Текст книги "Американец, или очень скрытный джентльмен"

Автор книги: Мартин Бут

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 22 страниц)

История – ничто, если сам ты не принимаешь активного участия в ее сотворении. Такая возможность дается немногим. Например, Оппенгеймеру повезло. Он изобрел атомную бомбу. Повезло и Христу. Он изобрел собственную религию. И Магомету повезло. Он изобрел другую религию. Повезло и Карлу Марксу. Он изобрел антирелигию.

Обратите внимание: изменить историю можно, только предав смерти других людей. Хиросима и Нагасаки, Крестовые походы, убийство миллионов дикарей во имя Христово. Писарро истреблял инков, миссионеры губили индейцев Амазонки и чернокожих из Центральной Африки. Тайпинское восстание в Китае унесло больше жизней, чем обе мировые войны: лидер тайпинов считал себя воскресшим Христом. Коммунистические чистки, гражданские войны, голодоморы оборвали миллионы жизней.

Чтобы изменить историю, приходится убивать себе подобных. Или посылать их на смерть. Я не Гитлер, не Сталин, не Черчилль, не Джонсон, не Никсон, не Мао Цзэдун. Я не Христос и не Магомет. Но я – из тех тайных сил, которые обеспечивают инструмент для этих изменений. Я тоже воздействую на ход истории.

Винная лавка принадлежит престарелому карлику, который стоит за прилавком на двух деревянных ящиках, прибитых один к другому. Все, что он делает, – это принимает заказ, записывает его на листочке глянцевой бумаги, берет деньги или ставит пометку в бухгалтерской книге, чтобы прислать счет в конце месяца, а потом оглашает воплем темные глубины помещения. Оттуда появляется гигант под два метра ростом, прочитывает запись на глянцевой бумаге, снова исчезает и выносит бутылки в ящике или вывозит на тележке. Он никогда не улыбается, а карлик язвительно комментирует каждое его движение: деревянные ящики ободраны, бутылки звенят, вино переболтано, колесо тележки скрипит. Каждый раз, заходя в лавку, я гадаю про себя, скоро ли у гиганта, который, похоже, всю жизнь сидит скрючившись в винном погребе, лопнет терпение и он наконец прикончит карлика, который всю жизнь тянется к кассовому аппарату, расположенному на уровне его головы.

Вчера я заехал в лавку за дюжиной бутылок «фраскати» и еще за кое-какими винами. Я ехал туда по узким средневековым улицам, где часто приходится сигналить и выкручивать руль, чтобы не налететь на выступающие крылечки и на упрямых пешеходов и не снести боковые зеркала беззаконно припаркованных автомобилей; «ситроен» мотало из стороны в сторону. В лавке мне не пришлось долго ждать. Я был единственным покупателем, долговязый грузчик стоял за спиной у карлика, расставляя бутылки на полках под самым потолком.

Я перечислил, что мне нужно, карлик гаркнул на своего помощника так, будто тот находился в двухстах метрах под землей, и тот быстренько доставил два ящика вина. Он подкатил их на тележке к моей машине и погрузил в багажник. Я дал ему двести лир на чай. Он, по своему обыкновению, не улыбнулся. Подозреваю, что он просто забыл, как это делается; но по глазам было видно, что он доволен. Покупатели редко дают ему чаевые.

Именно в этот момент – закрыв багажник, повернув ручку и шагнув к водительской двери – я ощутил его присутствие. Он был здесь, выходец из тени.

Я не слишком встревожился. Вас это может удивить. Но дело в том, что я его ждал. Ко мне скоро должен был явиться посетитель, а мои посетители часто высылают вперед разведчика, чтобы тот собрал информацию относительно места действия, а также действующего лица, то есть меня.

Осторожно – мне совсем не хотелось его спугнуть – я окинул взглядом улицу. Нас разделяли четыре машины – он стоял у маленькой аптеки, прислонившись к «Фиату-500» и положив правую руку на крышу. Он стоял нагнувшись, будто разговаривая с кем-то внутри. Он дважды поднял голову и осмотрел улицу в обоих направлениях. Для местных жителей это совершенно естественный поступок: когда стоишь на узкой улице, надо поглядывать, не подъезжает ли по брусчатке машина.

