Текст книги "Американец, или очень скрытный джентльмен"

Автор книги: Мартин Бут

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц)

Я собрался на экскурсию в горы и приготовил снедь для пикника: бутылку «фраскати», вынутого из холодильника и помещенного в специальный пакет со льдом, из тех, в которых виноторговцы рассылают свой товар; буханку деревенского хлеба; пятьдесят граммов пекорино; сто граммов проскутто; маленькую баночку черных оливок; два апельсина и термос черного сладкого кофе. Все это сложено в большой рюкзак, вместе с портативным биноклем, альбомом для набросков, с карандашами и лупой. Во втором рюкзаке находится все остальное.

Провожая меня, синьора Праска спросила, собираюсь ли я рисовать новых бабочек. Нет, ответил я. Я еду на высокогорье рисовать цветы, с которых бабочки собирают пыльцу. Я поведал ей, что одна люксембургская галерея заказала мне серию – бабочки на цветах. Как выглядят бабочки, я знаю. А как цветы – нет.

– Sta attento![52]52
  Будьте осторожны! (ит.)


[Закрыть] – так прозвучало ее последнее напутствие, когда я уже закрывал калитку.

Дорогая синьора Праска, я намерен соблюдать осторожность каждую секунду, от пробуждения до отхода ко сну. Величайшую осторожность. Как всегда. Только поэтому я до сих пор и жив.

Ей представляется, как я ползу по краю пропасти, наклоняюсь с опасностью для жизни, чтобы поймать в бинокль какую-то неприглядную травку, прицепившуюся к камню, или, будто серна, прыгаю с валуна на валун по дну того, что зимой превращается в ледник, в белую смерть, место зарождения лавин, грохот которых порой доносится до городка в февральские ночи. Если бы стояла зима, она бы причитала, что я заблужусь в снегах, что меня съедят волки или загрызут дикие псы, которые охотятся на одиноких лошадей и отбившихся от стада овец.

Дорога карабкается по склону долины, протискиваясь в узкие ущелья с отвесными стенами, огибая слишком крутые участки. Мимо проносятся скудные деревушки – дома кажутся крошечными на фоне горных громад, церкви медленно, но неизбежно разрушаются за отсутствием прихожан. Набор деревьев на этой высоте скуден: побитые непогодой грецкие орехи, на защищенных участках – рощицы дубов или каштанов.

После получаса непрерывного подъема «ситроен» – как и il camoscio, серна, его тезка – достигает перевала: дальше дорога идет по ровному Пьяно ди Кампо Стаффи. Плато густо засажено альфальфой, пшеницей и ячменем. Здесь пасутся буйволы – благодаря им в город каждый день поступает свежая моцарелла, которую везет по горной дороге целый флот дребезжащих грузовиков и пикапов, среди которых попадаются ветераны, служившие еще во времена Муссолини.

В нескольких километрах от перевала лежит деревушка Терранера, Черная Земля. Я решаю сделать остановку, зайти в бар выпить кофе. День пасмурный, я высоко в горах, и все же тут жарко и хочется утолить жажду.

– Si?[53]53
  Да? (ит.)


[Закрыть]

Женщина за стойкой молода, ей вряд ли больше двадцати. Полные губы, крупные груди. Глаза темные, хмурые от скуки деревенской жизни. У меня проскакивает мысль, что недалек тот день, когда она вольется в Мариино воинство в дальнем конце Виа Лампедуза.

– Un caffè lungo[54]54
  Слабый кофе (ит.)


[Закрыть].

Крепкого я не хочу. Она отворачивается, чтобы налить кофе в маленькую толстостенную чашку, которая позвякивает на блюдце. Я добавляю сахар из вазочки у кассы.

– Fare caldo[55]55
  Жарко сегодня (ит.)


[Закрыть], – замечаю я, расплачиваясь. Она необщительно кивает.

В дальнем конце бара – витрина с мороженым. Выпив кофе, я иду посмотреть. Мороженое – одна из величайших итальянских услад.

– E un gelato, per favore[56]56
  И мороженое, пожалуйста (ит.)


[Закрыть].

