Текст книги "Маугли из Космоса (СИ)"

Автор книги: Марк Антоний

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 17 страниц)

Маугли из Космоса

Пролог

Если бы Малыш умел плакать, он бы заплакал, но все его слезы закончились еще на безымянной станции, где мама успела вытащить его из горящего вагона, а потом бросилась назад – спасать немудрящие пожитки, захваченные из Ленинграда. Больше маму Малыш не видел. В полыхающую теплушку угодила фашистская бомба. Мальчика взрывной волной отшвырнуло в канаву, залитую ледяной жижей. Он пришел в себя на больничной койке. Потом был детский дом в Нижнеярске, откуда Малыша и еще нескольких мальчиков отправили на лето в шахтерский поселок Малые Пихты. Подкормиться. Правда, выяснилось, что малопихтинцы не слишком-то рвутся подкармливать «этих бандитов из выковырянных». «Бандитов» разместили в пустующей на каникулах школе. Кормили раз в сутки жидкой пшенной кашей, кроме нее полагалась осьмушка черного хлеба и стакан чая с кусочком сахара. Это было все, что смогла выделить дирекция рудника «Красный медник».

Несмотря на залежи стратегической медной руды, Малые Пихты и до войны-то не слишком процветали, а сейчас, когда почти все мужчины были на фронте, в руднике работали старики, женщины и подростки. Работали в три смены, спали по несколько часов в сутки, а потом копались в своих огородах, не разгибая натруженных спин, или горбатились на лесозаготовках. Детишки, кто помладше, собирали грибы и ягоды, наколачивали кедровые шишки, добывали дикий мед. Восьмилетний мальчик в рудник не годился. На огороды местные его не пускали, опасаясь воровства. Ватаги, совершающие набеги на тайгу, тоже не принимали Малыша к себе, справедливо считая городского обузой. Единственным местом, где можно было заработать на съестное, оказался Старый рудник в Медвежьем распадке. В отвалах пустой породы до сих пор, по слухам, находили кристаллы самородной меди, ценившейся на здешнем «черном рынке» очень высоко.

Малышу, само собой, ничего этого известно не было, но такой кристалл ему показал Прохор – четырнадцатилетний вожак заовражских, что держали в страхе весь поселок. Этот белобрысый верзила с крепкими костистыми кулаками мог запросто «накидать по сопатке» иному взрослому, но бледному, тщедушному детдомовцу по-своему благоволил. Мог отвесить щелбана, а мог и одарить лежалой хлебной горбушкой или горсткой кедровых орешков. Он и рассказал мальчику о Старом руднике. По словам Прохора выходило, что добраться туда не сложнее, чем сбегать на ставки искупаться. Малыш поверил, тем более что Прохор от широты душевной снабдил его половиной буханки, куском пиленого сахара, поношенным, но еще крепким ватником и саперной лопаткой. И показал кристалл. Тусклый красноватый камешек не произвел на пацаненка никакого впечатления. Камень как камень, только рыжий.

– Надыбаешь таких, тащи мне! – велел Прохор. – Получишь банку «второго фронта». Надыбаешь до хрена таких, будешь жрать от пуза.

Американская тушенка представлялась Малышу куда большей драгоценностью, нежели невзрачный медный кристалл, и ради нее он готов был не то что до Старого рудника – до самого Нижнеярска пешком топать. И потопал. День стоял солнечный и почти жаркий. Широкая, пусть и порядком заброшенная дорога ленивыми петлями сползала в Медвежий распадок, угрюмо ощетинившийся еловыми верхушками. Малышу шагалось легко. Босые ноги с наслаждением окунались в горячую сверху и прохладную в глубине дорожную пыль. В тощем сидоре за плечами приятной тяжестью подпрыгивала половина буханки. Малолетний охотник за сокровищами наслаждался предвкушением минуты, когда можно будет присесть где-нибудь на пенек или валун, отхватить зубами изрядный кус и не торопясь не прожевать даже, а растворить во рту приятно-кисловатый мякиш ржаного хлеба. А на закуску – немного пососать сахару.

Летний день все тянулся и тянулся. Дорога все сползала и сползала. Ели обступили ее со всех сторон. Солнце уже путалось в их черных по закатному времени верхушках. Малышу стало жутковато. Он вдруг сообразил, что совершенно один на пустынной дороге, пересекающей вечерний лес, а впереди его ждет не человеческое жилье и даже не озаренный электрическими огнями «Красный медник», а таинственный Старый рудник, о котором малопихтинские пацаны любили рассказывать разные небылицы. Будь Малыш собою прежним – избалованным ленинградским малышом, видевшим в жизни только заботу и ласку, он испугался бы и заплакал, но тот сирота-полубеспризорник, каким он стал за последние два года, плакать разучился. И потому мальчик лишь плотнее подтянул лямки сидора и припустил по забитой пылью колее что есть мочи. Словно для того чтобы подбодрить его, в молчаливом еловом бору вдруг раздалась барабанная дробь дятла.

