Текст книги "Маугли из Космоса (СИ)"

Автор книги: Марк Антоний

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 17 страниц)

Глава 7

– Это была звезда Бетельгейзе, – сказал Миша. – «Лодка-крейсер» направлялась к ней, но Малыш еще не знал этого…

– Какая красивая, хотя и грустная сказка, – сонно пробормотала Аля, сытой кошкой потягиваясь в кресле. – Откуда ты берешь эти истории, Миша? Неужели сам придумываешь? Тогда с таким воображением тебе фантастику нужно писать…

Миша промолчал, с непривычной пристальностью глядя на нее. И молчание вдруг сгустилось, стало похожим на вязкую смолу, способную вот прямо сейчас затвердеть, погребая двух смущенных мошек в янтарной смоле вечности. Аля не успела испугаться – с такой стремительностью бросился он к ней. Выхватил из кресла, словно куклу. Шагнул к койке, но вдруг спохватился, спросил необычно низким голосом:

– Можно?

Аля хотела было сказать, что о таких вещах не спрашивают, но лишь кивнула, как будто речь шла о какой-то бытовой ерунде… Он двигался быстро, слишком быстро, и Аля испугалась скорого разочарования, но Миша вдруг замер, словно вслушиваясь в нее, а когда продолжил, движения его стали медленными и плавными, как накатывающие на песчаный берег волны. Каждая волна омывала ее тело, и оно исполнялось доверия, льнуло, изгибаясь навстречу. В голове взрывалась пугающе звенящая пустота, воцарялось тягучее безмыслие.

– Девочка… – хрипло шептал Миша. – Девочка моя…

Сколько ни прожила Алевтина Вадимовна на свете после, ни от одного годочка не отказывалась. Что бы там ни было, для каждого в памяти ее нашелся свой уголок. Но это мгновение стоило всей ее долгой жизни. От хриплого этого «девочка» щелкнула, разрываясь, ниточка реальности, и воздушным шариком улетела от нее и судьба, и прежняя ее жизнь, безрадостная, и беда давняя, обидная, остался только жаркий голос и сама она, беззащитная, раскачивающаяся на волнах. Он один был с ней в этом мареве, и Аля испугалась, что потеряется, схватилась судорожно за его плечи.

– Все хорошо, милая, – добавил он ласково. – Все будет хорошо…

И она поверила.

А с утра снова пошел дождь. Миша поцеловал прильнувшую к нему Алю и выскользнул из-под одеяла: погода погодой, а зарядка – по расписанию. Аля подтянула под живот подушку, устраиваясь поудобнее. Давно не спалось ей так сладко! Однако в глубине души темной улиткой шевельнулось разочарование: от этого утра она ожидала большего. Цветов, что ли, или еще какой-нибудь глупости… Нет, все же цветов. Мало ли как у них там принято – утешалась Аля, не отдавая себе отчета в том, что понятия не имеет – у кого это «у них» и где находится это «там»? Не на Бетельгейзе же, в самом деле. Бетельгейзе далеко, а он, Миша, здесь, рядышком. Странный, непонятный, порой совсем чужой – и все-таки родной. Кровинушка.

Спать не хотелось. Аля поворочалась немного, встала и побрела на кухню. Разожгла бесшумный и безотказный теперь, благодаря Мишиным стараниям, керогаз и замерла, забыв потушить спичку. На столе лежал клетчатый лист, видимо, позаимствованный из отцовской тетради, а с листа смотрела она сама. Тонкие карандашные линии с точностью, которой позавидовала бы фотографическая техника, складывались в резной наличник, ткань отодвинутой шторы и лицо Алевтины Казаровой, выглядывающей из окна. Очень красивое, нежное лицо. «Неужели именно так я смотрела на него?» – подумала Аля и счастливо рассмеялась.