Она лениво бредет к витрине, обходит ее с другой стороны, поднимает пластмассовую крышку.

– Abbiamo cioccolata, caffè, fragola, limone, pistacchio…

– Limone e cioccolata[57]57
  – Есть шоколадное, кофейное, клубничное, лимонное, фисташковое…
  – Лимонное и шоколадное (ит.)


[Закрыть].

Она кладет два шарика в вафельный рожок, я расплачиваюсь. Цена написана на уменьшенной классной доске, подвешенной к крючьям на потолке на оранжевой бечевке.

Стоя в дверях и кусая мороженое – лимонная кислинка и шоколадная вязкость, – я смотрю на поля за домами. Там, где земля взрыта плугом, она по-настоящему черная. Некоторые называют это место Долиной инквизиции. Считается, что такой черной и плодородной землю сделала жженая человеческая плоть. Если жечь тело на медленном огне, оно сперва обугливается, потом плавится, как резина. Сам видел.

Вырулив обратно на дорогу, я еду еще минут десять, потом сворачиваю влево, на едва проторенную дорожку. Метров через сто я останавливаю «ситроен» и выхожу, оставив водительскую дверь открытой. Встав у машины, я писаю в кусты. Необходимости в этом нет – кофе еще не дошел до мочевого пузыря. Не такой уж я старый. Я просто убеждаюсь, что никто не видел, как я свернул. Вокруг ни души, – по крайней мере, я ничего не вижу на фоне чернозема и волнующейся бурой травы.

По этой дорожке давно уже не проезжала ни одна машина. Возле деревьев я снова останавливаюсь и осматриваю стебли травы, выросшей между колеями: масла на них нет, они не примяты автомобильным днищем. Кое-где лежит овечий помет, но и он не свежий. Коровьи лепешки засохли и распались на куски, в них хозяйничают насекомые.

Сбросив счетчик километража на ноль, я еду дальше, «ситроен» покачивается на мягких рессорах, как игрушечная лодка на зыби пруда. Снова я останавливаюсь, только отсчитав десять километров. На последних трех-четырех километрах дорожка выродилась в лесную просеку и спустилась примерно на двести метров ниже над уровнем моря. «Ситроен» оставляет следы шин в траве, которая здесь, под деревьями, еще зелена, но через несколько часов она распрямится, и мое присутствие вновь станет незаметным.

Наконец, миновав разрушенную пастушью хижину, обогнув груду булыжников и спустившись по склону, где заканчивается лес, я оказываюсь там, где и ожидал оказаться, на альпийском лугу длиной около километра и шириной в срединной части около четырехсот метров. В дальнем конце – небольшое озеро, берега заросли камышом. Справа – лесистый склон, за ним высятся неприступные серые утесы, высотой метров по семьсот. Слева другой склон, на котором стоит пришедшая в запустение pagliara – ее я тоже ожидал увидеть.

Paglia: солома. Почти при всякой горной деревушке имеется такая вот pagliara, летний поселок, расположенный еще выше в горах, куда жители перебирались в былые времена на пастбищный сезон. Теперь эти поселки, как правило, заброшены, тропки заросли, крыши провалились, в окнах нет ставней, трубы не дымят. Иногда сюда добираются лыжники, но редко задерживаются.

Я запираю багажник, где лежат оба рюкзака, пересекаю луг и направляюсь к разрушенной деревушке. Выглянуло солнце, но теперь это уже не имеет значения. Здесь никто не заметит блеска его лучей на лобовом стекле.

Травы высоки, под деревьями густая тень. Повсюду изобилие диких луговых цветов. Я никогда еще не видел столь прекрасного, столь нетронутого места: нежнейшие оттенки желтого и бордового, ослепительная белизна, яркий, бьющий в глаза алый цвет, изысканная лазурь. Кажется, что бог-художник забрызгал это поле краской, встряхнув мокрую кисть над изумрудной зеленью долины. Земля твердая, но не сухая, всему живому тут раздолье. В воздухе гудят насекомые, на высоко воздетых головках горного клевера хлопочут пчелы. Какие-то бабочки – не могу сказать какие – взлетают, потревоженные, у меня из-под ног.