Заброшенная дорога, весь день шедшая под уклон, начала заметно карабкаться в гору. Неожиданно посветлело, будто наступающая ночь передумала наступать. Бор раздался в стороны, и взору уже изрядно утомившегося Малыша открылись рыжеватые отвалы Старого рудника. Рукотворными холмами поднимались они вокруг уступчатой котловины, на дне которой уже подернулось вечерней патиной зеркало озерца. Эхо дятловой дроби отдалилось, становясь глуше и мягче. Дорога сузилась, превратившись в самый верхний уступ котловины. И не особо раздумывая, мальчик доверился ей. Почудилось, что заночевать на бережку озерца будет куда приятнее и безопаснее, чем в лесу или у подножия отвалов. В конце концов, подумалось ему, вдруг там обнаружится какая-нибудь пещерка, где можно будет свернуться калачиком, укрывшись прохоровским ватником с головы до ног?

В котловине снова стало темнее. Малыш пожалел, что нету у него ни спичек, ни солдатской самодельной зажигалки вроде той, что похвалялся Сенька Кривой. Можно было разжечь костер – летние ночи в этом таежном краю совсем не теплые. Но чего нет, того нет, оставалось уповать на пещерку. Мальчик спустился к озерцу и начал осматривать почти черный в быстро тускнеющем закатном свете откос. Вернее – не столько осматривать, сколько ощупывать. Стена откоса была шершавой, холодной, но ровной. Отчаявшись, Малыш вспомнил о привязанной к сидору саперной лопатке. Если нет пещерки, можно выкопать ее самому. Он быстро скинул вещмешок, отвязал лопатку. Наугад ударил штыком. С шорохом посыпалась глина. Из последних сил пацаненок принялся рыть пещерку. К его счастью, грунт оказался довольно мягким. И все же, когда окончательно стемнело, в стене откоса была лишь не очень глубокая ямка.

Малыш воткнул в образовавшийся холмик сухой глины лопатку и побрел к озерцу, чтобы вымыть руки. Присел на корточки и замер, восхищенный отражением звездного неба в неподвижном зеркале озерной воды. Казалось, в котловину выработки упал клочок неба, вырванный из расшитого алмазами полога. Звезды едва мерцали, словно подмигивали маленькому человечку, съежившемуся на дне Старого рудника. Старший брат Малыша, Костя, до войны ходил в астрономический кружок, мастерил телескоп, вычислял число какого-то Вольфа. Он любил рассказывать младшему братишке о Луне, которая никогда не поворачивается к нам спиной, о Марсе, чьи обитатели построили каналы, о далекой гигантской красной звезде Бетельгейзе. Мальчик мало что запомнил из этих рассказов, сохранилось лишь ощущение чего-то чудесного, словно мороженое в жаркий день.

Брат Костя погиб на фронте, когда фашисты подошли к Ленинграду. Звездного неба с тех пор Малыш никогда не видел. Да и боялся он его, потому что чистое ночное небо означало очередной налет немецких бомбардировщиков. Вспомнив о них, мальчик без всякой жалости разбил озерное зеркало, вымыл не только руки, но и лицо. А после дотянулся до сидора и вытащил из него заветных полбуханки, которые не трогал всю дорогу. Хлеб оказался необыкновенно вкусным. Малыш и сам не заметил, как слопал половину. С сожалением сунул оставшееся в вещмешок. Зато вытащил кусок сахара, твердого, как алмаз, и принялся с причмокиванием посасывать, поглядывая уже на настоящее звездное небо. Глаза его стали слипаться. Он спрятал облизанный кристалл сахара. Набрал в сложенные ладошки воды. Красноватая звездочка на миг отразилась в крохотном озере, но мальчик ее безжалостно выпил.

