Текст книги "Загадочное дело Джека-Попрыгунчика"
Автор книги: Марк Ходдер
Жанр:
Детективная фантастика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 24 (всего у книги 25 страниц)
Рядом с его машиной скользнул лебедь. Бёртон взглянул и увидел Суинберна, махавшего рукой. Поэт широко улыбался, очевидно, очень довольный собой. Он что-то произнес, совершенно неразличимое из-за шума мотора, поэтому Бёртон только поднял руку с оттопыренным большим пальцем и указал на винтокорабль. Суинберн кивнул.
Они продолжали полет.
Высоко поднявшись над распростертыми крыльями корабля, они смогли избежать турбулентных потоков и стали спускаться на огромную платформу. Широкая, огороженная перилами дорожка бежала вокруг огромного овала и длинного сооружения в центре. Бёртон опустился на нее без труда, но для Суинберна приземление оказалось рискованным предприятием. Он заставил своего лебедя пролететь низко над платформой, высвободил аварийный ремень и отцепил воздушного змея от птицы. Опрокинувшись в воздухе, змей ударился о палубу, заскользил по ней к перилам и с силой врезался в них. Суинберн вылетел из полотна, перелетел через перила и исчез снаружи.
Борясь с подступившей тошнотой, Бёртон подбежал к перилам и заглянул вниз.
Поэт улыбнулся ему. Ухватившись пальцами за край палубы, он качался над пропастью.
– Прямо как на скале Калвер! – воскликнул он, когда друг помог ему забраться на палубу. – Что будет сейчас?
– Окончательный расчет, надеюсь, – ответил королевский агент, вынимая шпагу. – Мы не можем позволить Дарвину и его компании продолжать свои безумные эксперименты. Люди должны иметь право сами строить свою судьбу, как по-твоему?
– Нет ли тут противоречия, Ричард?
– Отложим философские диспуты, Алджи. Сейчас нам надо попасть внутрь. У тебя есть револьвер?
Суинберн вынул из пиджака кольт.
Одобрительно кивнув, Бёртон стал осторожно ходить вокруг сооружения в центре. Огромный корабль вибрировал у них под ногами; они заглядывали в иллюминаторы и видели пустые комнаты со стульями и койками, офисы с письменными столами и шкафами, и технические помещения, в которых суетились люди, наблюдая за датчиками или регулируя клапаны.
Они прошли мимо двух дверей, ведущих в помещения, где работали люди. Третья дверь вела в коммутаторную, где находился только один технологист, – именно туда они и ворвались. Бёртон держал рапиру у горла человека, ожидая, когда Суинберн войдет в комнату и запрет дверь.
– Если хочешь жить, ни звука, – предупредил королевский агент.
Технологист сглотнул и кивнул, поднимая руки.
– Опиши мне устройство корабля, – приказал Бёртон. – Но коротко.
– Две палубы, – быстро ответил тот. – Эта с комнатами для экипажа, техническими и наблюдательными; все они располагаются вдоль центрального коридора. Лестницы оттуда ведут на главную палубу. Она намного больше этой. Вокруг центральной секции там восемь машинных отделений, которые находятся в точности под комнатами на этой палубе. В задней трети котлы, цистерны с водой, топки и запасы угля. В передней трети – кабина пилота.
– Отлично, – сказал Бёртон. – Дарвин на борту?
– Да, в кабине.
– Брюнель?
– Да. Скорее всего в турбинной.
– Бересфорд?
– Кто?
– Обезьяна.
– С Дарвином.
– Найтингейл?
– Эта не знаю, где.
– Спик?
– Это который с бэббиджем в голове?
– Да.
– Его нет. Он сошел перед вылетом. Наверное, на втором корабле, в «Чернеющих башнях». В нем оборудована медицинская лаборатория.
– Понял. Как незаметно добраться до кабины?
– Через две комнаты от этой находится склад, из которого спускается лестница. Она ведет в коридор обслуживания между турбинной и кабиной пилота. Из этого коридора можно попасть в оба помещения.
– Отлично. Ты нам очень помог.
– Ты обещал…
– Я не убийца, – ответил Бёртон. – Но придется лишить тебя сознания. Что ты выбираешь: удар в челюсть или месмеризм?
– Только не эти штучки-дрючки с сознанием! – воскликнул технологист.
И выставил вперед подбородок.