Скрипнула дверь, вошел Миша. Мокрые волосы свисали прядями, как в тот вечер, когда она впервые увидела его на пороге своего дома, а руки были полны яблок, круглых, мокрых и пахнущих на всю кухню. И что с того, что яблоки эти были ныне повсюду. Аля и припомнить не могла столь обильного урожая. Миша радовался, как ребенок, и она вовсю пекла пироги с яблоками, варила варенье и джем, специально покупая для этого сахар-песок, и даже достала с чердака самодельную, но надежную соковарку. Сейчас Аля обрадовалась им, словно необыкновенным цветам. Нездешним. Не малопихтинским. И даже – не земным. А привезенным с далекой звезды Бетельгейзе.

Аля благодарно приняла из рук, которые вчера так сокрушительно нежно ласкали ее, крутобокие плоды и расцеловала счастливого дарителя. Расцеловала по-хозяйски, как жена. И с этого собственнического поцелуя начался последний день лета. Аля то и дело ловила себя на том, что сегодня смотрит на гостя по-другому. Да и какой он теперь гость? Суженый. Муж перед богом, в которого комсомолка Алевтина Казарова, впрочем, не верила. И нужно что-то сделать, чтобы Миша стал ей мужем перед людьми. Хотя жила учительница русского языка и литературы на отшибе, в поселке наверняка знали о госте. Правда, вопросов пока не задавали. Вероятнее всего, поселковые сами придумали, кем приходится нелюдимой «учителше» этот странный парень.

Сама того не осознавая, Алевтина все время ждала, что однажды Миша уйдет. Исчезнет так же загадочно, как и появился. Хотя чем лучше она узнавала своего гостя, тем сильнее ощущала его неприкаянность. Миша был один во всей Вселенной. Жизнь жевала, ломала его, выкручивала ему суставы, и, наверное, из-за этого он не любил о себе рассказывать. Отделывался сказками. Да и сказки эти, скорее всего, были своеобразной реакцией на пережитое. Попыткой вытеснить страшные воспоминания яркими, насыщенными множеством мельчайших подробностей фантазиями. Так поступают дети, лишенные родительской любви и заботы. А Миша, при всех своих необыкновенных качествах, был большим несчастливым ребенком. Ее ребенком.

На закате дня Алю осенило, что Мишу необходимо постричь. Она знала, что в больших городах у мужчин принято носить такие патлы, но в Малых Пихтах эта мода была не в ходу. На удивление, Миша воспринял ее предложение спокойно, хотя и не сразу понял, чего она от него хочет. Как будто и не стригся никогда. По счастью, мама научила Алю немудреному парикмахерскому искусству. Отец не доверял себя стричь никому, кроме жены, а потом – дочери. Аля расстелила на полу газеты, поставила посередке табурет. Велела снять нательную рубаху и намочить волосы. Хорошо, что Миша заранее наточил ножницы. Аля вооружилась ими и частым пластмассовым гребешком, и приступила к делу. Едва первые пряди упали на позавчерашнюю «Комсомольскую правду», Алевтина охнула и чуть было не выронила ножницы.

Милый, где же тебя так угораздило?!

Голову Миши покрывали жуткие звездообразные шрамы. Нельзя было стричь его совсем коротко. И Аля решила, что отстрижет волосы сзади, уберет на висках, укоротит челку, а остальные подравняет так, чтобы они лежали пышной, но элегантной шапкой. Приняв решение, Алевтина споро защелкала ножницами. Мягкие светлые локоны бесшумно опускались на газетные листы. Парикмахером-самоучкой двигало вдохновение. И все же пришлось повозиться. Отступив в сторону, как художник от холста, Алевтина оглядела свое произведение и осталась довольна. Результат превзошел ожидания. Длинноволосый дикарь исчез, вернее – превратился в элегантного джентльмена несколько артистичной наружности.

– Ну-ка, дорогой, подойди к зеркалу, посмотри на себя, – распорядилась она.

Миша послушно подошел к старому, с облупившейся амальгамой зеркалу, что висело над рукомойником, уставился на собственное отражение.

– Нравится? – осведомилась Аля.

– Что? – без тени юмора спросил он.

