Текст книги "Американец, или очень скрытный джентльмен"

Автор книги: Мартин Бут

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 22 страниц)

Патроны упакованы в силикагель, помещенный в круглые жестянки, в каких продают монпансье. Жестянки изготовлены «Фасси», кондитерской фабрикой из Турина, там же их можно сделать на заказ для провоза контрабанды. Запечатать их заново – проще некуда, просто заклеиваешь липкой лентой. В каждую входит по двадцать патронов; силикагель не для защиты от влажности – она не представляет никакой проблемы, – а чтобы патроны не гремели. Разрывные патроны я кладу в жестянки, на которых нарисованы вишни: люблю такие символы. Остальные леденцы были лимонного вкуса. Есть их я не стал. Не люблю конфеты. Я просто спустил их в унитаз.

С упаковкой для самого пистолета тоже никаких сложностей. Я на денек съездил в Рим. У меня там было несколько дел, одно из них – купить «самсонайтовский» чемоданчик: помню, что моя клиентка говорила про дамскую сумочку, но я отказался от этой мысли. Мне предстоит нести изделие на встречу, и в моих руках сумочка будет выглядеть неуместной. Случайные очевидцы, когда их станут умело допрашивать, вспомнят мужчину с дамским предметом. А «самсонайтовские» чемоданчики смотрятся естественно в руках у представителей любого пола, кроме того, они так популярны, что не привлекают никакого внимания. Когда-то они были любимыми игрушками преуспевающих бизнесменов, теперь ими пользуются конторские служащие, торговцы дамским бельем и пластиковыми окнами, даже школьники, – так что для моих целей такой чемоданчик подходит идеально. Крепкий поликарбонатовый корпус, надежная ручка, безотказный цифровой замок, который, помимо прочего, непросто взломать. Петли на крышке – во всю длину корпуса, внутренние карманы полностью складываются, в нижней части крышка заходит в паз, поэтому выломать ее практически невозможно, а содержимое более или менее защищено от влаги. Кроме того, паз можно смазать тонким слоем горчицы – чтобы обмануть собак и аппараты, определяющие запах взрывчатки и кокаина.

О рентгене я могу не заботиться: моя обаятельная клиентка меня об этом предупредила. И все же я хочу произвести над чемоданчиком все положенные действия. Это вопрос профессиональной гордости. Я покупаю в фотомагазине на Пьяцца делла Репубблика полдюжины пакетов, в каких перевозят фотопленку; в соседней галантерее – несколько пакетов крючков с петельками вроде тех, которые используют на застежках лифчиков.

В чемодане надо сделать двойное дно. Это довольно просто. В принципе, помочь оно может только при поверхностном осмотре. Но никто никогда не досматривает такие чемоданчики досконально. Я выстлал дно и бока чемоданчика фотопакетами, обрезав их по размеру. На пакетах есть свинцовое напыление. Потом вклеил в дно куски серого пенопласта с заранее вырезанными выемками под каждую из частей разобранного пистолета. А над ним прикрепил на крючках ложную картонную крышку и приклеил к ней несколько бумаг – инвойсы, письма, блокнот, несколько конвертов. Если осматривать центральное отделение чемоданчика наскоро, покажется, что оно набито документами. Поход в канцелярский магазин обеспечил меня недостающим реквизитом: в центральный кармашек я поместил стальную линейку, маленький степлер, ножницы, миниатюрный диктофон, крошечный транзисторный радиоприемник, две металлические ручки и пластмассовую коробочку со скрепками. Рентгеновским лучам придется преодолеть свинцовую преграду, и на экране появятся смазанные контуры всех этих предметов – они разложены так, чтобы скрыть очертания оружия. Защита не полная, но и так сойдет. Лучше уж приготовиться ко всему.

На то, чтобы разложить все это оптимальным образом, уходит час, а после того как это сделано, я рисую схему расположения каждого предмета, чтобы девушке не нужно было потом экспериментировать. У меня и сервис на уровне, не только мастерство.

И наконец я в последний раз собираю изделие.

Мне оно нравится, даже очень. Баланс прекрасный, отлично ложится в руку. Надпись легко читается, но не бросается в глаза. Я прикладываю его к плечу. Для меня коротковато. Я бы не смог им воспользоваться. Я небрежно навожу его на раковину и гадаю про себя, на что, на кого оно будет нацелено в следующие несколько месяцев, кому плоды моего мастерства и ее тренированные руки принесут смерть.