Я устроился на водительском сиденье, делая вид, что ищу ключ от зажигания. На самом же деле я рассматривал его в зеркало заднего вида.

Ему было тридцать с небольшим, коротко остриженные темные волосы и густой загар, роста среднего, худощавый, не мускулистый, но подтянутый. На нем были темные очки, дорогие вытертые джинсы – тщательно отутюженные, с острой складкой, – голубая рубашка, расстегнутая у ворота, и дорогие замшевые туфли. Именно эти туфли его и выдали, подтвердив мои подозрения: в Италии никто не ходит летом в замшевой обуви.

Я понаблюдал за ним секунд двадцать, не упустив ни одной подробности, потом завел машину и тронулся. Только я отъехал от тротуара, как он пошел за мной следом. В этом не было ничего сложного, потому что двигаться по узкой улочке мне приходилось медленно. Он без труда смог бы нагнать меня, но предпочел держаться на расстоянии. В конце улицы переключился светофор, и она вдруг заполнилась транспортом, двигавшимся с предсказуемой медлительностью.

Навстречу мне ехал фургон. Водитель жестами попросил меня подвинуться и пропустить его. Я загнал «ситроен» в какие-то ворота и остановился. С моей стороны было совершенно естественно оглянуться: надо было убедиться, что грузовику хватит места, чтобы проехать. Выходец из тени остановился между двумя припаркованными машинами. Он смотрел в мою сторону, в направлении фургона, который с трудом протискивался мимо моего заднего бампера.

По счастливой случайности за фургоном не скопилось других машин. Я быстренько выбрался из ворот и погнал дальше по улице. В боковое зеркало было видно, как мой преследователь выпрыгнул на дорогу, но тут фургон снова застрял, зацепившись боковым зеркалом за зеркало «Пежо-309» с римским номером и маленьким желтым диском на заднем стекле – логотипом прокатной фирмы. Зеркало отломалось. Посмотреть на выяснение отношений уже собралась толпа зевак. Тут светофор снова переключился, я повернул направо и был таков.

Где-то кто-то вечно таится в тени – живет там, терпеливо ожидает приказа действовать, сокрытый, точно недуг, который ждет своего часа, чтобы иссушить мышцы или отравить кровь. Для меня это непререкаемо, как для священника непререкаемо, что среди его прихожан есть грешник, для учителя – что среди его учеников есть озорник, для генерала – что среди его солдат есть трус. В той жизни, которой я живу, это бесспорный факт, и моя задача – держать глаза широко открытыми, избегать встреч лицом к лицу, постоянно ускользать от этой зыбкой тени.

Однажды в Вашингтоне мне пришлось спасаться от выходца из тени. Вам необязательно знать, что именно я делал в Вашингтоне. Скажу только, что мне требовалось осмотреть сцену, куда я должен был поставить один из механизмов для перемещения декораций. Я тогда еще был новичком, но и тот, по счастью, оказался не великим профессионалом: по-настоящему грамотный выходец из тени способен слиться с колючками кактуса, одиноко стоящего в пустыне.

В самом сердце Вашингтона, одного из красивейших городов Америки – если не обращать внимания на черные пригороды, где обитает незаменимый рабочий класс, обеспечивающий существование белого человека и его метрополии, – находится Молл. Это парк с густой травой под деревьями, полкилометра в ширину и километр в длину, перерезанный проездами и окаймленный проспектами. В его восточном конце, на величественном и чванливом холмике, стоит американский Капитолий: он похож на свадебный торт, который забыли убрать со стола, когда трубочист делал свою работу. На другом конце сидит и дуется в своей мраморной клетке Линкольн, по-судейски хмурый, сурово взирающий на то, до чего докатилась нация, которую он мечтал объединить. Примерно посередине между ними вздымается фаллическая игла – монумент Вашингтона. К северу, сразу за площадью Эллипс, стоит Белый дом с его надежной охраной: слишком многие президенты преждевременно отправились в странствие через Потомак и дальше, в сторону Арлингтонского национального кладбища.

Туристы не всегда то, чем они кажутся. В пятидесяти метрах от президентской резиденции я разглядел по крайней мере десяток спрятанных под одеждой стволов. Два из них были у женщин. Такие туристы скользят в толпе, присматриваются, прислушиваются, жуя мороженое или попкорн, попивая кока-колу или пепси на летней жаре. И это тоже не эксперты, а обыкновенные рядовые моего мира, люди взаимозаменяемые, пушечное мясо.