– Как я тебя постригла?

– Да… А зачем?

Алевтина только рукой махнула. Попробуй, объясни очевидное этому обаятельному дикарю, не понимающему столь элементарных вещей.

Глава 8

Новая прическа Миши навела Алю на мысль, что его не мешало бы приодеть. Единственными мужскими вещами в доме были те, что остались от отца. Частью его гардероба Аля уже пожертвовала, так стоило ли останавливаться? Она собрала газеты с остриженными локонами, хотела было сунуть сверток в печку, но передумала и отложила в сторону. Сама не зная почему. Затем шагнула к старому плательному шкафу, достала выходной костюм отца, протянула Мише.

– Примерь.

– Что сделать? – беспомощно переспросил он.

– Надень, горе ты мое…

Немного повозившись, он облачился в костюм Вадима Андреевича Казарова. Аля деловито обошла вокруг, подмечая, что пиджак в плечах тесноват, но это не страшно. По давнишней моде плечи были подбиты ватой, стоило ее убрать – и костюм сядет на мускулистой, хотя и нескладной фигуре Миши как влитой. Рукава длинноваты – не беда, укоротим. А вот брючины, наоборот, коротки, но там имеется запас, так что и удлинить не проблема. Алевтина засмеялась от радости и захлопала в ладоши, как ребенок. Настолько удачно получалось с костюмом. А ведь было еще и несколько сорочек, и пара галстуков. Во всяком случае, выходной гардероб мужу обеспечен.

Мужу…

Аля покатала на языке непривычное пока слово, которое казалось ей слаще сливочной помадки. Осталось решить куда более существенную проблему: как объяснить поселковым властям, кто такой Миша и откуда взялся. Удивительно, что участковый, старший лейтенант Марьин, до сих пор не поинтересовался незнакомцем. Неужто лишь из врожденной деликатности? Или из доверия к Алевтине Вадимовне, дочери покойного товарища Казарова, доктора физико-математических наук? Вадима Андреевича в поселке уважали. В таежную глушь его забросила прихотливая судьба репрессированного. После ссылки столичный физик так и остался в Малых Пихтах, хотя ничто не мешало ему уехать в тот же Новосибирск, где как раз начал создаваться Академгородок.

Как бы там ни было, участковый вполне мог считать, что дочь Вадима Андреевича не могла связать свою судьбу с шаромыжником. И все-таки даже деликатности старшего лейтенанта Марьина наверняка имелся предел, и его терпение не стоило испытывать бесконечно. Алевтина почти силком стянула с суженого-ряженого отцовский костюм, присела к швейной машинке с ножным приводом: укорачивать, удлинять, подшивать. Миша приткнулся в уголке с карандашами и бумагой – Аля не позволила ему больше рвать отцовские тетради, выдала старую, но с чистыми страницами амбарную книгу, пусть забавляется. Стрекотала старинным безотказным «Зингером», искоса посматривая на возлюбленного. Любопытство разбирало, что это он там рисует. Опять ее портрет? И откуда он только такой талантливый?

Удлинив и подшив брюки, Аля не выдержала, спросила:

– У тебя, родной, совсем никаких документов нет?

Миша поднял голову, поглядел поверх гроссбуха. Переспросил в обычной своей манере:

– Документов?

Аля давно поняла, что придется смириться с его непостижимой неосведомленностью, поэтому лишь молча поднялась, выдернула верхний маленький ящик комода, достала зеленую книжицу. Протянула Мише.

– Это называется паспорт, – сказала она. – Документ, удостоверяющий личность. У тебя нет такого?

Миша задумчиво полистал паспорт, пощупал странички, понюхал даже. Покачал подстриженной шевелюрой.

– Такого – нет, – сказал он и добавил непонятно: – Только – волновой идентификатор. Неработающий.

И зачем-то постучал себя пальцем по виску. Аля с досады принялась яростно толкать педаль машинки.