Бёртон ударил его.
Суинберн подхватил человека и аккуратно уложил на пол.
– Если бы они все были такими любезными, – пробормотал он.
– Алджи, я не в состоянии уложить их всех. Может, и тебе придется вывести из строя пару кретинов. Старайся не убивать никого. Целься в ноги.
– Понял.
Они открыли дверь и осмотрели коридор. Там никого не было, и они без проблем добрались до склада. Помещение было забито огромными свертками мягкого изоляционного материала. Спустившись по короткой лестнице в коридор обслуживания, они увидели стены, обшитые тем же самым материалом, по которым вились трубы и провода. На середине коридора, с каждой стороны, трубы изгибались над большими двойными дверями: одна дверь вела в турбинную, вторая – в кабину пилота. Бёртон чуть сдвинул последнюю и заглянул в большую комнату.
На ее дальнем конце – носу корабля – находилось огромное окно, перед которым, у руля, стояли два технологиста. Третий был у пульта, он держал в руке трубку для переговоров.
В центре зала, на металлическом троне, сидел Дарвин. Кабели связывали его с похожей на колесо горизонтальной структурой, прикрепленной к металлическому потолку; это очень напоминало то, что Суинберн видел на электростанции Баттерси.
Толстый кабель бежал по полу от Дарвина к автоматону, который некогда был Фрэнсисом Гальтоном. Автоматон стоял рядом с тележкой, к которой был привязан Джек-Попрыгунчик. Шлем, снятый с путешественника во времени, лежал на столике рядом.
Генри Бересфорд неуклюже расхаживал взад-вперед поблизости от пленника.
– Почему они не отвечают? – рявкнул он.
– Не знаю, сэр, – ответил человек с переговорной трубкой. – Но сейчас у нас не хватает людей, а повреждения в крыльях вызвали серьезную нестабильность. Все рабочие борются за спасение корабля.
– Они, но не она! – крикнул орангутанг. – Она медсестра, а не механик!
– Мы заметили, что она без ума от Брюнеля, – вмешался Дарвин.
– Ба! – хрюкнул орангутанг. – Иди, найди ее и приволоки сюда за волосы, черт побери. Мы не можем позволить Оксфорду умереть. Нам нужны его знания!
– Да, сэр, – ответил технологист, вставил переговорную трубку в гнездо и заспешил к двери.
Бёртон и Суинберн отступили и встали по обе стороны от нее.
Человек вышел, закрыл за собой дверь, увидел Суинберна и разинул рот, но успел лишь испустить сдавленный писк, потому что толстое левое предплечье Бёртона захлестнуло ему шею и сжало ее. Пальцами правой руки королевский агент надавил на нужные точки на шее человека, и через несколько секунд технологист потерял сознание.
Они оттащили его в угол и вернулись к двери.
Гальтон снимал с Оксфорда ходули, снабженные пружинами.
– Остроумное изобретение, – заметил Дарвин. – Хотя Брюнель оценит его лучше, чем мы.
– Да пошли они на хрен, эти сапоги, – встрял Бересфорд. – Когда мы будем в особняке наконец?
– Через десять минут, сэр, – ответил один из рулевых.
– Летите быстрее!
– Невозможно, сэр. Иначе крылья отвалятся.
– Меня задолбали ваши отговорки!
– Мы должны поддерживать в нем жизнь, пока не перенесем его в медицинский корабль, – сказал Дарвин. – Потом это будет неважно. Сестра Найтингейл сможет извлечь из него мозг и перенести в жизнеобеспечивающий контейнер. Там он будет…
Он запнулся. Его огромный двойной череп повернулся. Глаза-бусинки уставились на двух людей, которые молча вошли в помещение.
– Сэр Ричард Фрэнсис Бёртон собственной персоной… неужели? – пропел он своим замечательным голосом. – А с маленьким поэтом Суинберном мы уже знакомы.
Генри Бересфорд рывком повернулся к двери. Оскалив огромные зубы, он собрался прыгнуть на незваных гостей.
– Ноги, Алджи, – спокойно произнес Бёртон.
Суинберн поднял револьвер и выстрелил.
В стеклянном колпаке, прямо над правым глазом орангутанга, появилась дыра.
Суинберн ойкнул.
Из дыры потекла жидкость.
Бересфорд зажал отверстие пальцами, пытаясь остановить течь.