На мне высокие ботинки, хорошая защита от гадюк, и я начинаю карабкаться к домикам. Я не могу приступить к делу, не убедившись, что вокруг никого нет. А вдруг с юго-запада в эту долину есть другой, более легкий путь и в поисках укромного и романтического местечка в эти домики наведываются влюбленные.

Я быстро перехожу от одной развалюхи к другой. Никаких признаков недавних посещений. Ни золы на камнях, ни кострищ, ни пустых банок или бутылок, ни презервативов, свисающих с кустов. Дойдя до последнего домика, я оглядываю долину в бинокль. Никаких следов недавнего человеческого присутствия.

Убедившись, что рядом со мной лишь насекомые, птицы и дикие кабаны – на влажной тропке, ведущей к озеру, отпечатались их копытца, – я возвращаюсь к «ситроену» и медленно спускаюсь в долину, порой налетая на скрытые травой камни. Я разворачиваю машину капотом в ту сторону, откуда приехал, и ставлю под кроной приземистого, но густого грецкого ореха, осыпанного полуоформившимися орехами, – он растет там, где заканчиваются деревья. Достаю рюкзаки.

На сборку перелицованного «Сочими» уходит примерно сто пятьдесят секунд. Я кладу его на водительское сиденье и разворачиваю кусок фланели, в котором лежат сорок патронов. Десять я заряжаю в магазин, потом вставляю его в рукоятку. Аккуратно прижимаю приклад к плечу, приставляю к глазу оптический прицел с резиновым наглазником. Внимательно оглядываю пруд.

Рука у меня уже не так тверда, как прежде. Старею. Мускулы слишком привыкли двигаться, а в состоянии неподвижности – расслабляться. Я более не владею в совершенстве искусством статического напряжения.

Убедившись, что меня скрывает тень орехового дерева, я утверждаю пистолет на крыше машины и целюсь в купу камышей на дальнем конце озера. Очень нежно, задержав дыхание, нажимаю на спусковой крючок, будто это Кларина грудь – маленькая, но чувствительная.

Раздается короткое «так-так-так». В прицел мне видно, как вскипает вода, немного вправо от камышей и примерно на четыре метра ближе.

Достаю из рюкзака часовую отвертку со стальной рукояткой и регулирую прицел. Заряжаю еще десять патронов. Так-так-так! Верхушки камышей как срезало, пули ударили в берег за ними. Вижу, как взбаламутилась жидкая грязь. Снова регулирую, снова перезаряжаю. Так-так-так! От купы камыша остались одни ошметки. В воздухе кружатся перья. Видимо, в камышах раньше гнездилась какая-то водяная птица, но теперь гнездо пустует – лето перевалило за середину, птенцы вылупились и уже встали на крыло.

Довольный результатом, я разбираю «Сочими», кладу обратно в рюкзак, а рюкзак снова запираю в багажнике. Надо будет сделать еще несколько мелких изменений, еще кое-что довести. Пламегаситель должен быть поэффективнее, а еще нужно подточить шептало. Спусковой крючок чуть-чуть туговат. Но в целом я до безобразия доволен собой.

Расстилаю плед на траве, достаю снедь, откупориваю «фраскати», ем и пью. После трапезы собираю пустые коробки от патронов, сую их в карман, спускаюсь к лужайке и делаю цветные зарисовки пары десятков разных цветов. Синьоре Праске понадобятся свидетельства о том, где я был.

Дойдя до озера, небрежно выкидываю в него коробки, одну за другой. Когда последняя касается воды, на поверхность поднимается крупная рыба, привлеченная блеском металла.

Клара сделала мне подарок. Не особо роскошный, булавка для галстука из простого металла, покрытого самоварным золотом. Она сантиметра четыре в длину, на пружинке, на задней планке мелкая зубчатая насечка. В середине передней позолоченной планки – герб в технике эмали. Это герб города, в нем есть элементы фамильного герба Висконти. Представители рода Висконти, если верить рекламной листовке для туристов, дурно отпечатанной на английском, французском, немецком и итальянском, когда-то владели и городом, и почти всеми окрестными землями. Очень подходящий подарок, хотя Клара и не может этого знать: Висконти были виртуозами заказных убийств, великими визирями в игре смерти. Для них не существовало другого образа жизни. Или смерти.