Как приятно держать оружие. Словно держишь в руках судьбу. Да так оно, собственно, и есть. Пистолет – это орудие судьбы. Бомбу можно не туда заложить или сбросить мимо цели, с базукой возможен перелет, на яд найдется противоядие. Иное – пистолет и пуля. Просто, художественно, начисто лишено вероломства. Наводка, нажатый спуск – и ничто уже не остановит полета пули. Ветер не собьет ее с курса, рука не остановит, противопулевая пуля не подрежет ее на полпути.

Когда в руках у тебя оружие, по венам течет ток власти, очищая артерии от ожиревших, ленивых клеток, побуждая мозг к действию, повышая уровень адреналина.

Я бы предпочел, чтобы мое последнее изделие было авторской работой, а не переделкой уже готового. Я бы предпочел задействовать все ресурсы своего мастерства – например, попросили бы меня сделать бесшумный газовый пистолет для стрельбы стреловидными пулями. Тогда пришлось бы изготавливать ствол, гнуть его и нарезать, выковывать и доводить все механизмы, разрабатывать пули. Все это заняло бы полгода работы и потребовало многочисленных испытаний. И конечно, стоило бы намного дороже.

Но те дни давно миновали. Нет, я должен благодарить судьбу за то, что мое последнее изделие предназначено для обыкновенного заказного убийства – выстрел с не очень большого расстояния, классические, хорошо зарекомендовавшие себя разрывные пули.

Я разбираю «Сочими» и раскладываю части по уютным выемкам. Металл лишь немного темнее, чем пенопласт.

Выставив в замке цифру 821, я захлопываю чемоданчик и проворачиваю стальные колесики.

Изделие готово. Осталось его доставить, получить расчет и уйти на покой.

На автостраде оживленно. Дальнобойные грузовики медленно ползут вверх по склонам, за ними тащатся автобусы, набитые пассажирами, – и вместе они задерживают продвижение машин. Водители мигают фарами, будто шлюхи, нагловато подмигивающие морячкам в баре. Мне в моем «ситроене» приходится тащиться за грузовиками, которые регулярно обдают меня черным дизельным дымом, – обгонять их удается, только когда впереди с полкилометра свободной полосы или когда автострада идет под уклон.

Несмотря на эти досадные неудобства, настроение у меня хорошее. Контракт выполнен в срок, все пункты соблюдены. Действует изделие безотказно. Эту вещь не заклинит.

Я веду машину и посматриваю на горы, между которыми вьется шоссе – огибая контуры подножий, преодолевая пропасти по виадукам, на которых захватывает дух, ныряя в длинные туннели, где подвешены огромные, медленно вращающиеся вентиляторы, призванные разгонять выхлопные газы.

Хорошо жить в таком месте. Сияет незамутненное солнце, летние ливни теплы, зимние снега чисты, горы юны, стройны и прекрасны. Осенью лесистые склоны холмов окрашиваются в изысканные цвета каштанового и дубового багреца, а по весне чечевичные поля в высокогорных долинах превращаются в зеленый ковер. Мне нравится здесь, в добром кружке моих приятелей.

Позволяю мысли побродить. Если я женюсь на Кларе, я стану к ним еще ближе. Падре Бенедетто будет благосклонен к такому союзу, Галеаццо разделит мою радость и, возможно, сам женится по новой, вдохновившись моим примером, Висконти и все остальные будут довольны, что я влился в их ряды узников семейной жизни.

Но между всем этим и мной стоит выходец из тени. Я проклинаю его, выезжая на встречную, чтобы обогнать грузовик. Это единственная ложка дегтя в моей бочке меда, сам по себе он не исчезнет – до тех пор пока не выполнит своей задачи, какой бы она ни была.

На всем пути я слежу, что творится на автостраде. На долгих прямых перегонах смотрю вперед и назад: опытный человек может следить за объектом, даже находясь впереди. Я не вижу никаких синих «пежо» даже на встречной полосе.

На то, чтобы доехать до сервисной станции, назначенного места встречи, у меня уходит чуть больше сорока пяти минут. Моя клиентка хорошо выбрала место. К станции можно подъехать сзади, но мне кажется рациональнее использовать этот путь для выезда. Полагаю, она поступит так же.