Но жидкость продолжала вытекать из выходного отверстия.
Каким-то чудом пуля не задела плававший в жидкости мозг.
Технологисту у руля повезло меньше. Пуля угодила в него, и он упал.
– Боже, – пробормотал поэт. – Прости, Ричард. Я не хотел.
– Сестра, сестра! Сбегайте за ней! – завизжал Бересфорд.
– Или за парой пробок, – предложил Суинберн.
– Убери свой ходячий труп от Оксфорда, Дарвин, – приказал Бёртон, пробираясь к тележке.
Существо с двойным черепом подчинилось; Гальтон отошел в сторону.
Бёртон посмотрел на Джека-Попрыгунчика. В безумных глазах блеснуло узнавание, и он сказал знаменитому исследователю:
– Ты умер в 1890-м. От сердечного приступа.
По спине Бёртона пробежала дрожь.
– Сэр! – воскликнул человек у пульта управления. – Я не могу справиться в одиночку! Корабль быстро теряет высоту!
– Делайте что-нибудь! – выл Бересфорд. – Где Найтингейл?
– Алджи, – велел Бёртон. – Выйди наружу и охраняй дверь. Не пускай никого. Делай все необходимое.
– Но… – начал было поэт.
– Суинберн! – рявкнул королевский агент. – В прошлый раз ты подчинился приказу наполовину. На этот раз надо больше. Ты понял?
– Да, сэр. – Суинберн вышел из помещения и закрыл за собой дверь.
– Будь ты проклят, Бёртон, – сказал Бересфорд, зажимая пальцами дыры в стеклянном колпаке. Жидкость продолжала вытекать. Верхняя треть мозга уже поднималась над поверхностью.
Бёртон снова взглянул на Оксфорда.
– Я знаю, кто ты такой, – сказал он. – И знаю, что ты пытаешься сделать.
– Ты умер в 1890-м, – повторил человек на ходулях.
– Это неважно. Все мы смертны. Лично мне больше интересно, что побуждает каждого из нас жить.
– Любопытно, – заговорил Дарвин.
– В своей жизни я принимал экстремальные решения и отваживался совершать то, на что подавляющее большинство людей не способно, – продолжал Бёртон. – Я даже сам не знаю, что влекло меня предпринимать эти…
– Попытка найти свое место, – объяснил Эдвард Оксфорд. Безумие исчезло из его глаз. – Найти себя. В детстве тебя перевозили из одной страны в другую. И с того времени ты ищешь островки стабильности. Вещи, с которыми ты можешь связать себя. Постоянные координаты.
– Координаты. Да, я понимаю, о чем ты.
– Они делают нас такими, какие мы есть, Бёртон. Они порождают нашу индивидуальность. Я совершил ошибку. Я выбрал, как одну из моих координат, событие в древней истории, которое, как я думал, позорит мое имя. Я пытался изгладить его из человеческой памяти и в конце концов уничтожил то, что делает меня мной.
По щеке Оксфорда скатилась слеза.
Дарвин хихикнул:
– Как просто, оказывается, сотворить новое будущее. Да. Мы в высшей степени очарованы. Возможности бесконечны. Однако мы должны установить, заменит ли одно будущее другое, или они будут развиваться синхронно. Как только у нас будет машина времени, мы создадим метод, который внесет в данную ситуацию полную ясность.
– Не дай ему завладеть костюмом, – прошептал Оксфорд. – Освободи меня. Теперь мне уже безразлично, что станется со мной, я человек, у которого нет продолжения, но позволь мне восстановить историю.
Бересфорд повалился на бок.
– Помоги мне, Дарвин, – пробулькал он. – Я чувствую, что засыхаю.
– Я изменил одну вещь, – сказал Оксфорд. – Одну-единственную! Но последствия изменили всё. Тебе не положено делать то, чем ты занимаешься сейчас!
– Проблема, Оксфорд, – ответил Бёртон, – состоит в том, что это будущее, которого не должно быть, нравится мне гораздо больше другого.
– Очаровательно. В высшей степени очаровательно! – проговорил Дарвин. – Мы видим человеческий организм, выбирающий свой путь эволюции!
– Освободи! – прошептал Генри де ла Пое Бересфорд, и из его горла вырвался ужасающий хрип.
За дверью раздался выстрел.