А началось все здесь, в Национальном музее естественной истории. Я брел по залам, рассеянно посматривая на скелеты динозавров, и вдруг ощутил присутствие выходца из тени. Я не видел его, но знал, что он рядом. Я поискал его среди отражений в стеклянных витринах, среди групп школьников и туристов. И не смог найти.

С моей стороны это не было прихотью. Как уже говорилось, я был еще новичком, но я уже привык доверять седьмому и восьмому чувствам. Девятое и десятое проснулись лишь через многие годы.

Я переместился в музейный магазин и потолкался там некоторое время, выбирая сувениры. Ничего особенного: кристалл пирита, приклеенный к магниту, окаменелая рыбка из Аризоны, несколько открыток и нейлоновый американский флаг с крошечной биркой: «Сделано в Тайване».

Любая покупка – даже если покупаешь булочку или хот-дог с уличного лотка – это прекрасное прикрытие для наблюдения. Преследователь думает, что вы слишком заняты подсчетом денег или беседой с продавцом. Если потренироваться, можно совмещать покупки с наблюдением так, что любые ваши осторожные взгляды пройдут незамеченными.

Он был здесь. Где-то поблизости. Я по-прежнему его не видел. Возможно, это вон тот, в рубашке с открытым воротом и легких брюках, с фотоаппаратом через плечо. Возможно – вон тот молодой мужчина с пухлой женой. Возможно – вон тот учитель, окруженный своим классом, или вон тот старик, бредущий в самом хвосте группы пенсионеров-экскурсантов из Оклахомы. Возможно – вон тот толстяк в синей ветровке, к которой он приколол опознавательный значок своей турфирмы, причем вверх ногами: это вполне может быть сигналом другому выходцу из тени. Возможно, это один из гидов. Возможно даже, что вон тот турист-японец. Я этого не знал.

Я вышел из музея, повернул направо по Мэдисон-драйв, приостановился у фургона, с которого продавали горячие пирожки. Я не мог вычленить соглядатая из потока прохожих и туристов, выходящих из музея, но я отчетливо ощущал его присутствие. Я купил два пирожка в пакете из вощеной бумаги, прошел мимо Национального музея американской истории, пересек Четырнадцатую улицу.

Навстречу мне по тротуару и по газонам тек плотный поток прохожих. Здесь, на воздухе, на открытом пространстве Молла, мне проще будет вычислить выходца из тени.

Я направился к монументу Вашингтона. Несколько мальчишек лет десяти, вырвавшихся на несколько минут из тисков заорганизованной школьной экскурсии, играли на траве, перебрасывались мячиком, ловили его кожаными перчатками. Я издалека услышал глухие удары мяча о кожу.

Дойдя до монумента, я резко остановился и обернулся. Другие делали то же самое, чтобы не пропустить выдающийся вид – центральную аллею Молла, уходящую к Капитолию.

Ни один человек не сморгнул и не дернулся, никто, даже в отдалении, даже совсем слегка. И все же я понял, кто мой преследователь. Мужчина с женой и ребенком, лет тридцати – тридцати пяти, рост метр восемьдесят, вес семьдесят килограммов, худощавого телосложения. Волосы темные, одет в светло-коричневый пиджак, темно-коричневые брюки и голубую рубашку с галстуком, узел которого он ослабил. Жена оказалась брюнеткой, довольно красивой, в цветастом платье, с кожаной сумочкой через плечо. Ребенок – девочка лет восьми – был неуместно светловолос. Девочка держала женщину за руку, именно это их и выдало. Не могу точно сформулировать, что там было не так, какие мельчайшие признаки сказали мне, что это – не семья. Девочкина рука как-то не так лежала в руке женщины. В походке девочки не было той непринужденности, с которой дочь идет рядом с матерью.

Заметив их, я сразу сообразил, что они были со мной и в музейном магазине. Там, в толпе посетителей, неестественность отношений между матерью и ребенком прошла незамеченной. Здесь, на открытом пространстве, она сразу бросалась в глаза. Мне нужно было сбить их со следа.