На станции имеется большая заправка с несколькими рядами бензиновых и дизельных колонок, магазинчик, автомастерская и кафе, где продают холодные напитки, кофе и булочки. Парковка невелика. Я ставлю «ситроен» на свободное место передом к запасному выезду. На нем поставлен шлагбаум, но он поднят, и я прикидываю, подняла ли его девушка, или у нее имеется помощник, который отвечает за такие вещи и который уже здесь.

Возможное присутствие второго человека заставляет меня усилить бдительность. Я опускаю вальтер в карман пиджака, проверив заранее, что он полностью заряжен. Выбравшись из машины, оглядываю парковку. Синего «Пежо-309» на ней нет. Я беру чемоданчик с заднего сиденья и иду прочь. Машину не запираю, хотя делаю вид, что запер. Нужно при необходимости обеспечить себе быстрый отход.

Войдя в кафе, я сажусь за столик у окна и ставлю чемоданчик на свободный стул: на столик, рядом с сахарницей, я кладу бумажный пакет. Отсюда мне видно мой «ситроен» и практически всю парковку. Я приехал за несколько минут до оговоренного срока и заказываю эспрессо. Но еще до того, как его успевают принести, девушка оказывается у моего столика. Сегодня на ней узкая черная юбка, простая голубая блузка и темно-синий пиджак. Туфли на плоской подошве начищены, она безупречно накрашена – сильнее, чем в прошлые разы. У нее вид именно такой дамы, какой пристало ходить с «самсонайтовским» чемоданчиком.

– Добрый день. Я заметила, вы принесли его из машины.

Она говорит негромко, низким, приятным голосом.

– Всё здесь, как и договаривались.

– А что в бумажном пакете?

– Сладости. Вам на дорогу.

Она открывает пакет, достает одну из жестянок. Сразу же соображает, что та тяжелее, чем следует.

– Очень мило с вашей стороны. Кое-кому они придутся по вкусу.

– А сами разве не попробуете? – спрашиваю я.

– Нет. Они для другого человека, а он, говорят, большой сладкоежка.

Она улыбается, я отхлебываю кофе. Официантка приносит вторую чашку, я плачу за обе.

Она помешивает кофе, чтобы остудить. Видно, что торопится. Хорошее место встречи. Тут все торопятся.

– Объект мне неизвестен, – признается она тихим голосом. – Не мне… – она делает паузу, подыскивая слово, – предстоит воспользоваться вашим изделием.

Для меня это некоторая неожиданность: пистолет делался под нее, под ее руку, ее плечо, ее силу. Я с самого начала исходил из того, что стрелять будет она.

– А я все подгонял под ваш размер.

Так может обратиться к заказчику портной, передавая ему сшитый по индивидуальной мерке костюм.

– Такие мне были даны инструкции, – отвечает она.

– Полагаю, рано или поздно я обо всем прочитаю в «Тайме» или «Интернэшнл геральд трибьюн», – говорю я. – Или в «Мессаджеро».

Чуть призадумавшись, она отвечает:

– Да, наверное.

Отпивает кофе, поднимает чашку над столом и смотрит в окно. Я незаметно прослеживаю направление ее взгляда, чтобы убедиться, что это не сигнал сообщнику. Она ставит чашку обратно на блюдце. Я уверен, что она никому ничего не сообщила.

– Говорят, это ваш последний заказ.

Я киваю.

– Кто говорит? – интересуюсь я.

Она снова улыбается и отвечает:

– Ну, как кто. Все вокруг. Кто вас знает. Вам грустно?

Что тут скажешь. Мне и в голову не приходило грустить. Просто теперь у меня будет другая жизнь.

– Пожалуй, нет, – отвечаю я честно, хотя на деле, может, мне и грустно: грустно терять звание лучшего специалиста в мире. Грустно, что мое желание осесть в этих горах останется неосуществленным.

– Скажите, – обращаюсь я к ней, – вы приставляли ко мне хвост? Слежку?

Короткий, пристальный взгляд.

– Я не видела в этом никакой необходимости. Ваша репутация…

– Действительно. И все же за мной следят. Я считаю, что должен поставить вас в известность.

– Понятно. – Она на миг призадумывается. – Знаете кто?

– Молодой мужчина, европейской внешности. Худощавый, примерно вашего роста. Брюнет. Вблизи я его не видел. Ездит на синем «Пежо-309» с римскими номерами.

– Это, видимо, ваша проблема, не наша, – говорит она уверенно. – Но тем не менее спасибо, что предупредили.

Она допивает кофе.