– Он опускается! – закричал человек у пульта управления.
– И если технологисты получат костюм, – продолжал Бёртон, – сама идея истории останется в прошлом.
– Мы падаем! – завопил пилот и бросился было к двери, но автоматон Фрэнсис Гальтон вырос перед ним, схватил его за шею и вернул на рабочее место.
– Мы приказываем вам вести корабль! – заявил Дарвин.
– Я не могу, не могу!
– Вы должны!
Бёртон наклонился и взял в руки голову Оксфорда.
– Вот с таким вот хладнокровием? – спросил путешественник во времени.
– Я делаю то, что необходимо, – ответил Бёртон.
– И чего ты хочешь достичь?
Сэр Ричард Бёртон посмотрел ему в глаза.
– Стабилизировать координаты.
– Наслаждайся перезагрузкой, – прошептал Джек-Попрыгунчик.
Бёртон крутанул голову Эдварда Оксфорда и сломал ему шею.
– Серьезная ошибка, – заверещал Дарвин. – Но что сделано, то сделано. А теперь выведите нас отсюда, пока судно не разрушилось. Возьмите труп, шлем и сапоги.
Королевский агент поглядел в иллюминатор и увидел перед собой «Чернеющие башни».
– Нет, Дарвин, – сказал он. – Мы уничтожим машину времени. Ваши эксперименты будут прекращены.
– Ой, нет-нет! Давайте сначала все обсудим, прежде чем действовать. Мы предлагаем вам, Бёртон, доступ к путешествиям во времени, которые наконец похоронят великий миф о боге, вмешивающемся в дела человеческие. Мы уничтожим абсурдные понятия о судьбе и предназначении. Мы выберем наш собственный путь через время. Мы натянем вожжи процесса эволюции и будем управлять им по собственной воле!
– И не будет никаких случайностей? – предположил Бёртон.
– Абсолютно точно! Сохраните машину времени!
– И вас?
– Да, и нас! Сохраните нас!
Бёртон взглянул в окно.
– Мы хотим услышать ваш ответ, – произнес Дарвин своим двойным голосом. – Что вы скажете?
Королевский агент подошел к двери. Он оглянулся на уродливого ученого.
– Прошу прощения, – сказал он. – Но дебаты сегодня не состоятся.
– Тот, кто достиг вершины эволюции, должен выжить! – крикнул Дарвин.
Бёртон открыл дверь и вышел. Суинберн держал сестру Найтингейл под дулом револьвера. На полу лежал человек, схватившись за раненый бок.
– Клянусь, я целил ему в ногу! – вскричал поэт.
Бёртон схватил сестру Найтингейл за руку и потащил к лестнице.
– Наверх! – приказал он.
– Нет, – ответила она.
Он сильно ударил ее по лбу, и она упала к нему на руки.
– Нет времени для нежностей, – пробормотал он. – Алджи, наверх!
Суинберн стал подниматься, Бёртон с женщиной на плечах – за ним.
Через минуту нос гигантского винтокорабля ударился о «Чернеющие башни». Древний особняк взлетел на воздух, превратившись в облако летающих кирпичей, камней и стекол. Сминаясь, металл заскрежетал, продрался через здание и грохнулся о землю.
Жители соседнего Уотерфорда были разбужены страшным взрывом. Полы под их кроватями затряслись, стекла задрожали, когда корабль, пропахав широкую борозду через все поместье Бересфорда, наконец замер в четверти мили за руинами особняка, превратившись в груду искореженного металла.
На миг повисла странная тишина; казалось, все кончилось. Но тут, один за другим, стало разносить вдребезги паровые котлы – последовали новые взрывы, корабль развалился на куски, они взвились в воздух на десятки метров, толстая пелена пара окутала место катастрофы.
И только тогда все стихло, не считая металлического лязга, с которым время от времени валились на землю обломки.
От «Чернеющих башен» не осталось ничего – только темное пятно в ландшафте.
Бёртон понятия не имел, сколько времени провел без сознания. Он завернулся в рулон изоляционного материала, и его швыряло по всему складу, пока не вытрясло все чувства. Сейчас, когда они вернулись, он осторожно осмотрел свои руки и ноги, и, хотя правое предплечье болело там, где его пронзил клинок Олифанта, все кости были целы.