Вручила она мне этот подарок, мягко говоря, довольно окольным способом – хотя, что было тому причиной, робость или боязнь Диндининых насмешек, я не знаю. Она сунула коробочку с булавкой в карман моей куртки, то ли когда она висела на спинке стула в нашей комнате на Виа Лампедуза, то ли когда мы сидели в пиццерии. Я обнаружил его, только когда Диндина уже ушла, с обычной формальной приветливостью чмокнув меня в щеку.

– Посмотри, что в кармане, – скомандовала Клара. Я сунул руку во внутренний карман. Для меня это совершенно естественное движение. Я никогда ничего не кладу во внешние карманы, остерегаюсь воришек. Клара презрительно рассмеялась.

– Да не внутри. В кармане.

Я похлопал по карману куртки и нащупал коробочку.

– Что это?

Удивление мое было искренним. В нормальном случае я бы ни за что, никогда бы не позволил себе такой рассеянности. Ничего не стоит подсунуть в карман пальто несколько граммов семтекса и одно из миниатюрных взрывных устройств. На моей памяти целых два человека отправились на встречу с Создателем именно таким образом: говорят, в этом болгары тоже мастера. Или румыны? А может, и вовсе албанцы. Все эти балканские болмынканцы одним миром мазаны, когда доходит до дела – хитрющие бестии, от рождения наделенные коварством, которое выпестовали века иноземных вторжений, родственных браков и борьбы за выживание.

Я вытащил коробочку и уставился на нее. Не будь Клара моей любовницей, не стой она так близко, сделай она хоть одно движение, будто вот сейчас возьмет и сбежит, я бы обязательно отшвырнул коробочку подальше, а сам распластался бы на мостовой. Или, возможно, я бросил бы коробочку в нее, к ее ногам. Если подумать – да, именно это я бы и сделал. Выживание и возмездие – не одним только жителям Балкан знакомы эти понятия.

– Dono. Regalo. Пода-рок. Тебе.

Она смотрела на меня с улыбкой, свет уличного фонаря отбрасывал на ее лицо красивую тень, подчеркивая ямочку на подбородке. А еще мне было видно, как она покраснела.

– Можно было бы и без этого.

– Да. Конечно. Можно. Но это от меня. Тебе. Почему не откроешь?

Я приподнял крышку, закрепленную на пружинке. Из коробки вылетел листок с исторической справкой. Сердце у меня зашлось, нервы затрепетали. Клара наклонилась и подняла бумажку.

Булавка сияла в свете фонаря. Я покачал коробочку, любуясь блеском.

– Просто безделушка.

Она, видимо, отрепетировала эту фразу, потому что произнесла ее безупречно, не членя существительное на слоги.

– Я очень тронут, Клара, – улыбнулся я, – но ты зря так вот тратишь свои деньги. Они тебе нужны.

– Да, но только…

Я наклонился и поцеловал ее точно так же, как меня целовала Диндина. Клара обвила меня рукой за шею, вплотную приблизила лицо и прижалась губами к моим губам. Она не отпускала меня долгое мгновение, губы ее не шевельнулись, не раскрылись, не дали языку скользнуть мне в рот.

– Большое спасибо, – сказал я, когда она отодвинулась.

– За что?

– За булавку и за такой нежный поцелуй.

– И то и другое – потому, что я люблю тебя, очень.

Я промолчал. Мне нечего было сказать. Несколько секунд она смотрела мне в глаза, и я чувствовал, что она молится про себя – чтобы я ответил ей тем же, чтобы сказал, что чувствую то же самое, что мы вместе, что мне с ней хорошо. Но я не мог. По отношению к ней это было бы подло.

Она отвернулась, не с обидой, а с грустью, и пошла прочь.

– Клара, – тихо окликнул ее я.

Она остановилась, посмотрела через плечо. Я поднял коробочку повыше.

– Я буду ею очень дорожить, – сказал я, и это было чистой правдой.

Клара улыбнулась и ответила:

– Давай увидимся еще. Скоро. Завтра?