– Я схожу в туалет, – говорит она, поднимаясь. – Подождите меня, пожалуйста.

Чемоданчик она берет с собой. Я тут ничего не могу поделать. Она перехватила инициативу, переиграла меня, поймала меня в момент отрешенности и замешательства. Сразу видно, с готовностью убеждаю я себя, пришло время уйти на покой. Я жду. Больше мне делать нечего. Теперь все сводится к доверию и недоверию. Рука сжимает в кармане вальтер, я внимательно слежу за парковкой, за дверью в туалет в конце зала, за другими посетителями.

Через несколько минут она возвращается.

– Поехали?

Это не вопрос, а приказ. Я принужден встать, и мы выходим.

– Вам ваша штучка не понадобится, – замечает она, пока мы шагаем к припаркованным машинам. Выбранное ею слово звучит почти комично. Можно подумать, мы разыгрываем сцену из детективного сериала.

– Никогда не знаешь заранее.

– Это верно, но синего «пежо» я здесь не вижу. Она останавливается возле большого «форда». За рулем мужчина. У него короткие светлые волосы, на нем плотно прилегающие темные очки – того типа, какие носят американские дорожные патрульные. Жужжит электроподъемник, стекло опускается.

– Салют! – обращается он ко мне. Очень может быть, что американец.

– Здравствуйте.

Я не снимаю ладони с вальтера в кармане. Обе его руки лежат на руле. Он знаком с правилами поведения в нашем мире и строго их придерживается.

– Порядок? – спрашивает он у девушки.

– Все замечательно, – отвечает она. Интересно, может, и она американка?

Его правая рука исчезает из виду. Я выгибаю запястье и большим пальцем взвожу курок. На таком близком расстоянии пуля с легкостью продырявит дверцу, опущенное стекло, внутреннюю обшивку и его грудную клетку.

– Оставшаяся сумма.

Он подает мне конверт. Вроде все в порядке.

– Мы добавили шесть штук, – говорит девушка. – Можете купить себе таймер – сколько осталось до пенсии.

И тут, к моему изумлению, она вытягивает шею и быстро чмокает меня в щеку сухими губами. А ведь это могло быть уловкой, к которой я был совсем не готов.

– Ну как, уже свозили свою подружку в луга?

– Пока нет.

– Обязательно давайте.

«Обязательно давайте», а не «обязательно свозите». Точно, американка.

Заводится двигатель «форда». Она садится на переднее сиденье, забрасывает чемоданчик на заднее.

– До свидания, – произносит она. – И поосторожнее, слышите?

Водитель поднимает руку на прощание.

Машина сдает назад, выезжает со станции и теряется на автостраде. Я с облегчением выдыхаю, снова ставлю вальтер на предохранитель, подхожу к «ситроену», сажусь, проезжаю под поднятым шлагбаумом и оказываюсь на проселке.

Дорога петляет среди виноградников. Я остаюсь настороже, хотя очень хочется расслабиться. Изделие забрали. Я отошел от дел. Но не тут-то было. Как сотрудник, которому на следующий день после корпоративной вечеринки приходится вернуться в офис и прибраться в бумагах, я тоже должен устроить последнюю приборку – разделаться с выходцем из тени. Только когда он исчезнет или когда я от него скроюсь, все будет закончено.

Через два часа, уже дома, после очень кружного возвращения, я аккуратно вскрываю конверт. В нем нет никаких проводков, приклеенных к липкой ленте, никаких подвохов, только лишние шесть тысяч американских долларов. Американцы совершенно непостижимые люди.

Я возвращаюсь домой из банка «Рома» на Корсо Федерико II, и по дороге меня перехватывает Галеаццо. Он требует, чтобы я немедленно зашел к нему в лавку. Он привез новую партию книг от своего таинственного поставщика на юге. Их доставили на грузовике в четырех больших чайных коробках, на которых нацарапано карандашом «Цейлонский чай высшего качества».

– Коробки принадлежали той самой старушке. Она распродает книги. Бедняга при смерти и хочет умереть ничем не обремененной.

– Дама из колоний, – замечаю я, разглядывая коробки, выстланные изнутри фольгой.

– Вот что я вам хотел показать, – продолжает Галеаццо, беря со столика у окна один из шести томов. – Вас это заинтересует.

Переплет из зеленого сукна, кожаный корешок с золотым тиснением. Я поднимаю книгу к свету. Это «Жизнь Сэмюэля Джонсона» Босуэлла под редакцией Хилла. Я открываю книгу на титульном листе – издание Оксфордского университета, 1887 год.