Выпутавшись из ткани, он выбрался на перекошенную, накренившуюся палубу, вытащил из кармана фонарь и в его слабом свете оглядел развалины. Склад был разорван почти пополам; пол встал на дыбы, через широкую неровную щель в потолке сверкали звезды.
Повсюду валялись свертки с изоляцией; тот, в который он упаковал сестру Найтингейл, развернулся, и она, неловко раскинувшись, лежала посреди разгрома. Он подполз к ней; она была жива, но без сознания.
Сверток с Суинберном оказался прямо под переплетением балок, упавших с разрушенной крыши. Длинная узкая полоса металла проткнула материю насквозь прямо посередине, и на другом конце Бёртон с ужасом увидел яркое пятно. На мгновение он подумал, что его друг погиб, но потом осознал, что это копна его рыжих волос.
– Алджернон, – позвал он. – Ты слышишь меня?
– Да, – раздался приглушенный ответ.
– Я сейчас вытащу тебя оттуда. Над тобой груда обломков. Ты ранен?
– Что-то острое воткнулось мне в левую ягодицу. И совсем не доставляет кайфа!
– Я помогу тебе.
– А ты, Ричард? Ты цел?
– Да, только все мозги всмятку. Держись! Я слышу какое-то движение. Может, мой свет привлек чье-то внимание.
Он услышал звук сдвигаемого металла и подумал, что это прилетел на винтостуле инспектор Траунс. Однако шум усилился, и Бёртон понял: приближается что-то намного более тяжелое, чем винтостул.
Он взглянул вверх и увидел, как механическая рука схватила край исковерканной крыши и с ужасным скрипом отогнула металл наружу.
В поле зрения ворвался Изамбард Кингдом Брюнель, нависнув, словно башня. Его руки с одной стороны были изломаны и перекошены.
На мгновение установилось молчание, которое нарушало лишь хрипение его мехов. Потом он прозвенел:
– Она жива?
– Да, – ответил Бёртон. – Просто без сознания. Я обернул ее этим материалом, чтобы защитить от ударов.
Пауза, потом руки протянулись в помещение, скользнули под лежащую ничком медсестру и вынесли ее наружу.
– Благодарю вас, сэр Ричард, я перед вами в долгу, – прозвенел огромный механизм.
Он исчез из виду, и было слышно, как он тяжело ступает по обломкам, сходит на землю и его шаги замирают вдали.
Бёртон стал убирать упавшие балки, которые завалили Суинберна.
Через какое-то время в воздух поднялся и улетел винтокорабль.
– Это медицинская лаборатория, – сказал он поэту. – На борту Спик. Хотел бы я знать, куда он отправится вместе с Брюнелем?
Минут через десять приблизился прерывистый стук винтостула. Бёртон взобрался на крышу разрушенного корабля и махнул детективу Траунсу.
И тут страшная усталость навалилась на него.
– Боже мой, – пробормотал он. – Африка – детская игра по сравнению с этим.
Глава 24
КОНЕЦ
– Невероятно! – в который раз воскликнула миссис Энджелл. – Бедный мистер Спик! Я не считаю, что он был плохим человеком, хотя, возможно, немного неразборчивым в средствах и связях… Но он, безусловно, не заслужил того, чтобы попасть в руки этой банды. Что с ним станется теперь?
– Не знаю, но чувствую, что мы еще увидимся.
Миссис Энджелл сидела за одним из письменных столов Бёртона и делала вторую копию с его рапорта.
Со времени битвы при Олд-Форде прошло два дня.
– Да, сэр Ричард, ваш почерк оставляет желать лучшего. Вы бы порылись на чердаке. Если не ошибаюсь, там осталось механическое устройство для письма, которое изобрел мой покойный муж. Кажется, он называл его «автописец». Вы играете на нем, как на пианино, жмете на клавиши, и он печатает на бумаге, как в типографии.
– Благодарю вас, миссис Энджелл; действительно, это может понадобиться.
Пожилая дама встала и потерла затекшую спину. Она передала копии Бёртону и повернулась к двери.
– Пойду на кухню. Ваши гости будут где-то через полчаса. Приготовлю пока закуску.
– О, спасибо!
Она вышла.
Бёртон скатал одну из копий и положил в коробку, которую вставил в трубу для сообщений. Струя пара – и рапорт помчался в Букингемский дворец. Спустя несколько секунд вторая копия уже летела на Даунинг-стрит, 10.