– Послезавтра. Завтра мне нужно поработать.

– Bene! Через день! – воскликнула она и легкой походкой пошла прочь.

Клара любит меня. Это не бред, а голая правда. Она любит меня не так, как Диндина, не ради секса, опыта и карманных денег, она любит именно меня, вернее, того, за кого меня принимает. Вот тут-то и начинается бред.

Ее любовь – серьезное осложнение. Я не могу себе этого позволить, не могу так рисковать. Я не хочу принести ей несчастье, но и обманывать себя не хочу. А самому себе я вынужден признаться, что чувствую если не любовь, то, во всяком случае, привязанность. Дешевая булавка усилила это чувство, эту опасную слабость, которая мною овладевает, которая меня тревожит.

Я проводил Клару взглядом и, обуреваемый беспокойством, зашагал к дому.

Каждому нужно убежище – от жены, от скучной работы, от сложной ситуации или от опасного врага. Оно необязательно должно быть далеко. Наоборот, часто лучше иметь его поблизости. Перепуганный кролик на миг застывает в полной неподвижности, а уж потом кидается в нору. Может, в этом его ошибка, а может, и спасение. Подходящий пук травы может оказаться ничуть не хуже на совесть вырытого лаза. Охотник ожидает, что кролик будет спасаться под землей. Если он останется наверху, возможно, его не обнаружат, потому что никто не ждет, что он так и будет сидеть на поверхности. В Польше играют в одну карточную игру, называется она, сколько я помню, гапин. Значит это – смотрит, но не видит. Из кролика бы получился отличный игрок в гапин.

В поисках такого вот пука травы я вчера наткнулся на церковку; она стоит неподалеку от города, и в ней находится одно из самых потрясающих произведений искусства, какие мне когда-либо доводилось видеть.

Нет под небом ничего такого, что могло бы заставить меня поделиться с вами этим знанием. Может быть, мне еще придется поступать, как тому кролику, и демонстрировать хорошую выдержку. А может быть, лучше будет последовать примеру Charaxes jasius: припасть к земле, сложить крылья, прикинуться сухим листиком, сидеть тихо. Тогда бы я, по крайней мере, оправдал свое имя.

Церковка размером не больше английского каретного сарая восемнадцатого века; она стоит рядом с сараем, их разделяет проезд, ширины которого едва хватило моему «ситроену», но он оказался бы явно узок, например, для «альфа-ромео» карабинеров. Даже на «ситроене» пришлось сложить боковое зеркало, чтобы протиснуться.

Приехал я туда потому, что по соседству с церковкой продается фермерский дом. К стене приколочена выцветшая картонка, на которой розовой краской гневно и коряво выведено: «Vendesi»[58]58
  Продается (ит.)


[Закрыть]. Краска потекла и напоминает кровь, струящуюся из стигматов, высохшую под лучами свирепого солнца еще до того, как достичь края картона.

Я постучал в дверь – никакого ответа. Окна плотно задвинуты ставнями, будто бы строение крепко зажмурило глаза от палящего солнца. День был невыносимо жаркий. У стен разрослись трава и сорняки. Я обошел дом вокруг. За ним оказался выстланный соломой и выложенный квадратным булыжником дворик и почти развалившийся сарай. Судя по запаху, раньше там держали скот. Дверь сеновала открылась от старости, из сена торчало несколько трезубых вил, тут же ковырялась взъерошенная курица. Когда я подошел, наседка сварливо заквохтала, выражая неудовольствие моим вторжением, и неуклюже взлетела на потолочную балку.

Задняя дверь была приоткрыта. Я постучал еще раз. Никакого ответа. Я осторожно отворил ее пошире.

Ни боязни, ни подозрений я не испытывал. Я никому не сказал, куда еду: я мог бы с тем же успехом бродить по Пьяцца дель Дуомо и выбирать сыр. И все-таки никто не знает, когда его настигнет конец, когда кто-то другой, держащий в руке руку судьбы или приклад восемьдесят четвертой беретты, решит, что момент настал.

