писателем?

– Мне бы этого хотелось.

– А в твоих мечтах мы женаты?

– Может быть. Не знаю. Это неважно.

Я разрезаю пиццу. Нож с зазубренной кромкой легко входит в твердую корку.

До меня вдруг доходит, что эта девушка в меня влюблена. Я не просто клиент, которого надо обслужить на Виа Лампедуза, источник заработка, способ заплатить за учебу и за жилье.

– Ты – мой единственный, – говорит она негромко.

Я отхлебываю вина и рассматриваю ее в неярком свете лампы. В розовых кустах пиликают свою вечернюю песню цикады.

– Да, я хожу к Марии, но не для других мужчин. Ты у меня один. Мария это понимает. Она не заставляет меня работать с другими. Но теперь Диндина уехала к этому своему приятелю в Перуджу…

Меня трогает наивная искренность этой девушки, ее безыскусная откровенность, то, что она сберегает себя для меня.

– И давно это так?

– С тех пор как я тебя увидела.

– Но я не так уж много тебе плачу, – замечаю я, – ведь половина-то идет Диндине. Как же ты сводишь концы с концами?

Последнюю фразу Клара не может понять, приходится объяснить простыми словами, без идиомы. Тогда она кивает.

– У меня есть другая работа. Днем сижу с ребенком. Но не каждый день. Печатаю документы для одного врача. Письма по-английски. Еще для архитектора. По вечерам. Потому что я немножко знаю английский – а это благодаря тебе. Ты очень многому меня научил.

Она протягивает через стол руку и кончиками пальцев касается моей ладони. На глазах у нее слезы, они блестят в желтом свете лампы. Я беру ее руку в свою. Совершенно внезапно мы оказываемся любовниками, сидящими за тихим столиком в маленькой пиццерии высоко в горах. За ее спиной мягко покачивается под ночным ветром дерево. Горные вершины темнеют на фоне ночи.

– Клара, не плачь. Нужно радоваться, когда мы вот так вместе.

– Ты никогда меня сюда раньше не привозил. Сегодня особенный вечер. Раньше мы всегда ходили в пиццерию «Везувио». В городе. На Виа Ровиано. Это не такое место. И я люблю вас, мистер…

Она отпускает мою руку, всхлипывает и прикладывает к щекам платок.

– Я не знаю твоего имени. – В голосе ее звучит неподдельное горе. – Я не знаю, где твой дом.

– Мое имя… Да, – размышляю я. – Ты не знаешь моего имени.

Я должен быть осторожен. Один промах может все погубить. Да, согласен, это крайне маловероятно, но может быть, она не просто хорошенькая студентка, которая трахается, печатает и сидит с детьми; может быть, ей заплатили, чтобы она выяснила, кто я такой, чтобы выманила меня из моей раковины.

До меня доходили слухи, что некоторое время назад полиция устроила налет на бордель: по словам Мило, один из старших офицеров подхватил там какую-то гадость и решил отомстить. Они опросили всех девушек касательно их клиентов. Может, и Клара была среди них, может, она поддалась на уговоры или на шантаж и решила продать им информацию в обмен на разорванный протокол?

Но, глядя сейчас на нее в мягком свете лампы – глаза ее все еще блестят от непролитых слез, – я не могу поверить, что она доносчица, и хвалю себя за то, что хорошо разбираюсь в людях.

И все же мне не заставить себя сказать ей правду, пусть даже в этот момент я совершенно уверен, что могу ей доверять. Какая может быть гарантия вернее такой любви? Мне очень хочется рассказать ей все, поделиться с ней своим прошлым. (В отличие от других, я никогда не мог позволить себе роскошь отношений «душа в душу».) И все же нельзя забывать, что по возрасту я гожусь ей в отцы и что, если в один прекрасный день она сбежит со смазливым молодым лосем на «БМВ», моя тайна будет раскрыта, мое будущее полетит к чертям.

А кроме этих отговорок, которые я, возможно, просто изобретаю на ходу в целях самозащиты, возводя стену трусости, холостяцкую баррикаду, есть еще одна, которая будет повесомее всех прочих. Если я раскрою ей хотя бы крупицу правды и выходец из тени ее найдет, выяснит, что она знает нечто, представляющее для него ценность… об этом даже думать невыносимо.

– А может, ты не называешь своего имени и не говоришь, где живешь, потому что у тебя есть жена, – говорит она почти что шепотом, и чувствуется, что в горле у нее комок.

Это не обвинение, это страх услышать страшную правду.

– У меня нет жены, Клара. Это я тебе говорю честно. Я никогда не был женат. А что касается имени…

Мне хочется ей что-нибудь ответить, придумать имя, которым она сможет меня называть. Это противоречит моему же здравому смыслу, но я люблю Клару. Насколько сильно – я не решаюсь даже гадать. Сам факт, что любовь существует, уже достаточно тревожен.

– Что касается имени, – повторяю я, – можешь звать меня Эдмундом. Но это строго между нами. Я не хочу, чтобы другие об этом знали. Вообще никто. Я уже немолод, – начинаю я оправдываться, – а старики не любят, чтобы их беспокоили.

– Эдмунд.

Она произносит мое имя совсем тихо, пробуя его на вкус.

– И может быть, – говорю я, – через неделю-другую я приглашу тебя к себе домой.

Теперь она сияет. Слезы высохли, и такой теплой улыбки я не видел многие, многие годы. Она протягивает бокал, чтобы я налил ей еще вина, я беру бутылку.

– А ты рисовал новых бабочек, Эдмунд? – спрашивает она с улыбкой, снова пробуя это имя на вкус, а Паоло тем временем убирает пустые тарелки. Он заговорщицки мне подмигивает, когда нагибается, чтобы смахнуть крошки со скатерти.

– Да, рисовал. Не далее как вчера. Vanessa antiopa. Очень красивая. Крылья шоколадно-коричневые с желтой, вернее, кремовой каемкой, а вдоль каемки – синие пятнышки. Я сделаю копию для заказчика из Нью-Йорка, а оригинал отдам тебе. При следующей встрече.

Паоло возвращается. У него, возвещает он торжественно, подготовлен сюрприз для счастливой парочки. Клара от радости хлопает в ладоши – он ставит перед нами два высоких бокала. Рядом с ними он помещает рюмки с марсалой.

– Budino al cioccolato![89]89
  Шоколадный пудинг! (ит.)


[Закрыть]

Клара отправляет в рот полную ложку десерта. Я следую ее примеру. Нежная богатая текстура, вкус одновременно сладкий и терпкий. Горький кофе, желтки, растертые с сахаром, шоколад и сливки дополняют друг друга.

– Это нехорошо, – говорит она, поднимая повыше ложку. – Это делает дьявол. Для любовников.

Я улыбаюсь в ответ. Я вижу, что ей хочется предаться любви. У нее был счастливый вечер, и мне очень приятно, что я смог доставить ей такую радость.

– Почему ты никогда ни на ком не женился? – вдруг спрашивает она – на губах у нее налет шоколадной крошки. Она надеется застать меня врасплох, но меня, разумеется, на мякине не проведешь.

– Я никогда никого так сильно не любил, – отвечаю я, и до чего же здорово говорить ей правду.