– Твой идентификатор мы участковому не предъявим, – пробурчала она. – Не знаю, как у вас там на Бетельгейзе, а у нас человеку нельзя обходиться без документов. Ни на работу не устроиться, ни в… – Она осеклась, чуть было не сказав «в ЗАГС пойти». – Никуда, в общем…

Миша смиренно выслушал ее тираду и с еще большим усердием принялся чиркать в амбарной книге. Аля закончила подшивать и подравнивать, подняла голову от «Зингера», чтобы велеть милому своему найденышу примерить костюм заново. И только сейчас заметила, что Миша стоит перед ней и протягивает книгу. Алевтина всмотрелась в рисунок и ахнула. Он действительно нарисовал ее портрет – точную копию фотокарточки в паспорте. И ладно бы ограничился только ею. В гроссбухе был изображен весь первый паспортный разворот, точка в точку, завиток в завиток. Не будь это нарисовано на линованной бумаге, можно было подумать, что Миша скопировал паспорт неизвестным техническим способом.

– Это документ? – спросил он с неподражаемой наивностью.

На этот раз Аля не сдержала тяжелого вздоха.

– Нет, милый, – с болью произнесла она. – Это не документ. Это подделка.

Глава 9

Начался новый учебный год, и в привычной его суете Але стало не до чудачеств суженого-ряженого. Теперь она вставала затемно, стараясь не греметь посудой, пила на кухне крепкий чай и убегала в школу. И все же, находясь на другом конце поселка, Алевтина ни на минуту не забывала о Мише. Он словно незримо присутствовал и на уроках, и в школьной столовой, где она наскоро перекусывала подсохшей булочкой, запивая ее тепленьким сладким какао, и даже – в учительской. Диктуя изложение, вытаскивая ложечкой противную молочную пенку, рассеяно отвечая на вопросы Корнелии Степановны, Аля вдруг мгновенно и колко сознавала, что уже не одна, что у нее есть любимый, странный сожитель, муж перед небом и людьми, тот, кого ждала она всю свою не столь уж и богатую счастливыми событиями жизнь.

Время шло, пора было Мишу открыть поселковому миру, но Аля не могла придумать, как это сделать. «Не дело мужику дома томиться, портится он от этого, отчаивается», – говаривала мама. К отцу ее слова не относились. Тот хоть и работал дома, но приносил поселку огромную пользу. Наладил бухучет сразу нескольких предприятий. Помогал маркшейдерам «Красного медника» рассчитывать глубину залегания рудоносных горизонтов. Вместе с бессменным учителем физики и математики Исидором Ивановичем Свешниковым придумывал задачи для районной математической олимпиады. Работы хватало. И платили Вадиму Андреевичу неплохо. Кое-что удалось скопить. Поэтому Алю не волновало, что ее «мужик» не работает. Не станет хватать ее учительской зарплаты – снимет со сберкнижки. Она опасалась, что мужу самому надоест сидеть возле ее юбки и он уйдет.

Миша, похоже, не разделял ее опасений. Он все время находил себе занятие. Перечитал все имеющиеся в доме книги, некоторые выучив наизусть. Однажды спросил, нет ли еще книг. При этом повел руками, как бы оглаживая большой шар. Алевтина поняла, что он хочет узнать, существуют ли книги еще где-нибудь, кроме ее дома. Она попыталась выяснить его предпочтения и с сожалением убедилась, что Мишу вовсе не интересует художественная литература. Тогда Аля стала приносить ему книги по точным и естественным наукам, какие только нашлись в школьной и поселковой библиотеках. Он набрасывался на каждый томик, страницы которого были испещрены формулами, как голодный на хлеб. А она с ужасом думала о том времени, когда скудные библиотечные фонды поселка иссякнут и любимый начнет голодать.

