Текст книги "Двуликая жена. Доказательство любви (СИ)"

Автор книги: Мария Шарикова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 12 страниц)

Глава 20

Дорога до поместья матери заняла почти весь день. Карета мерно покачивалась, за окнами проплывали живописные пейзажи. Поля, перелески, деревушки с серыми каменными домиками, но я ничего не замечала. Перед глазами стояла одна картина: Лусиан на крыльце, а рядом с ним Элеонора в своем траурном платье, с этой её хищной улыбкой.

Я заставила себя думать о другом. О матери, которая действительно больна, ведь письмо было написано её рукой. Хоть и торопливо, неровно, с кляксами, чего за ней обычно не водилось. О том, что нужно будет продержаться несколько дней и вернуться. О том, что я обещала Лусиану верить ему, и я верила. Правда верила!

Но червь сомнения все равно точил душу.

Уиндем-Холл встретил меня холодным фасадом. Дом, где прошло мое детство, сейчас казался чужим, почти враждебным. Из парадной двери выбежала Элси. Я отправила её сюда раньше, оставив в Грейсток-Холле распоряжения для прислуги через Гроува.

–Миледи!-воскликнула она, помогая мне выйти из кареты.-Хорошо, что мы решили приехать! Леди Уиндем очень плоха, доктор сказал, у неё лёгочная лихорадка.

–Лёгочная лихорадка?-я похолодела. В письме говорилось только о простуде.

Мы быстро прошли в дом. В холле пахло лекарствами и сыростью. Камины здесь топили реже, чем в Грейсток-Холле, экономя на дровах. Мать лежала в своей спальне на втором этаже, бледная, с лихорадочным румянцем на щеках. При моём появлении она открыла глаза и слабо улыбнулась.

–Фрея,-прошептала она.-Ты приехала. Доченька.

Я подошла, взяла её за руку. Горячую, сухую, и сердце мое сжалось от жалости. Какой бы ни была наша мать, какой бы холодной ни казалась, сейчас она была просто больной женщиной, моей матерью.

–Я здесь, мама,-сказала я тихо.-Я никуда не уйду, пока тебе не станет лучше.

Она кивнула и закрыла глаза, проваливаясь в беспокойную дремоту.

*****

Первые два дня прошли в хлопотах у постели больной. Я поила мать отварами, меняла компрессы, следила, чтобы сиделка выполняла все предписания доктора. Изабеллы в доме не было. Мне сказали, что она уехала в Лондон по каким-то своим делам, и я вздохнула с облегчением. Встреча с ней сейчас, когда нервы были на пределе, стала бы лишним испытанием.

Но на третий день, когда мать пошла на поправку и даже смогла посидеть в кресле у камина, Изабелла появилась. Я услышала её голос в холле ещё до того, как увидела. Звонкий, раздающий распоряжения слугам.

–Фрея!-воскликнула она, входя в комнату и заключая меня в объятия, от которых я едва успела уклониться.-Дорогая, как я рада тебя видеть! Как матушка?

Я коротко ответила, наблюдая за ней. Изабелла была одета по последней моде, в ярко-синем платье, которое совсем не подходило для дома, где лежит больная. От неё пахло духами и городом. И в её глазах горел тот знакомый огонек, который я научилась распознавать. Огонек интриги.

–Ты, должно быть, устала,-сказала она, усаживаясь на диван и жестом предлагая мне сесть рядом.-Столько дней у постели, без отдыха. Бедняжка. Но теперь я здесь, я все возьму на себя. Ты можешь отдохнуть.

–Я не устала,-ответила я, оставаясь стоять.-И я предпочитаю сама заботиться о матери.

Изабелла улыбнулась,той самой сладкой улыбкой, которая всегда предвещала беду.

–Как хочешь, дорогая. Но, может быть, ты все же захочешь отлучиться на несколько часов? В Лондон, например? Я слышала, ты ищешь какого-то врача для своего… Мужа.

Я замерла. Откуда она знает? Я никому не говорила о своих поисках, кроме Себастьяна, который уехал в Лондон как раз по этому делу.