Он проснулся оттого, что стало светло. Скрюченное в самокопанной пещерке тело занемело, ноги и руки разгибались с трудом. К тому же прохоровский ватник свалился, и босой, одетый в перешитое солдатское обмундирование мальчик изрядно окоченел. Малыш с трудом разлепил веки, удивляясь призрачному голубому сиянию, что бесцеремонно вторгалось в его нехитрые сны. Сияние лилось сверху, но это не было предвестием рассвета. Пацаненок со стоном вывалился из пещерки. Задрал голову до ломоты в затылке, всматриваясь в источник необычного света. Над Старым рудником медленно, по сужающейся спирали опускалось нечто темное, вытянутое как подводная лодка, хотя размером оно было с хороший крейсер вроде тех, что Малыш видел во время военно-морских парадов. Посредине днища «лодки-крейсера» зловеще алели расположенные треугольником огни. Таинственное голубое свечение исходило от заостренного носа или, может быть, – кормы. Кто разберет.

«Лодка-крейсер» опускалась совершенно бесшумно. Волны голубого сияния коснулись верхушек отвалов, и те задымились, словно подожженные. Это мельчайшие крупицы пустой породы поднялись в воздух и устремились к непонятной штуковине, вращающейся точно в водовороте. Малыш вдруг вспомнил, что Костя как-то рассказывал о заграничном устройстве со смешным названием «пылесос», им подметают полы. Вращающаяся «лодка-крейсер» не просто разрушала склоны рудных отвалов, она втягивала породу в себя. Мальчику стало страшно – а вдруг этот летающий пылесос сядет на дно котловины и раздавит его как пустую яичную скорлупу? Надо было уносить ноги, пока не поздно. Подвывая от нарастающего ужаса, Малыш на четвереньках принялся выбираться наверх, покуда целы еще уступы, по которым когда-то вывозили руду.

Он успел одолеть два нижних яруса, когда волна голубого света захлестнула его. Мальчик закричал, почувствовав, как неумолимая сила отрывает его от земли. Он попытался ухватиться за тяжелый валун, лежащий на самом краю уступа, но валун всплыл вместе с ним, словно резиновый мяч: когда его стараешься утопить, а он вырывается из рук как живой. Бешеный вихрь нес беспомощного пацаненка по кругу. Кричать Малыш уже не мог, глина залепила рот. Несколько камешков – не исключено, что тех самых вожделенных кристаллов самородной меди, – чувствительно стукнули незадачливого искателя сокровищ по носу. Только чудом пыль не забила глаза. Мальчик убедился в этом, когда разглядел нестерпимо сверкающий многолепестковый цветок, раскрывшийся ему навстречу. «Цветок» втянул восьмилетнего ленинградца, эвакуированного из задыхающегося в блокадной удавке города, с хлюпаньем проглотил его, уронив во что-то холодное, влажное, булькающее, словно кипящий ключ.

Глава 1

Радио на кухне отыграло гимн и замолкло, наполняя гулкую тишину дома шорохом эфирных помех. Аля сладко потянулась на свежей простыне, чувствуя каждую клеточку своего зрелого, даже, пожалуй, уж слишком зрелого тела. «Вековуха», – привычно подумала она о себе. Подумала без малейшей печали, как о чем-то давно отболевшем. Подружки за глаза называли ее блаженной дурой. Мужики тайком косились на ее ладные, по-деревенски крепкие икры, но связываться не рисковали. О тяжелой руке Алевтины Казаровой по поселку ходили легенды. Больше всего досаждали замужние матроны в учительской. Они не стесняясь сватали ее за физрука Владика Безуглова, самого привлекательного мужчину в Малопихтинской средней школе. Физрук поглядывал на учительницу русского языка и литературы с плотоядной откровенностью – ее тяжелой руки он не боялся, выжидал момент. Но надеждам, что Алевтина Вадимовна сама рухнет в его объятия под грузом перезрелой свободы, не суждено было оправдаться. Аля совершенно точно знала, что встретит своего единственного, настоящего на всю жизнь. Не знала только – когда.

За окном зашумело. Дождь. Осень в этом году началась рано. Еще и август не успел отлепетать желтеющей листвой, а уже поутру на лужах серебрились лучики льда, мальчишкам на радость. Близился сентябрь. Со школьной поры Аля привыкла готовиться к новому учебному году загодя. Тем более – теперь, когда стала учительницей. Почти все лето она провела в лесничестве у дяди Ильи. Помогала заготавливать корм для лосей, которые год за годом, в самые лютые зимы, приходили к человеческому жилью, зная, что найдут здесь охапки вкусного сена и защиту от рассвирепевших волков. Обходила лесные угодья, обезвреживала браконьерские капканы и следила, не оставил ли кто по ротозейству или недоброму умыслу непогашенный костер, а порой участвовала в рейдах против самих браконьеров. Но больше всего Аля любила солнечные рассветы, полные серебряной дымки над росистыми полянами, глухариного токования, протяжного трубного зова матерого вожака маральего стада. В летних заботах и трудах дни летели незаметно, и лишь по ночам она вспоминала о бабьем своем одиночестве. Вспоминала легко, без тихих слез в подушку.