Довольно часто, когда я встаю на рассвете и одеваюсь, чтобы приступить к работе, я мысленно взвешиваю свои шансы. Не на то, чтобы дожить до конца этого дня, этой недели, этого месяца – на такие долгие сроки ничего не просчитаешь. Я прикидываю другие вероятности – как именно я умру. Это, например, может быть бомба, но только если заказчик решит, что меня необходимо убрать подчистую, что я могу – вольно или невольно – выдать его, заговорить под пыткой или под воздействием пентотала натрия: в моем мире существует свой кодекс чести, но далеко не все в него верят. Шансы, что это будет бомба, по моим прикидкам равняются один к двадцати. Уж скорее пуля. На пулю можно ставить один к трем. Впрочем, можно заключать и дополнительные пари, чтобы куш в игре был посущественнее. Например, откуда ее выпустят – из винтовки или из автоматического оружия. Самая верная ставка – 5,45 миллиметра. Мой вкрадчивый ангел – именно так я называю про себя собственного убийцу, – возможно, будет болгарином, хотя они, как я уже говорил, предпочитают зонтики. Чуть менее надежная ставка – 5,56 на 45 миллиметров: сюда входят американцы, отечественные спецслужбы и боевая винтовка «Армалайт». Предлагаю вам один к шести. Столько же за пулю калибра 7,62 – штатное оружие НАТО. Что касается пистолетов, тут заключать пари бессмысленно. Пулю в меня почти наверняка выпустят девятимиллиметровую, из парабеллума – неизменного участника мирных переговоров и сведения старых счетов. Шансы, что я скончаюсь от болезни, погибну в автомобильной аварии – если только мне ее не подстроят – или умру от передозировки наркотиков, чрезвычайно малы. Всегда остается шанс умереть от скуки, но тут никакие прикидки невозможны, соответственно, какие уж тут пари.

Ферма покинута – по крайней мере, людьми. В гостиной, она же кухня, стоит железная печка с проржавевшей дверцей, продавленный стул и колченогий стол, который в последнее время явно использовали как эшафот для обезглавливания родичей встрепанной курицы.

Лестница прогнила. Я поднимаюсь осторожно, держась поближе к стене. Каждая ступень отзывается натужным, даже болезненным скрипом. На втором этаже когда-то было три комнаты. В одной стоит остов кровати с обнаженными, перепутанными пружинами. В другой недавно окотилась кошка. Мать в отлучке, но ее слепые детеныши, почувствовав мою поступь, жалобно замяукали. Из третьей открывается вид на долину, на «ситроен» и на старика, который внимательно изучает стикеры страховки и техосмотра на лобовом стекле. Придерживаясь за стену, стараясь не больше чем на полсекунды опираться всем весом на очередную кряхтящую ступеньку, я спустился во двор. Старик оказался там. Он не проявил враждебности. Видимо, про себя он пришел к выводу, что человек, который ездит на новеньком «ситроене», вряд ли на что позарится в этом доме.

– Bon giorno, – поздоровался я.

Старик буркнул что-то, качнув головой. Для него, по всей видимости, день был совсем не добрый. Я указал на дом, потом на себя и сказал:

– Vendesi! – Он нахмурился и снова качнул головой. Тут внимание его отвлекла машина на дороге под нами, которая с натужным воем карабкалась вверх на второй передаче, и он заковылял прочь, так и не сказав мне ни слова. То ли он выжил из ума, то ли не любил чужаков, то ли не доверял иностранцам, то ли был твердо убежден, что любой человек, которому взбредет в голову купить этот дом, – чокнутый, так что осуждать его грешно, но и говорить с ним не о чем.

Не знаю, почему меня потянуло к церкви. Возможно, я засмотрелся на курицу, которая что-то подбирала с земли, и между нами установилась какая-то связь на уровне животной телепатии – навык, который человек утратил, став цивилизованным. Но скорее, просто день был жаркий, а святость означает прохладу. Потянув на себя древнюю дверную ручку, я вошел.