–Не понимаю, о чём ты,-сказала я как можно равнодушнее.

–О, не притворяйся,-Изабелла рассмеялась, и в этом смехе не было ничего доброго.-Я знаю всё, Фрея. Я знаю, что ты ищешь способы продлить жизнь этому… Этому больному человеку. И я даже знаю, кто может тебе помочь.

Я смотрела на нее, чувствуя, как внутри закипает гнев. Она играет со мной. Как кошка с мышкой.

–Зачем тебе помогать мне?-спросила я прямо.

–А кто сказал, что я помогаю тебе?– усмехнулась она.-Я просто даю тебе информацию. А уж как ты ею распорядишься… В Лондоне есть один индийский врач. Хаким, кажется так это называется. Он лечит странные нервные расстройства, такие, от которых наши доктора отказываются. Многие считают его шарлатаном, но некоторые клянутся, что он творит чудеса.

Я молчала, переваривая информацию. Это могла быть ловушка. Но это могло быть и правдой.

–Где его найти?-спросила я, решив, что даже рискованная информация лучше, чем ничего.

Изабелла назвала адрес. Где-то в районе доков, где селились иностранцы и торговцы. И улыбнулась той самой улыбкой, от которой у меня похолодела спина.

–Но, дорогая, прежде чем ты побежишь спасать своего мужа, может, заглянешь кое-куда со мной? Есть одно место, где тебе непременно нужно побывать….

Это была ловушка. Я поняла это, как только мы вошли в тот дом. Какой-то салон, где собирались «друзья семьи». На деле же это было просто сборище сплетников и интриганов, которые с жадностью набросились на новости о графе Грейстоке и его молодой жене.

–Леди Грейсток!-воскликнула какая-то дама в чудовищном тюрбане.-Как поживает ваш супруг? Мы слышали, он совсем плох?

–Дорогая, какие ужасные слухи ходят о нём,-подхватила другая.-Говорят, он невменяем?

–А правда, что его собираются лишить опеки над имуществом?

Вопросы сыпались со всех сторон, и я понимала, что Изабелла привела меня сюда намеренно. Чтобы я сорвалась, наговорила глупостей, подтвердила слухи своим гневом или слезами.

Я глубоко вздохнула и улыбнулась самой спокойной улыбкой, на которую была способна.

–Мой муж здоров настолько, насколько это возможно для человека, который управляет одним из крупнейших поместий в Англии,-сказала я ровно.-А слухи… Что ж, слухи всегда были любимым развлечением тех, кому нечем занять свой ум.

Тишина повисла в комнате. Дамы переглянулись. Изабелла побледнела от злости.

–Вы, кажется, защищаете его с большим пылом,-прошипела одна из старух.-Уж не потому ли, что боитесь остаться нищей, если его признают безумным?

Я посмотрела ей прямо в глаза.

–Я защищаю своего мужа, потому что люблю его. А любовь, как известно, не нуждается в оправданиях.

И, повернувшись к Изабелле, добавила ледяным тоном:

–Проводи меня к выходу, сестра. Мне нужно в Лондон.

*****

Доктор Сингх, индийский хаким, принимал в маленьком домике недалеко от доков. Район был бедным, шумным, пахло рыбой, специями и чем-то ещё, чему я не знала названия. Элси, которую я взяла с собой для приличия, испуганно жалась ко мне, но я шла вперед, не обращая внимания на косые взгляды прохожих.

Доктор оказался невысоким смуглым человеком с усталыми глазами и длинной седой бородой. Он говорил на ломаном английском, но смотрел так проницательно, что мне стало не по себе.

–Ваш муж, леди,– сказал он, выслушав мой сбивчивый рассказ.-Он совсем не спит?

–Почти,-ответила я.-Иногда ему удается задремать на час-другой, но обычно он просто лежит с открытыми глазами.

–И вы говорите, его отец умер от той же болезни?

–Да. В страшных мучениях, как мне сказали.

Доктор Сингх задумался. Потом подошел к полке, уставленной пузырьками и коробочками, и начал что-то перебирать.