Однако Миша не только поглощал знания, но и, видимо, пытался применить их на практике. В отцовской мастерской он соорудил нечто вроде лаборатории. И пропадал в ней целыми днями. Аля не спрашивала, чем он там занимается: чем бы дитя ни тешилось… Иногда, вернувшись из школы, она не заставала любимого дома. Первое время эти отлучки страшно пугали ее – вдруг ушел навсегда! – но Миша неизменно возвращался. Приносил какие-то минералы, деревяшки, глину, песок. Запирался с добычей в своей лаборатории, и тогда оттуда доносилось шипение, треск, в окнах мелькали непонятного происхождения огни, из щелей вырывались струйки цветного дыма.

И однажды снежным ноябрьским вечером Миша вошел в дом, торжественно неся на вытянутых руках продолговатый предмет, завернутый в газету. Но Аля смотрела не на сверток. Ее поразили глаза любимого. В них не осталось ни тени былой наивности. Это был взгляд предельно собранного, уверенного в себе мужчины. Мужчины, только что закончившего сложную, потребовавшую сосредоточения всех его сил и умений работу. И теперь тихо торжествовавшего. Алевтина даже не могла решить, какой из взглядов Миши ей нравится больше – обычный его растерянно-грустный или этот, новый – прямой и строгий.

– Я сделал это для тебя! – объявил он, протягивая сверток.

Аля машинально взяла его, развернула и ахнула.

Представьте, что вы наблюдаете, как нежный цветок на ваших глазах неуловимо превращается в точеную фигурку прелестной девушки, которая на самом деле не девушка, а чайный клипер, летящий над волнами; парусник становится свирепым тигром, крадущимся в ночных джунглях, и в решающем прыжке оборачивается стремительно удирающей от него ланью; лань перетекает в лепесток огня, на мгновение застывающий кровавым рубином. И так далее, и так далее, и так далее…Все эти преображения совершались непрерывно, и принимаемые предметом формы никогда не повторялись. Аля не могла оторвать взгляд от невероятного подарка, и чем дольше она рассматривала его, тем больше находила сходства с самыми прекрасными вещами на свете, многим из которых не было соответствующего понятия в человеческих языках.

– Боже мой, Миша, что это такое?! – простонала она.

– Я не знаю, – отозвался он.

– Как так – не знаешь? – поразилась Аля.

– Не знаю, как это назвать по-русски… – уточнил Миша. – Нет аналога…

– Ах ты мой милый инопланетянин! – Она бросилась к нему на шею. – И как это только у тебя получилось?..

– Я проанализировал химический состав подручного материала. Проделал много опытов. Получилось не сразу. Могу показать неудачные образцы…

– Нет-нет-нет! – поспешно сказала Аля. – Я не хочу неудачных образцов! Пусть будет только совершенный результат… Знаешь, родной… Я назову твой подарок м-м… метаморфой… Нравится?

– Не знаю.

– Ну и ладно. – отмахнулась она. – Главное – нравится мне. Был у древнеримского поэта Овидия роман такой «Метаморфозы», про всякие разные превращения. Вот в честь него и назову. Эх, жаль что у нас нет камина. Я бы поставила метаморфу нашу на каминную полку и любовалась бы ей долгими зимними вечерами…

– А что такое камин?

– Это печь такая, во-от с таким зево-ом!

Аля показала руками – с каким, и счастливо рассмеялась.

– Я и раньше знала, что ты потрясающий художник, милый… – сказала она, – но теперь вижу, что ты гений!

– Художник? Гений? – в отчаянии переспросил он. – Что означают эти слова?

– Ох, Миша, этого так сразу не объяснишь, – вздохнула Аля. – Давай после, ладно? А пока суд да дело…

– Суд… – выдохнул Миша, отстраняясь от нее. – Трибунал…

– Милый?

Он посмотрел на нее почти с ненавистью. Вскочил. Сжал кулаки, так что побелели шрамы. Выдавил глухо:

– Я больше не дамся им, слышишь? НИКОГДА!