Шум за окном усилился. Настоящий ливень, подумала Аля. Струи дождя стекали с крыши в сорокаведерную бочку, но к бульканью добавилось еще что-то. Чуткое ухо лесной жительницы уловило шаги. Кто-то шлепал по лужам большими ногами. Шлепал не слишком уверенно, словно пьяный. Аля не испугалась. Хотя дом ее стоял на отшибе, но чужак в поселке не мог появиться незамеченным – почти за каждым забором на цепи скучали громадные волкодавы, а из местных учительница никого не боялась. Она поднялась, накинула и поплотнее запахнула халат. Следовало выйти на крыльцо и объяснить незваному гостю, что он ошибся адресом и чтобы немедленно топал домой, покуда она не рассердилась. Вышла в сени, нащупала выключатель, зажгла свет, отодвинула щеколду и распахнула дверь.

Незваный гость стоял, чуть наклонившись вперед, с него текло, длинные мокрые волосы облепили лицо. Аля оторопела. Она не узнавала ночного бродягу. Насколько позволял тусклый свет лампочки, разглядела на незнакомце мокрый ватник и галифе. При этом пришелец был бос, что не лезло ни в какие ворота. Не та нынче погода, чтобы разгуливать босиком. Даже поселковый дурачок Тузик шатался по улицам в кирзачах, которые, впрочем, не снимал и в жару. На мгновение Але стало страшно, но она взяла себя в руки. В конце концов, чужак вовсе не казался страшным. Скорее – жалким. Может, с ним что-то случилось? А даже если он по пьяному делу и забрел не туда, не выставлять же его со двора в такой ливень. «Пусть посидит в сенях, очухается, – решила Аля, – как дождь утихнет, дам ему старые отцовские сапоги и отправлю восвояси».

– Ну что вы там стоите?! – перекрикивая грохот ливня, спросила она. – Заходите в сени!

Отступила в кухню, чтобы незнакомцу было куда войти. Он качнулся вперед, ухватился темной рукой за перила крыльца, поднялся по ступеням, перешагнул порог.

– Дверь за собой прикройте! – велела хозяйка.

Ночной бродяга недоуменно оглянулся на черный, в блескучих дождевых нитях проем незапертой двери, словно не понимая, о чем речь.

– Вам русским языком говорят! – возмутилась Аля. – Дом выстудите!

Чужак убрал спутанные влажные волосы с лица, и она увидела, что оно загорело до черноты, что глаза у него светло-серые, короткий прямой нос облуплен, а полные губы обветрены.

– Ватник снимите, – распорядилась хозяйка со вздохом. – А то вы мне все половицы заслякотите… Да ступайте в дом.

Все так же молча незнакомец подчинился. Аля увидела, что под ватником у него гимнастерка – старая, какие еще в войну носили, но при этом сшитая из странного блестящего материала, цвета болотной зелени. И даже, пожалуй, не сшитая – не видно было ни единого шва. «Чудак какой-то, – растерянно подумала она. – Стиляга». Посторонилась, пропуская непонятного бродягу в кухню, и, наконец, заперла входную дверь. Когда Аля вернулась на кухню, чужак торчал посреди нее столбом и у босых, испачканных глиной ног его скопилась бурая лужа.

– Ну вот, – вздохнула хозяйка. – А я вчера убиралась… Вот что… Я сейчас нагрею воды, и вы помоетесь…

Ночной бродяга неумело улыбнулся ей и просипел раздельно, словно едва научившийся говорить ребенок:

– Спа-си-бо…

Вышло это у него так жалостливо, что у Али защемило сердце.

– Не за что, – пробурчала она. – Сами будете за собой вытирать.

Незнакомец и впрямь был как младенец. Он не понимал и не умел простейших вещей. Аля испугалась даже, что его придется мыть. Оставив все же ночного гостя одного за занавеской, где на табуретке стоял таз с мыльной горячей водой, она то и дело с необъяснимой тревогой поглядывала на теневой силуэт. Странный был это силуэт, изломанный какой-то, словно у незнакомца искривлен позвоночник. Аля поглядывала и прислушивалась. Булькала вода, звонко расплескиваясь по полу. Наконец прихотливо изгибающаяся тень на занавеске замерла, слегка накренившись вперед. Похоже, чужак закончил омовение. Аля поднялась с полотенцем и отцовским исподним в руке. Подошла, сунула за занавеску. Скомандовала учительским голосом:

– Вытирайтесь и одевайтесь.