– У вас полный комплект?

– Полный.

Он поглаживает стопку на столе.

– Достойная вещь.

– Еще бы! Вы взгляните на форзац.

Я снова раскрываю книгу: на темно-зеленой бумаге – белый экслибрис, напечатанный со стального клише. С обеих сторон по нарциссу. Вдали между ними – холмы и скрытый дымкой город, река излучинами сбегает на передний план, на котором изображен свиток, а за ним – здание Парламента и Биг-Бен. На свитке надпись: «Из книг Дэвида Ллойд-Джорджа».

Высокомерие этого старого бабника, канатоходца от политики, либерала, филантропа и волокиты меня просто изумляет. Валлийский крестьянин, шахтерский Дик Уиттингтон пометил каждую книгу в своей библиотеке этим знаком презрительного превосходства. До чего же мелкие людишки, вскарабкавшиеся на политический трон, любят раздуваться, как павлины. И они действительно как павлины: яркие хвосты и перья, и ничего больше.

– Ну как вам? – спрашивает Галеаццо.

– На мой взгляд, – отвечаю я, – великолепный пример того, сколь абсурдна всякая власть.

Галеаццо явно обескуражен. Он рассчитывал, что я похвалю его находку, его библиофильский успех. Я начинаю его утешать.

– Это, разумеется, очень ценное приобретение. Найти полный комплект на Юге Италии, в таком прекрасном состоянии – это по силам только опытному и неутомимому охотнику за книгами. И тем не менее это самая непристойная порнография во всей вашей лавке.

Мне известно, что у Галеаццо есть частная коллекция итальянских эротических изданий, по большей части откровенно проиллюстрированных; он держит ее в спальне, и я не видел из нее ни единой книжки – так что это заявление производит должный эффект. Он таращится на меня как на шута.

– Это же литература! – восклицает он. – Высокая литература!

– Непристойность и порнография – это не обязательно рассказ о том, как мужик и две девицы обсасывают друг дружке интимные места, – возражаю я. – В любом уголке мира политики больше разврата, чем во всех кварталах красных фонарей Неаполя, Амстердама и Гамбурга, вместе взятых.

Галеаццо предпочитает не вступать в дискуссию. Вместо этого наливает вина в бокал. Вино бледно-красное, шипучее. Я пробую. Совсем сухое, со смолистым послевкусием.

– «Паразини». Из Калабрии. Хорошее, согласны?

– Хорошее.

Солнце вливается в пыльное окно, и я ловлю себя на неслыханном желании – сильнейшем желании, чтобы этот полдень снова и снова повторялся в будущем.

Я знаю почти наверняка, что скоро в моей жизни что-то изменится. Может быть, это чувство родилось из того, что изделие вручено заказчику, деньги положены в банк, моя достаточно доходная профессиональная карьера завершена. Может, так распорядились звезды, хотя я не верю во всю эту астрологию и не жду с нетерпением еженедельных гороскопов в какой-нибудь бульварной газетенке. Для меня астрология – иррациональная чушь.

А если говорить правду, дело, конечно же, в том, что выходец из тени так никуда и не делся. Пока бодрствую, я ежесекундно ощущаю его присутствие, а кроме того, иногда мы встречаемся во сне. Я не видел его уже несколько дней, и все же он в городе, от его присутствия у меня свербит в позвоночнике, будто по позвонкам расползается рак. Я уверен: он все приближается, улица за улицей, переулок за переулком, бар за баром, выгадывая время, пока не пробьет его час. А мне остается только ждать.

Падре Бенедетто пробудет в отсутствии дольше, чем полагал. Он оставил записку – мне ее передала его экономка. Из Флоренции он едет в Верону и не знает, на какой срок там задержится. Он пишет, что его тетушка – ей за восемьдесят, и она уже давно не встает – при смерти и попросила причастить ее перед смертью. Может, она умрет завтра, может, доживет до конца месяца. По моим понятиям, падре мог бы ограничиться и кратким визитом. На девятом десятке, да еще и прикованная к постели, вряд ли она успеет до смерти много нагрешить.

Я расстроен: мне нравится пить с ним хорошее вино, есть его самодельную ветчину, обсуждать с ним мои сомнения, мою дилемму, – может быть, я даже рискну спросить у него совета. Виноградная лоза у него в садике уже наверняка огрузла от темно-бордовых ягодин, и он бы наверняка разрешил мне сорвать столько, сколько захочется.