Развернувшись на месте, как вихрь, взметнув стопку сочинений, которые Аля проверяла в тот вечер, выбежал вон. Аля хотела было кинуться ему вслед, но силы покинули ее. Она лишь сцепила зубы, чтобы не разрыдаться от злости на себя, от тоски и жалости к этому непостижимому, нелепому, навеки любимому мужчине. Метаморфу Аля все еще держала в руках, но теперь она казалась ей пугающе чуждой, словно неведомая темная тварь прокралась в теплый, уютный дом, где еще мгновение назад пушистой домашней кошкой нежилось кроткое счастье.

Глава 10

Подарок Аля спрятала в дальний угол нижнего ящика комода, чтобы он не напоминал Мише о пережитом им страхе, и они стали жить, как жили. Она ходила на работу. Он оставался на хозяйстве. Лабораторию свою забросил. Много читал. Рисовал. И что-то писал и чертил в амбарных книгах. Аля не любопытствовала. У нее и школьных дел хватало. Ноябрь плавно перешел в декабрь. Зима окрепла. Снега легли прочно. Близились новогодние праздники. Конец четверти. Сочинения. И подготовка к елке. И все же эта история с непонятным испугом любимого не выходила у Али из головы. Почему он испугался одного лишь упоминания о суде? Неужто он и впрямь беглый зэк?! Ерунда. Видела Аля зэков, в том числе и беглых. Они порой выходили на заимку дяди Ильи в расчете разжиться одежонкой, жратвой, а если повезет – и егерским карабином. И в лучшем для себя случае уходили ни с чем. Нет, не похож Миша на заключенного, ни на беглого, ни на какого.

И все же, все же… Нужно было найти выход. Шила в мешке не утаишь. Тем более – человека. Аля уже ловила на себе косые взгляды соседей. Да и коллеги стали себе позволять мало уместные шутки с плохо скрытым подтекстом. Физрук – так тот прямо намекнул, что знает об изменениях в личной жизни Алевтины Вадимовны. Она сделала вид, что не поняла, о чем он, но заноза осталась. Иного выхода, кроме как пойти к участковому и все рассказать, не было, но Аля медлила, словно ждала подсказки судьбы, счастливого случая, который прибавит ей решимости. Случай представился в середине декабря, когда тяжело заболел учитель физики и математики Свешников, проработавший в Малопихтинской средней школе без малого тридцать лет.

Исидора Ивановича было жаль, как никак коллега и хороший знакомый отца, но случай нельзя было упускать. Теперь можно было пойти и к участковому, но прежде следовало заручиться согласием Миши. Едва дождавшись конца занятий, Аля во всю прыть припустила к дому. Она мчалась как в детстве, когда удавалось получить пятерку, перепрыгивая не успевшие слежаться сугробы и лихо скользя на раскатанных мальчишками ледяных дорожках. Теперь Аля была уверенна, что все образуется. Не может не образоваться, если есть на свете хоть какая-то справедливость.

Зимою в Малых Пихтах темнеет рано. Синие сумерки, отвлекая внимание багряной полосой заката на горизонте, подбираются незаметно, скрадывая снежную даль за рекой. Только «Красный медник» в Правобережье полон огней, а дома поселка неохотно обзаводятся вечерней иллюминацией. Жители экономят на электричестве, по старинке зажигая керосиновые лампы. Лишь на центральных улицах, где расположены школа, Дом культуры, поселковый совет, почта и магазин, горят фонари. Окраинные же улочки и переулки, тесные от сугробов, тонут в чернильной темноте. После заката здесь редко появляются прохожие. А те, кому приходится, нередко берут с собою волкодавов – самую популярную породу в Малых Пихтах.

Аля обходилась без волкодава. Она и раньше-то никого не боялась, а теперь, когда ей самой было кого защищать, и вовсе утратила чувство страха. И потому, когда дорогу ей преградили три смутных мужских силуэта, она даже не сбавила шагу. Посторонятся, куда денутся. Она человек в поселке заметный. Уважаемый. Да и на руку тяжела. И расступились бы, пропустили, но что-то вдруг засбоило в привычном распорядке малопихтинской жизни. Наверняка не было у этих мужиков злого умысла. Ну выпили, ну захотели добавить, а денег не хватало. Вот и вывалили на мороз без определенной цели, наудачу. И наткнулись на женщину.