Потом он приготовил кабинет к приему гостей: разжег камин, расставил вокруг него кресла, налил в графин бренди.
После чего уселся и полчаса читал.
Первым пришел Алджернон Суинберн. Как и Бёртон, он был весь в синяках и ранах и даже слегка прихрамывал.
– Я только что видел на улице твоего юного газетчика Оскара, – сказал он. – Он передает тебе поздравления и надеется, что ты быстро поправишься.
– Как он пронюхал об этом? – воскликнул Бёртон. – Никто ведь ничего прессе не сообщал!
– Ну, ты же знаешь, кто такие эти мальчишки, – ответил Алджернон, осторожно опускаясь в кресло. – Они знают слишком много о слишком многих. Он, кстати, сказал еще одну фразу, которая мне понравилась: что тебе в настоящее время можно пережить все, кроме смерти, и загладить все, кроме хорошей репутации.
Бёртон засмеялся.
– Язва – оптимист. Не думаю, что наша победа улучшит мою репутацию. Ричарда Бёртона могут избить и изранить, но Головорез Дик всегда будет жив и здоров.
– Может, это и так в определенных кругах, но не сомневайся: в глазах короля Альберта и лорда Пальмерстона твои акции здорово поднялись, а ведь именно это имеет значение. Я выпью немного бренди… в чисто медицинских целях… ладно?
– Как ты, Алджи? Поправляешься?
– Да, хотя левое полупопие жутко болит. Боюсь, поклонникам маркиза де Сада придется подождать, пока я опять смогу присоединиться к ним.
– Плохие новости для лондонских заведений сомнительной репутации, – заметил Бёртон, наливая поэту бренди. – Придется им затянуть ремни, прости за каламбур.
– Спасибо, – сказал Суинберн, беря стакан. – Судя по громыханию на лестнице, сюда идет старина Траунс.
Дверь открылась, и в комнату вошел кряжистый человек из Ярда.
– Привет обоим! – Он швырнул цилиндр на стол. – Опять проклятый туман! Это время – настоящее золотое дно для преступников. В ближайшие дни на работе у меня будет сплошной ад. Кстати, Бёртон, что этот чертов Джек-Попрыгунчик имел в виду?
– Когда? – спросил королевский агент.
Траунс тяжело опустился в кресло и вытянул ноги поближе к огню. Он взял предложенную Бёртоном сигару.
– Он сказал «наслаждайся загрузкой»… это еще что такое?
– Нет. Он сказал «наслаждайся перезагрузкой». Любопытная формулировка. Язык – весьма пластичная вещь, старина; он подвержен процессу, сходному с эволюцией по Дарвину: какие-то части становятся ненужными и отмирают, зато появляются новые, отвечающие специфическим требованиям. Не сомневаюсь, что слово «перезагрузка» имеет очень специфическое значение в будущем. По крайней мере, в его, Джека, будущем.
– А по-моему, смысл достаточно ясен, – задумчиво произнес Суинберн. – Снять с себя старый груз и взвалить на плечи новый – все равно что подготовить себя к новому и, возможно, долгому путешествию. Твои старые припасы больше не годятся, и ты перезагружаешься, прежде чем идти дальше. Ну… как переседлать лошадь.
– Хорошее объяснение, – согласился Бёртон. – И подходит по контексту.
Он передал Траунсу бренди, налил себе, уселся в кресло и закурил.
– Детектив-инспектор Честен должен быть с минуты на минуту. Вы помирились?
– Еще бы! – с энтузиазмом откликнулся Траунс. – Парень спас меня от вервольфа. Хоть он и выглядит, как борзая, но сражается, как тигр! Я видел, как он схватил человека вдвое больше себя – и шмякнул негодяя на землю! Кроме того, когда пыль улеглась, он подошел ко мне, потряс руку и извинился, что сомневался во мне. Просто глупо иметь зуб на такого парня!
– Ой! – взвизгнул Суинберн. – Проклятый пес здесь?!!
– Фиджет, ко мне! – приказал Бёртон. – Извини, Алджи, я и забыл, что он в комнате!
Пес повесил голову и поплелся к хозяину. Послушно усевшись у его ног, он стал жадно поглядывать на щиколотки Суинберна.
– Долбаный паразит… – пробурчал поэт.