Меня не покидает тоскливое подспудное чувство, что я его больше не увижу. Не могу понять, что это значит. Может быть, он бы во всем разобрался. У меня нет предчувствия, что я скоро умру: не пришло еще время кидаться в панике обратно в объятия Церкви, бормотать долгую исповедь, мучительно каяться. Уж поверьте, этого от меня не дождутся.

Я хочу что-нибудь ему подарить – и специально написал акварелью его сад. Не скажешь, что картинка очень удалась, я ведь не пейзажист. Импрессионистические мазки на листе всего двадцать на пятнадцать сантиметров – неточности у меня получаются плохо. Я предпочитаю точность деталей, например на крыле бабочки или на стволе винтовки. Впрочем, его спокойный уголок и сам по себе трудно назвать пейзажем.

Я редко сознаюсь, что испытываю какие-либо чувства – для них в моей жизни попросту нет места. Когда душой овладевают чувства, рассудок пускается в бега. А рассудок – мой спаситель. И все же я совру, если не скажу, что с красками на этой картине мешались слезы.

Я никогда не был особенно искусен в обращении с деревом, я разве что умею вырезать из него крепкие и гладкие приклады. Только с третьей попытки уголки рамки подошли друг к другу. Металл куда послушнее и куда больше прощает. Он тверд, и пока над ним работаешь, он все время шепчет. На каждое движение рашпиля он отзывается: «Не спеши, не спеши». Но вот наконец рама готова, я вставляю в нее картинку. С расстояния в несколько метров выглядит недурно. Падре будет доволен.

К этому подарку прилагается письмо. Сказать, что для меня писать письма – дело необычное – значит не сказать ничего. Если не считать деловых контактов, я не веду никакой переписки. Но почему-то мне совершенно необходимо написать падре Бенедетто.

Я выбрал итальянскую писчую бумагу, без всяких водяных знаков, – такую продают на всех рынках и стоит она недорого. Ее изготавливают на задворках Неаполя из макулатуры и старых тряпок, она не белая, а желтоватая, потому что ее не отбеливают хлором.

Чтобы написать письмо, я поднимаюсь на лоджию и сажусь за стол – луч солнца наискось пересекает пол, панорама у меня над головой погружена в густую тень. Долина и горы будто плывут в разжиженном полуденном воздухе, верхушки тополей в парке Сопротивления 8 сентября поблескивают, словно ветер с маниакальным упорством дергает их, хотя в этот душный час в воздухе ни дуновения.

Я сажусь лицом к долине. Замок на скале едва различим. Я смотрю в том направлении и вспоминаю мужчину, навалившегося на свою подружку в руинах под каштаном, – бедра его целомудренно прикрыты складками ее широко раскинувшейся юбки. Я начинаю писать. Письмо будет коротким. Я пишу: «Дорогой падре» – и делаю паузу.

Это не будет исповедью. Исповедоваться мне не в чем.

Если человек не признает, что грешил, он не может раскаяться. А я не грешил. Я ничего не крал с того дня, как последний раз ходил к исповеди: это было, когда я занялся своим ремеслом и бросил работать с краденым. Я не прелюбодействовал: я имел связи с одинокими дамами по обоюдному согласию, а если то и был внебрачный секс, я не могу отнести это к прегрешениям. Мы живем в конце двадцатого столетия. Я изо всех сил старался не поминать имя христианского Бога всуе. Я с уважением отношусь к чужим верованиям: в конце концов, я ведь работал на приверженцев разных религий – ислама, христианства, коммунизма. Я не собираюсь оскорблять или унижать религиозные чувства своих ближних. От этого никакой выгоды, разве что удовольствие поспорить и сомнительная радость нанести оскорбление.

Да, признаю, я лгал. А точнее – говорил неправду. Я экономно расходовал правду – в лучших традициях тех, кто нами правит. Моя ложь никому никогда не приносила вреда, она служила мне защитой, ни у кого ничего не отнимая, и, соответственно, она не является грехом. Если я действительно грешил и если Бог существует, я готов лично ему все объяснить при встрече. Возьму с собой хорошую книгу, например «Войну и мир» или «Доктора Живаго», потому что очередь из таких вот грешников наверняка будет очень длинной, и – учитывая чинопочитание в христианской церкви – впереди всех в ней будут стоять кардиналы, епископы, папские нунции да несколько пап.