Я сразу сообразил, что, если стану уходить быстро, в погоню за мной бросится именно мужчина. Он выглядел сильным и тренированным. На открытом газоне шансов у меня маловато. Женщина с ребенком за нами не последует: она свяжется с другими участниками операции, и они возьмут меня в клещи. Если ребенок им и помешает, то несильно.

Я сделал вид, что ничего не замечаю, и продолжал идти в сторону монумента. У самой границы его тени я остановился, сел на траву и достал пирожок, теперь едва теплый. Псевдо-семейство продолжало следовать за мной. Они не поняли, что я их расколол.

Подойдя совсем близко, женщина полезла в сумку за бумажным платочком. У меня почти не было сомнений, что я уловил сухой щелчок взведенного курка, но это уже не имело значения. Я был готов, лицо мое наполовину скрывали ладони и большой кусок пирожка.

Мужчина указал рукой на вершину обелиска.

– Этот монумент, куколка моя Шарлин, – проговорил он чуть слишком громко, – американский народ возвел в память Джорджа Вашингтона. Он был первым президентом нашей страны.

Девочка закинула голову и стала смотреть вверх, белокурые кудряшки свесились вдоль спины.

– Шее больно, – пожаловалась она. – Зачем они его сделали таким высоким?

Через некоторое время они пошли дальше, продолжая рассказывать девочке про Вашингтона и про памятник. Почти все туристы делали круг у обелиска, чтобы увидеть, как мемориал Линкольна отражается в продолговатом пруду, специально для этого и выкопанном. Моя семейка не пошла по кругу. Я получил последнее подтверждение.

Сохраняя внешнюю беспечность, я развернулся и зашагал в обратном направлении, против потока пешеходов. Я сообразил, что все они идут по маршруту, предлагаемому путеводителем, – он предписывал обойти вокруг Линкольна после того, как полюбуешься обелиском Вашингтона. Семейка, естественно, последовала за мной. Я прошел мимо Белого дома и площади Лафайета и зашагал по Коннектикут-авеню. У меня был снят номер в отеле за Дюпон-Серкл, и я был уверен, что им это известно; пусть думают, что я туда и направляюсь.

Я встал на пешеходном переходе, дождался зеленого сигнала. Они остановились на некотором отдалении, и мужчина сделал вид, что завязывает девочке шнурок. Ничего он не завязывал: я еще раньше заметил, что ее белые сандалии застегиваются на пряжки. Мамаша копалась в сумочке: подозреваю, там лежал передатчик, и теперь она докладывала о моем местонахождении.

Зажегся зеленый. По улице ехало такси. Я махнул рукой и быстро забрался в машину.

– Паттерсон-стрит, – сказал я водителю.

Таксист, нарушая все правила, развернулся посреди улицы, и машина понеслась по Кей-стрит в восточном направлении.

Я оглянулся. Передатчик больше не прятали в сумочке. Мужчина метался в поисках другого такси, правая рука у него была в кармане пиджака. Девочка стояла возле ярко-красного пожарного гидранта, вид у нее был озадаченный.

На Маунт-Вернон-сквер я отдал водителю новые распоряжения – чем сильно его расстроил. Он проехал по Девятой улице, через Вашингтон-канал и Потомак, и привез меня в аэропорт. Через двадцать минут я сидел в первом же вылетающем оттуда самолете. Куда именно он летел, не имело значения.

Вокруг всегда есть те, что живут в тени. Я узнаю их в лицо, ибо сам из их числа. Мы все принадлежим к тайному братству незримых.

Вчера приходил мой посетитель. Я не стану называть имени. Это было бы большой глупостью, пределом профессиональной бестактности. Кроме того, мне оно и самому неизвестно. Разве что Бойд, этим словом было подписано письмо.

Рост средний, тело худое, но крепкое и подтянутое, волосы темно-русые – возможно, крашеные. Крепкое рукопожатие. Мне это нравится: человеку с твердой рукой можно доверять – по крайней мере, в рамках деловых отношений. Голос тихий, речь немногословная, одежда хорошего покроя.

Встретились мы не у меня на квартире, а у фонтана на Пьяцца дель Дуомо. Он, как и было оговорено, стоял у сырного лотка и читал свежий выпуск «Мессаджеро»; на нем были темные очки, первая страница газеты была сложена пополам.

Таков был оговоренный пароль. От меня ожидался отзыв. Я подошел к лотку.