– Этому «долбаному паразиту» ты обязан жизнью, – заметил Бёртон. – Извините, я на секунду.
В трубе для сообщений что-то загрохотало. Бёртон открыл дверцу и достал ящичек. Сообщение было от Пальмерстона:
«Бёрк и Хэйр разобрали обломки. Идентифицированы останки Дарвина, Гальтона, Бересфорда и Оксфорда. Костюм – машина времени – найден и уничтожен. Отличная работа!».
– Пальмерстон пишет, что машина времени уничтожена, – сказал он гостям.
– Ты ему веришь? – спросил Траунс.
– Нет. Но надеюсь, что ее спрячут от греха подальше.
– Мы можем только надеяться, – прошептал Суинберн.
Вошла миссис Энджелл с подносом, на котором находились холодное мясо, соленья, нарезанный хлеб и кофейник. Вслед за ней появился детектив Честен.
– Извините, опоздал. Ехал на паросипеде. Сломался. Чертовы штуки!
– Садитесь, Честен. Большое спасибо, миссис Энджелл.
Домоправительница недовольно посмотрела на обильно нафабренные волосы детектива, очевидно, опасаясь за благополучие вышитых чехлов, и удалилась.
Честен сел в кресло, отказался от бренди и закурил трубку.
– Арестованы сто шестнадцать человек, – объявил он. – Семьдесят два – «развратники». Сорок четыре – технологисты. Предъявлено обвинение в насилии.
– А Брюнель? – спросил Бёртон.
– Он не найден. Обвинение предъявить некому.
– Откровенно говоря, – добавил Траунс, – наш главный комиссар не желает обвинять его. Для подавляющего большинства населения национальный герой Изамбард Кингдом Брюнель умер два года назад. Власти не выгодно признавать, что он еще жив, превратился в нечто непотребное и, судя по всему, перешел границы этики.
– Флоренс Найтингейл? – поинтересовался Суинберн.
– То же самое, – ответил Честен. – Никаких обвинений.
– Вот она очень странная, – пробормотал поэт.
– Не настолько, как Эдвард Оксфорд, – проворчал Траунс. – Я все еще не могу принять тот факт, что человек, пытавшийся остановить убийцу королевы Виктории, сражался с собственным предком и, одновременно, был тем самым прыгуном на ходулях, который промчался мимо меня, тем самым Джеком, который выпрыгнул из-за деревьев, и тем самым человеком, с которым мы сражались около Олд-Форда спустя двадцать лет! Боже мой! Путешествие во времени! Это немыслимо! Как с этим справиться?
Бёртон выпустил струю дыма.
– Это самое меньшее из всего, – сказал он. – Мы устранили причину, но не исправили нанесенный ущерб. Нужно признать, что мы живем в мире, который не должен существовать. Оксфорд изменил историю. Одно его присутствие вызвало рябь на поверхности времени и пространства, которая исказила все. Если я не ошибаюсь, этот период должен называться викторианским, но, если вы встанете и выглянете в окно, то увидите лишь отдаленное подобие той реальности, которая была бы, если бы он никогда не путешествовал через время.
– И мы сами изменились, – добавил Суинберн. – Наша эпоха дает нам дополнительные возможности и бросает другие вызовы, и мы на самом деле не такие, как люди в истории Оксфорда!
– Если вообще считать это его историей, – пробормотал Траунс.
Сэр Ричард Фрэнсис Бёртон неудобно поерзал в кресле.
Женись на своей любовнице, Бёртон. Остепенись. Стань консулом в Фернандо-По, в Бразилии, в Дамаске, в любой долбаной дыре, куда тебя засунут.
Оставшуюся часть вечера мужчины отдыхали и обсуждали дела. К тому времени, когда гости собрались уходить, на город опустился знаменитый лондонский смог, с темного неба посыпался пепел. Они подождали, пока не услышали шум экипажа, подозвали его и попрощались с хозяином.
Бёртон вернулся в кабинет и уселся в кресло с книгой на коленях. Глаза скользили по словам, не вникая в их смысл. Рука свешивалась через подлокотник, пальцы лениво ласкали уши Фиджета.
Королевский агент посмотрел на собаку.
– Я убил человека, Фиджет; хладнокровно сломал ему шею вот этими руками. Пальмерстон сказал бы, что это мой долг, что я должен был сделать это ради империи. Но правда в том, что я сделал это исключительно ради того, чтобы сохранить мою жизнь такой, какая она сейчас!