Вы, верно, уже думаете: ну а что же убийства? Это не просто убийства. Это заказные убийства, и в большинстве из них я участвовал лишь на стадии подготовки. Ну а Ингрид и те скандинавы? А механик и его подружка? С ними-то что? А это были не убийства, а действия по необходимости: в таком случае и терьер, задушивший крысу, тоже убийца.

Я никогда не принимал участия в подрыве авиалайнера с ни в чем не повинными пассажирами на борту. Я не истязал детей, не совращал мальчиков, не насиловал женщин, не душил и не сжигал бродяг. Я не продал ни грана кокаина, героина, анаши, порошка или таблеток. Я ни разу не смошенничал с акциями, не участвовал ни в каких биржевых махинациях: никогда не оказывал влияния на индексы «ФТ» или «Никкей» – по крайней мере, не в своих собственных интересах; признаюсь, что два моих заказных убийства повлекли за собой колебания биржевых индексов, но только лишь потому, что биржевые маклеры, которым жалко было потерять хоть цент, прежде чем отправиться на похороны, представили все в неверном свете. Никто из-за меня не лишался работы, если не считать нескольких телохранителей, да и те быстро нашли нового нанимателя.

Заказное убийство не похоже на обычное. Мясник не убивает ягнят, он забивает их на мясо. Это часть цикла жизни и смерти. Так вот, и я – часть того же цикла. Я похож на ветеринара, который берет с собой на вызов шприц, иголку и спрятанный под одеждой пистолет. Он пристрелит лошадь, сломавшую ногу, он сделает укол старому псу, который умирает в мучениях, утратив собственное достоинство.

Верховный судья, с его мантией и черной шапочкой, во многом похож на меня. Да, убийство свершается без суда. Но ведь судить человека, про которого доподлинно известно, что он повинен во многих преступлениях, – это бездумное расточительство в смысле времени и денег, выгодное разве что законникам, а также строителям тюрем и судов. А наемный убийца, как правило, стреляет в человека, вина которого уже доказана, и доказательство это совершенно бесспорно. Президент с безымянными банковскими счетами в Цюрихе, наркоделец, владеющий роскошной гасиендой в джунглях, епископ, построивший дворец рядом с трущобами, премьер-министр, ответственный за нищету и страдания тысяч человек. Или – ответственная. Суд был бы сущей профанацией. Преступления у всех на виду. Наемный убийца всего лишь вершит правосудие.

Так что каяться мне не в чем, и письмо мое – не покаяние.

Солнце сместилось, озарив край бумаги. Я передвигаю стол в тень и начинаю писать:

Дорогой падре Б.,

Хочу послать Вам несколько слов вместе с этим подарком. Надеюсь, он станет напоминать Вам о многих солнечных часах, проведенных в приятной праздности.

Боюсь, в ближайшем будущем я уеду из города. Не могу сказать заранее, надолго ли. А это означает, что какое-то время мы не сможем по-стариковски ворчать друг на друга, сидя за бутылкой арманьяка, слушая, как персики мягко падают с дерева.

Я остановился, перечитал написанное. Между строчками легко читалось желание остаться, вернуться.

Все то время, которое я прожил в Вашем городке, меня переполняло счастье – или, может, внутренняя радость, какой я нигде больше не ощущал. Куда бы я отсюда ни уехал, я попытаюсь увезти с собой это ощущение. Здесь, в горах, царит спокойствие, которое я успел оценить, которое мне дорого. Но хотя мы и беседовали, хотя я поселился в самом сердце этого шумного, людного горного городка, по сути своей я человек одинокий, аскет и отшельник. Возможно, Вас это удивит – я это пойму.

Если я уеду, очень прошу, не ищите меня. Не выслеживайте. Вы зря потратите драгоценное время. Со мной все будет хорошо – и надеюсь, мне не потребуется божественное вмешательство.

Вы называли меня вымышленным именем. Но теперь… я, вообще-то, никогда особо не интересовался энтомологией, так что вспоминайте меня под другим именем.

Ваш друг

Эдмунд.

Запечатываю письмо в дешевый, под стать бумаге, конверт, приклеиваю липкой лентой к фанерному заднику картины. Заворачиваю все это в плотный картон и оберточную бумагу, перевязываю бечевкой. Синьора Праска отнесет все это падре, когда он вернется.