Возникла пауза. Незнакомец будто не решался взять белье. Наконец рука гостеприимной хозяйки опустела. Аля облегченно вздохнула и пошла накрывать на стол. Мимоходом взглянула на ходики. Стрелки показывали половину двенадцатого. Поздновато для чаепития, но как еще согреть промокшего под дождем гостя? Не самогоном же его отпаивать. Незнакомец вышел из-за занавески, когда Аля расставляла чашки и блюдца. Вода в чайнике закипала с затихающим гулом. Шумел за окнами дождь. Уютно тикали ходики. Неудивительно, что Аля вздрогнула, когда белая фигура бесшумно возникла перед ней. Она подняла взгляд. Чужак стоял у стола, несмело улыбаясь – длинные, будто у девушки, волосы были рассыпаны по плечам. Он и в самом деле был весь перекошен, как случается при серьезном искривлении позвоночника.

– Да сядьте же вы, – раздраженно произнесла Аля.

В приступе острой жалости она нередко становилась грубоватой.

Пришелец подчинился. Именно подчинился, а не уселся с охотой за стол, где стояли розетки с вареньем и корзинка с баранками. Але стала неприятна его деревянная исполнительность, будто к ней ввалилась посреди ночи марионетка, а не человек, но хозяйке не пристало демонстрировать недобрые чувства гостю, пусть и незваному. Она налила ему чаю, выложила на блюдце черничного варенья. По учительскому наитию решила сама показать, что и как следует делать. Чужак внимательно наблюдал за нею. Потом попробовал повторить. Вышло у него неплохо. Аля уже не считала его пьяным. Перегара не ощущалось. А что до немного неловких и отрывистых движений, то они легко объяснялись его увечьем. Как бы то ни было, чаепитие худо-бедно началось. Пришло время поговорить.

– Меня зовут Алевтина, – вновь проявила инициативу хозяйка. – А вас?

Гость уставился на нее в остолбенении. В глазах его мелькнула растерянность. Он нахмурился, словно пытался припомнить давно забытое, наконец выдавил:

– Ми-ша…

– Очень приятно, Миша, – подхватила Аля. – С вами что-то произошло? Вы заблудились?..

Она осеклась. Стало страшно. Разные неприятные вопросы завертелись в голове. А ведь и в самом деле – кто он такой? И как сюда попал?

– За-блу-дил-ся… – вновь подал голос Миша. – Не зна-ю ку-да ид-ти…

– А откуда вы?

В серых глазах чужака плеснуло отчаяние. Он наморщил лоб, наконец медленно, будто пробуя каждое слово на вкус, произнес:

– Из Ле-нин-гра-да… Ни-жне-яр-ска… Ма-лых Пи-хт…

«Вот так объяснил», – пригорюнилась Аля.

– Вы приехали из Ленинграда в Нижнеярск? – уточнила она на всякий случай. – А потом попали к нам?

Миша судорожно кивнул, словно успел задремать и клюнул носом.

– Вы ехали сюда и заблудились? – продолжала допрос хозяйка.

Гость болезненно сморщился, словно вопрос был ему неприятен.

– Вой-на… – невпопад пробормотал он, подумал и добавил: – Э-ва-ку-а-ци-я…

– Ого! – воскликнула Аля. – Так вы давно здесь?

Но Миша отрицательно помотал головой.

Вот и пойми его.

Разговор не клеился, и она решила, что не стоит мучить гостя. Молча допили чай. Потом она постелила Мише в комнате отца. И прежде чем лечь самой, убрала со стола. Выплеснула в дождящую тьму грязную мыльную воду из таза. Подобрала в прихожей ватник. С него уже не текло, как раньше, но он все же был изрядно промокшим. Следовало его просушить. Как и на гимнастерке, на ватнике не было швов. И вообще он казался ненастоящим, словно это была не телогрейка, а ее тщательно выполненная копия, сделанная из материала, лишь приблизительно напоминающего хлопчатобумажную ткань. Из той же ткани были сделаны и гимнастерка, и галифе. Может, Миша иностранный шпион? Правда, образ шпиона, почерпнутый из кинофильмов и книг, плохо сочетался с обликом заблудившегося ребенка-переростка, каким предстал перед ней нежданный ночной гость.

Заслать такого к нам – значит заранее обречь его на провал.