Он откинулся на спинку и, используя технику суфиев, сосредоточился на внутреннем «я», пытаясь понять, не отяготил ли он себя новым кармическим грузом.
Стук в окно вырвал его из медитации. Фиджет залаял. Это был болтун.
– Сообщение от подонка Генри Арунделла. Давайте увидимся завтра в полдень в «Венеции». Конец сообщения.
– Ответ… – сказал Бёртон. – Сообщение начинается. Я согласен. Конец сообщения.
– Что-то слишком кратко, хренов недоумок!
На следующее утро он нырнул в костюм сикха и отнес мешок книг Жуку; вернувшись домой, он вымылся, переоделся и сквозь туман отправился к «Венеции». Он пришел немного раньше и, после того как один из швейцаров смахнул золу с его шляпы и плеч, уселся в гостиной и стал ждать, задумчиво разглядывая серебряную голову пантеры на трости. Вскоре появился отец Изабель.
Они обменялись рукопожатием. У этих двоих были непростые взаимоотношения: они относились друг к другу без симпатии, но с уважением.
Мать Изабель никогда не одобряла выбор дочери. Во-первых, она была католичкой, а Бёртон, по слухам, был мусульманином, хотя на самом деле он не верил ни в бога, ни в черта. Во-вторых, имела значение его репутация – темные слухи и общее мнение: он не из нашего круга.
Генри Арунделл не страдал такими предрассудками. Но он любил дочь и хотел для нее самого лучшего. Надо сказать, он тоже сомневался, что Бёртон будет хорошим супругом.
Они сели.
– Она исчезла, – без всяких предисловий объявил Арунделл.
– Что? Куда? – изумился Бёртон.
– Изабель сложила вещи и уехала из дома несколько дней назад, 21-го числа. Мы решили, что между вами что-то произошло, и она уехала, чтобы все обдумать. Вчера мы получили вот это. Он протянул Бёртону письмо.
«Триест, 25 сентября 1861 года.
Мои самые дорогие мама и папа!
Ричард разорвал нашу помолвку, и я чувствую, что моя жизнь окончена, во всяком случае та, которой я жила, и та, которую я надеялась прожить.
С первого же мгновения, десять лет назад в Булони, когда я увидела его, я считала, что судьба предназначила меня ему. Я рассчитывала, что мы вместе уедем на Восток и там осядем. И теперь для меня непостижимо, почему он сам лишил меня этой судьбы.
Как могло будущее, которое, как мне казалось, выложено из камня, так измениться по прихоти человека? Неужели Жизнь так непостоянна, что нас бросают из стороны в сторону чьи-то – не наши! – причуды?
Я не в состоянии это вынести.
Мама, папа, я буду хозяйкой собственной судьбы! Я буду отвечать за свои ошибки и радоваться своим победам! Мир вокруг меня может изменяться, но я сама буду выбирать, как встретить эти изменения и разочарования; я, и никто другой.
Этот мир! Теперь я понимаю, что мы обитаем в двух мирах. Есть более широкий мир, в котором мы живем, хотя и видим лишь часть его, и есть другой, состоящий из непосредственных влияний тех, кто формирует нас.
Первый расширяет нас, второй – сужает. Ричард из второго мира; от него я получала чувство собственного бытия, его границы и свойства. Теперь он ушел, и я чувствую, что мои границы исчезли.
Что я должна сделать? Должна ли я отступить от бреши и спрятаться от несправедливого внешнего мира? Или я должна вытечь из нее, открыть новые возможности и сама принять новую форму?
Вы знаете вашу дочь, дорогие родители! Я не отступлю!
Ричард сделал невозможным мое давно лелеемое видение будущего. Должна ли я вообще отказаться от него? Нет, говорю я! Нет!
Я в Триесте, на пути в Дамаск. Я не знаю, что ждет меня там. И меня это не волнует. Я собираюсь, по меньшей мере, создать такую Изабель Арунделл, которую определяет ее собственный выбор.
Я не знаю, когда вернусь.
Я напишу.
Вы для меня дороже, чем когда бы то ни было.
С глубочайшей любовью,
ваша Изабель».
– Она упрямая, как бык! – воскликнул Бёртон, возвращая письмо Генри Арунделлу.