Как я уже говорил, в некие незапамятные времена я был католиком. Это было давно. Теперь религия мне ни к чему. С возрастом человек становится либо все более религиозным, либо все более циничным. Родители мои были набожны до исступления. Мама до крови стерла колени, отмывая церковный пол после того, как прорвало стояк и помещение затопило. Отец заплатил за то, чтобы плиточный пол навощили и покрыли защитным слоем лака. Причем забота его состояла в том, чтобы уберечь здание от возможного грядущего ущерба, а не маму от нового многочасового ползания на карачках. Помню, отец страшно рассердился, когда представитель Церковной страховой компании назвал лопнувший стояк «Господним деянием».

До восьми лет я учился в монастырской школе. Нас, мальчишек, там было всего семеро. Монашки учили хорошо, внушая нам даже более обостренное понятие о несправедливости, чем могли рассчитывать наши родители или падре Макконнел. Шестеро учеников безропотно подчинялись этим девственницам со створоженными душами и белесой плотью. Я сопротивлялся. Для меня они были белолицыми летучими мышами. Мать-настоятельница, рыхлая ирландка, отличавшаяся сварливой набожностью, была вылитый труп в саване, только ходячий. В моих снах злые ведьмы всегда носили клобуки, а не остроконечные шляпы.

В восемь лет меня отправили в католическую подготовительную школу. Здесь нашим образованием занимались братья из соседнего монастыря. У этих души были не такие иссушенные, как у их сестер во Христе. Скорее, они ожесточились от молитв и одиночества. Нас били за самые незначительные проступки. Нас хлестали по рукам – вернее, всегда по левой руке, даже если ученик был левшой, – по голым ягодицам и по мягкой, чувствительной внутренней поверхности бедер. Нам драли уши и раздавали затрещины. Святые отцы были настоящие подонки.

И тем не менее многое из того, чему меня там научили, мне очень пригодилось в дальнейшем. Геометрия, чтобы рассчитывать дальность и траекторию; английский язык; география, дающая знание о мире и о том, где в нем можно спрятаться; история – ее нужно знать, чтобы принимать участие в ее сотворении, чтобы занять свое место в конце кавалькады; обращение с металлом; ненависть.

В тринадцать лет меня отправили в частную католическую школу в центральной части Англии. В какую именно, не скажу – через нее меня можно выследить. Учился я неплохо, особенно по математике и точным наукам. Языки мне давались хуже. В отличие от других, меня никогда не били, потому что я, как теперь говорится, держался в тени. Я не пресмыкался перед учителями. Просто очень редко высовывался из-за баррикады.

Частная школа прививает умение укрываться в толпе. Я прилежно занимался, играл в положенные командные игры с достаточным усердием и самоотдачей, чтобы не вызывать нареканий, но при этом и не выделяться. Я никогда не забивал голов, я был тем услужливым правым полузащитником, который в удачный момент дает пас нападающему, а тот уже бьет по воротам. Впрочем, в школьном отряде самообороны я был лучшим стрелком. В четырнадцать лет меня научили собирать «Брен». А еще меня научили молиться не думая. Оба этих навыка мне потом очень пригодились.

Католицизм – как, впрочем, и все извращенные изводы христианства – не есть религия любви. Это религия страха. Повинуйся, не греши, тяни свою лямку – и тебе гарантировано место на небесах, первый приз в лотерее вечности. Бунтуй, возражай, гни свою линию – и выиграешь сомнительный приз в виде вечного проклятия. Догма гласит: возлюби единственного Бога, и все у тебя будет хорошо. Дашь слабину в этой любви – он откажется тебе помогать, пока ты не приползешь к нему на коленях, не станешь вымаливать прощение перед алтарем. Что это за религия, если она требует такого унижения? Как видите, с годами я стал несколько самонадеян.

Оказалось, что в церковке не прохладно. А просто холодно. Окон в ней не было, лишь несколько щелей, подобных бойницам для лучников, через которые внутрь вливалось тонко наструганное солнце. Глаза мои не сразу привыкли к полутьме. Я оставил дверь открытой, чтобы лучше видеть. Привыкнув к этим полуденным сумеркам, я замер, пораженный тем, что меня окружало.

Росписи покрывали все, до последнего дюйма. Фрески начинались у каменных плит пола и поднимались до балок на потолке. Над простым алтарем – стол, накрытый белой тканью с пятнами плесени, – высился купол, выкрашенный в темно-синий свет и украшенный золотыми звездами и бледной, полупрозрачной луной.