Может, сначала хотели полтинник попросить взаймы, а потом разглядели в бегущей ладную бабенку, в распахнувшемся на крепкой груди полушубке, в сбитой на затылок пуховой шали, и забыли о выпивке. Другая жажда одолела. И самый бешеный из выпивох, не говоря ни слова, заступил женщине дорогу, ухватил за отвороты полушубка, рывком приблизил к себе, опалил ноздри многодневным перегаром. Аля со всей силы ударила его по рукам – выпустил, но не удержалась на ногах, опрокинулась в сугроб. Завозилась, отчаянно пытаясь подняться.

– Ах ты, сука! – выдохнул бешеный. – Грабли распускать… Щас мы тебя, блядину, уделаем…

Двое других собутыльников, ошеломленных таким поворотом событий, неуверенно топтались на месте, не зная, на что решиться.

– Че стоите, козлы! – накинулся на них вожак. – Вон скирду видите?! Тащите туда эту профуру. Щас она нас обслужит по полной…

Собутыльники, подталкивая другу дружку, неопределенно, как-то боком двинулись к Алевтине, которая уже поняла, что теперь ей несдобровать. В конце концов, молодая, здоровая женщина еще может отбиться от похотливого козла, если он один и не очень уверен в успехе. С тремя ей не совладать. Звериным чутьем уловив обреченность жертвы, собутыльники подхватили Алю под мышки и поволокли к скирде. Нет, она еще не сдалась, принялась неистово извиваться. И вывернулась было из цепких, хотя дрожащих от алкогольного тремора рук, но собутыльникам кинулся помогать бешеный. Он подхватил Алевтину под коленки, впившись сквозь шерстяную ткань теплых зимних чулок в нежную кожу подколенных ямок жесткими, будто ледяные крючья, пальцами. От боли Аля пыталась закричать, но горло ее перехватило и из него вырвался лишь хрип, уже напоминающий предсмертный.

«Не буду жить, – с беспощадной ясностью решила она. – Если эти скоты опоганят меня – кинусь в прорубь… Миша… Прощай, родной, прости…»

Человекоподобные твари, больше похожие на заиндевевших на сибирском морозе павианов, наклонились над ней, торопливо обрывая последние пуговицы на своих ширинках. И вдруг «обезьян» не стало. Аля не поняла, что произошло. Вроде, ветер поднялся. Морозный. Стремительный. Режущий, словно сталь. Закрутил насильников, оторвал от беспомощной жертвы. Увлек куда-то в темную даль Заовражья. Дикий трехголосый вопль огласил окрестности – и стало тихо.

Она еще полежала в сугробе, не веря свершившемуся чуду, потом поднялась, с трудом разгибая подрагивающие колени. Не помня себя, добралась до родной калитки. Распахнула. Двор был ярко озарен. Миша на днях поколдовал с проводкой и устроил иллюминацию – Красная площадь позавидует. Сам устроитель иллюминации был тут как тут, мирно расчищал в снегу дорожку от крыльца к колодцу. Несколько долгих минут Аля молча смотрела на него, едва сдерживая рвущиеся наружу слезы.

– Миша, родной, я… – наконец, смогла произнести она. – Я тебе работу нашла. В нашей школе, учителем физики… Пойдешь?

Волна преображения пробежала по любимому, до мельчайших черточек знакомому лицу. Недоумение перетекло в изумление, изумление – в решимость, совсем как в метаморфе. Наконец на лице его застыло и вовсе странное выражение. После, когда Аля до малейших подробностей восстанавливала в памяти всю их с Мишей совместную жизнь, ей пришло в голову, что такое выражение появилось бы на лице приговоренного к пожизненному заключению, который получил вдруг долгожданное помилование.

– Да, конечно, – спокойно сказал он, и отвернулся. Сгреб лопатой небольшой сугроб. Добавил: – Если этого хочешь ты…