– Un po' di formaggio[36]36
  Немножко сыра (ит.)


[Закрыть], – попросил я.

– Quale? – уточнила старая торговка. – Pecorino, parmigiano?[37]37
  Какого?.. Пекорино, пармиджано? (ит.)


[Закрыть]

– Questo, – ответил я, указывая пальцем. – Gorgonzola. E un po' di pecorino[38]38
  Этого… Горгонцолы. И немножко пекорино (ит.)


[Закрыть].

Горгонцола, потом пекорино. В этом и состоял отзыв, второй ход в игре узнавания.

Все это время за мной следили. Я расплатился пятиевровой банкнотой. Верхняя газетная страница упала на землю. Я ее подобрал.

– Grazie[39]39
  Спасибо (ит.)


[Закрыть].

При этих словах мой собеседник слегка склонил голову на сторону. Улыбка. Я увидел, как в уголках глаз – молодых глаз – залучились морщинки.

– Prego[40]40
  He за что (ит.)


[Закрыть], – ответил я и добавил: – Да не за что.

Он свернул газету, я забрал сдачу и зашагал через рынок, держась в нескольких шагах сзади. Мы подошли к кафе-мороженому, возле которого на тротуаре стояло несколько стульев и столиков. Мой посетитель уселся под зонтиком с логотипом мартини. Я сел по другую сторону металлического столика – он покачивался на неровном тротуаре.

– Жарко.

Темные очки сняты и положены на стол. Глаза темно-карие, но с помощью контактных линз можно окрасить сетчатку в любой цвет, а эти контактные линзы явно были тонированными.

Подошел официант, обмахнул столик тряпкой и опорожнил пепельницу на решетку над сточной канавой.

– Buon giorno. Desidera?[41]41
  Добрый день. Решили, что будете? (ит.)


[Закрыть]

Голос у него был усталый. Близко к полудню, солнце жарит вовсю.

Я не стал ничего заказывать. Предстояла еще одна, последняя проверка. Мой посетитель проговорил:

– Due spremute di limone. E due gelati alla fragola. Per favore[42]42
  Два стакана лимонного сока с водой. И два клубничных мороженых. Пожалуйста (ит.)


[Закрыть].

Еще одна улыбка, кожа под глазами опять собралась в складочки. Официант кивнул. Улыбка у моего посетителя была деланой, коварной; было в ней что-то царапающее, избыточно проницательное. Такое вот лукавое, фальшиво-умильное выражение бывает в глазах у неглупого пса, только что стащившего кусок из мясной лавки.

Пока не принесли мороженое и напитки, мы молчали.

– Жарко. А у меня машина без кондиционера. Обещали, что будет, но…

Фраза осталась незаконченной. Тонкие артистические пальцы, пальцы музыканта, извлекли из напитка пластмассовую трубочку; потом глоток.

– Какая у вас машина? – спросил я, но ответа не последовало. Вместо этого, темные глаза быстро скользнули по заполнившей рынок толпе, от одного прохожего к другому.

– Вы далеко живете?

Голос был приглушенный, он больше подходил для свидания с глазу на глаз в отдельном кабинете уютного ресторанчика, чем для разговора через шаткий столик уличного кафе.

– Нет. Пешком минут пять.

– Отлично. Солнца с меня на сегодня хватит. Мы съели мороженое и допили лимонад. Больше мы не обменялись ни словом, пока не пришло время уходить. Официант принес счет.

– Позвольте, – сказал я, протягивая руку.

– Нет. Угощаю.

Какое английское, точнее, британское выражение.

– Вы уверены?

– Абсолютно.

Можно было подумать, что двое добрых знакомых препираются над счетом в каком-нибудь лондонском ресторане. Двое деловых знакомых. Собственно, так отчасти оно и есть, ибо встретились мы исключительно по делу.

– Ступайте. Я дождусь сдачи и пойду следом. Мы дошли до vialetto. Посетитель неизменно держался на расстоянии не меньше тридцати метров.

– Отлично, – эта похвала вырвалась, когда мы ступили в прохладную ложбину двора, где тихо журчал фонтан. – Вы подыскали прекрасное место. Я очень люблю фонтаны. Рядом с ними все кажется таким… таким мирным.

– Мне тоже нравится, – отозвался я.