Росписи были ранние, до Брунеллески, без всякого представления о перспективе. Внешне они казались двухмерными, но их третьим измерением было волшебство. На одной стене находилась пятиметровая композиция, изображавшая тайную вечерю. Над головами у всех сотрапезников были нимбы, но у Христа он был ярко-желтым с золотыми лучами, у остальных – простые круги, очерченные темно-красным контуром и закрашенные черным, коричневым или синим. На столе был изображен хлеб, похожий на большую сдобную булку, и какие-то штуковины, сильно напоминающие лук-порей. Больше никакой пищи. Видимо, они еще ждали, когда ее подадут, или уже поели и собирались уходить. Там была кое-какая посуда, два кувшина с вином, несколько чаш и кубок. Лежал единственный нож, похожий на тесак мясника.

Все сотрапезники были на одно лицо. Бородатые, увенчанные нимбами, с неподвижным взглядом и длинными волосами. Один был рыжеволос и без нимба. Ну, разумеется. У ножки стола лежала собака – она спала, положив морду на передние лапы. Да, видимо, трапеза уже завершилась, потому что собака выглядела сытой и довольной.

На той же стене было несколько портретов рыцарей-тамплиеров на пегих скакунах, с белыми щитами и красными крестами: среди них был святой Георгий или его прототип, который боролся с драконом совершенно восточного вида. Живописец неплохо справился с фигурами и лошадями, а вот деревья выглядели скорее как сросшиеся ножками мухоморы. Возможно, художник намеренно изобразил эти поганки, намекая на их магические свойства, на напиток сому, который навевает сны богам.

В конце короткого нефа Адам и Ева получали по заслугам за непотребство в Эдеме. Рядом с ними трое волхвов склонялись над Богоматерью и Младенцем, последний тянулся к золотому украшению. Очень уместно, подумал я: с тех самых пор католики постоянно взыскуют золота.

Я не стал рассматривать остальные сцены из жизни Христа и прочих святых. Меня от них тошнит. Столько времени и сил было потрачено на украшение этой церковки, затерянной среди гор, на то, чтобы в очередной раз пересказать историю, большая часть которой – полная чушь.

Я повернулся и шагнул к выходу. И тут на меня обрушился ужас, ужас истории, религии, политики, манипулирования людьми, надругательства над бессловесными и покорными, преклонения перед общепринятым.

На стене, где находился выход, был изображен ад. Разверстые гробы с истлевшими трупами, восстающими из своего блаженного тления. Блудницы с обнаженными грудями и широко распахнутыми розовыми нижними губами, лежащие навзничь, готовые отдаться фаланге красных демонов. У одной из них возле губ было нарисовано облачко с какими-то словами, как в современном комиксе.

Я не смог разобрать стилизованную латинскую надпись, но думаю, если бы ее перевел современный ученый, она бы гласила: «Се грядет диавол-сифилис».

Прочие демоны, с трезубыми вилами в руках – такими же, какие я видел наверху в сарае, – подталкивали грешников к геенне огненной. Белые и алые языки пламени лизали им бедра. Дьявольское варево, сера изливалась на них из котла, будто сироп. Огромный злодей, сам владыка Вельзевул, стоял под потолком, неподалеку от рая. Он был серо-черный с красными глазами, похожими на противотуманные фары на дорогих машинах. Ноги у него были как у феникса, голова – как у грифона, руки – как у человека. На хвосте у него балансировала обнаженная женщина, кончик хвоста уходил во влагалище. Она кричала от боли. Или от наслаждения. Трудно сказать.

Я быстро шагнул наружу, на солнечный свет. Дверь сзади захлопнулась. Я поднял глаза к ослепительному диску.

Шагнув из фантастического мира старой церковки обратно в реальность, я, получается, прошел сквозь ад, и все же, когда я завел «ситроен» и услышал ровный гул двигателя, мне пришло в голову, что я через него не прошел, я вошел в него. Ибо что такое ад, как не современный мир, рушащийся и гибнущий, изгаженный преступлениями против людей и против матери-земли, растленный придурью политиков и залитый потоками лицемерия.