Кажется, именно в этот момент я впервые почувствовал, что привязался к этому городку, к долине и к горам, я осознал, какой здесь мир и тишина, – и подумал, что, может быть, когда все будет сделано, мне стоит остаться, чтобы именно здесь осесть на покое, а не мотаться между временными пристанищами и временными личинами.

Мы поднялись ко мне в квартиру, и посетитель сел в один из шезлонгов.

– Вас не затруднит налить мне стакан воды? Безумно жарко.

Безумно: еще одно английское выражение.

– У меня есть холодное пиво. Есть вино. «Капеццана бьянко». Полусладкое.

– Тогда вина. Было бы просто замечательно.

Я пошел на кухню и открыл холодильник. На узкой полочке звякнули две пивные бутылки. Скрипнула деревянная рама – мой посетитель передвинулся в кресле. Я знал, что происходит: моя комната подвергается осмотру, он ищет то, что такой человек обязательно станет искать в незнакомом месте: обнадеживающие признаки, что здесь ему ничто не угрожает.

Я налил вина в высокий бокал, себе – пива в кружку и поставил напитки на поднос из оливкового дерева.

Бокал я подал посетителю и стал смотреть, как он медленно потягивает вино.

Сам я сел в другой шезлонг, поставил поднос на пол и поднял кружку.

– Ваше здоровье!

– У меня мало времени.

– Конечно. – Я отхлебнул еще пива и поставил кружку обратно на поднос. – Уточните, пожалуйста, параметры изделия.

Взгляд переместился к окну.

– Отсюда прекрасный вид.

Я кивнул.

– И никто не подсматривает. А это очень важно.

– Да, – подтвердил я, хотя подтверждения не требовалось.

– Дальность около семидесяти пяти метров. Всяко не больше девяноста. Возможно, гораздо меньше. У меня будет примерно пять секунд. Может, семь, но вряд ли.

– А сколько… – Я запнулся. Никогда не знаешь, как сформулировать этот вопрос. За последние три десятилетия мне столько раз доводилось вести подобные беседы, а я так и не отработал клише. – …целей?

– Одна.

– Что еще?

– Высокая скорострельность. Магазин повместительнее. Предпочтительней всего оружие под девятимиллиметровый парабеллумский патрон.

Бокал в артистических пальцах дрогнул. Я видел, как в золотистом зеркале вина закружились отражения окон.

– Он должен быть легким. Компактным. Надежным. Чтобы его можно было легко собрать и разобрать.

– Насколько небольшим? Чтобы в карман помещался?

– Можно немножко больше. Чтобы помещался в небольшую сумку. Например, в портфель. Или в дамскую сумочку.

– Защита от рентгена? Камуфляж – под радиоприемник, магнитофон, фотоаппарат? Среди спреев, аэрозолей, что-нибудь в этом роде?

– Необязательно.

– Как можно меньший. Можно глушитель, но основная задача – чтобы нельзя было засечь, откуда ведется огонь.

Бокал тихо запел от соприкосновения с каменным полом – посетитель встал, готовясь уходить.

– Сделаете?

Я еще раз кивнул:

– Разумеется.

– Как скоро?

– Через месяц можно будет испытать. Еще неделя уйдет на доводку.

– Сегодня шестое. Проведем испытание тринадцатого. Доставка еще через четыре дня.

– Доставкой я теперь не занимаюсь, – напомнил я. – Я четко обозначил это в своем письме.

– Ладно, сами заберем. Сколько?

– Сто тысяч. Тридцать сейчас, двадцать после испытания, пятьдесят в конце.

– Долларов?

– Разумеется.

Улыбка стала менее напряженной. В ней появился обертон облегчения, намек на довольство – так улыбаются люди, получившие то, что хотели.

– Нужен будет прицел. И футляр.

– Разумеется. – Теперь и я улыбнулся. – Еще я подготовлю…

Договаривать я не стал. Что толку в пере без чернил, в тарелке без еды, в книге без слов, в оружии без патронов.

– Спасибо, господин… господин Мотылек. Конверт из оберточной бумаги тяжело опустился на стул.

– Ваш аванс.

Судя по толщине, банкноты были по сто долларов.

– Итак, до конца месяца.

Я поднялся.

– Пожалуйста, не вставайте. Тут легко найти выход.