–Я слышал о такой болезни,-произнес он медленно.-У нас, в Индии, это называют «иссушение жизненного огня мозга». Когда огонь, который должен гореть ровно, разгорается слишком сильно и сжигает сам себя. Человек не может спать, потому что его мозг не знает покоя. Он горит, леди. Буквально горит изнутри.

У меня перехватило дыхание. Это описание совпадало со всем, что я знала о состоянии Лусиана.

–Вы можете помочь?-спросила я, сжимая руки в кулаки, чтобы они не дрожали.-Пожалуйста! Я заплачу любые деньги.

Доктор покачал головой.

–Не в деньгах дело, леди. Я не могу обещать исцеления. Такие болезни не исцеляются. Но я могу попытаться… Затушить огонь. Хотя бы на время. Дать мозгу отдых. Если ваш муж иногда засыпает сам, значит, огонь ещё не всепожирающий. Значит, есть надежда.

Он начал объяснять. Травы, которые нужно заваривать особым способом. Масла для массажа головы, которые успокаивают и охлаждают. Теплое молоко со специями перед сном. Строгий режим. Никаких волнений, никаких тревог, только покой.

–Но самое главное, леди,-сказал он напоследок, глядя мне прямо в глаза. – Самое главное – это вы. Ваше присутствие. Ваше спокойствие. Если вы будете рядом, если он будет чувствовать вашу любовь, это поможет больше, чем все травы мира.

Я заплакала. Прямо там, в этой убогой комнате, пахнущей чужими травами и далекими странами. От облегчения. От надежды. От страха, что это не сработает.

Доктор Сингх дал мне сверток с травами и бутылочку масла. И адрес. Если понадобится еще, можно написать ему, он будет в Лондоне до конца года.

–Берегите его, леди, – сказал он на прощание.-Такая любовь, как ваша, редко встречается. Она стоит больше, чем все лекарства мира.

Я вышла на улицу, сжимая в руках драгоценный сверток. Элси с тревогой заглядывала мне в лицо.

–Миледи, вы плачете? Вам плохо?

–Мне хорошо, Элси,-ответила я, вытирая слезы.-Мне очень хорошо. Мы едем домой. Сегодня же.

–Но уже поздно, миледи. Солнце садится. В такой час ехать через весь Лондон, а потом за город… Это небезопасно.

Я посмотрела на небо. Она была права. Серые сумерки уже опускались на город, фонарщики зажигали редкие фонари, и район доков становился все более мрачным и пустынным.

–Тогда переночуем в гостинице, – решила я.-В той же, где останавливались вчера. А утром сразу в путь.

Мы сели в наемный экипаж, и я назвала адрес. Карета тронулась, увозя нас прочь от этого странного, чужого района с его запахами и звуками. Я прижимала к груди сверток с травами и думала о Лусиане. О том, как я расскажу ему о своей находке. О том, как мы вместе будем бороться.

За окнами кареты сгущалась темнота. Экипаж выбрался из узких улочек доков на более широкую дорогу, и я уже начала узнавать места. Мы приближались к центру, к знакомым улицам, где было безопасно и светло.

Я даже не заметила, когда что-то пошло не так.

Сначала мне показалось, что кучер свернул не туда. Потом, что улица стала слишком тихой, слишком темной для того времени вечера. Я выглянула в окно и увидела не фонари и экипажи, а глухую стену какого-то склада и пустырь, заросший бурьяном.

–Элси,-начала я, но договорить не успела.

Карета резко остановилась. Дверца распахнулась, и чьи-то руки. Грубые, сильные, они вцепились в меня, вытаскивая наружу. Я закричала, но крик оборвался, потому что мне зажали рот тряпкой, пропитанной чем-то сладким и тошнотворным.

Сознание уплывало. Я видела испуганное лицо Элси, которую тоже тащили куда-то в темноту. Видела силуэты мужчин. Их было трое или четверо? И смутно различимый экипаж без опознавательных знаков.

А потом осталась только темнота. Густая, липкая, без единого проблеска света.

Последняя мысль, мелькнувшая в угасающем сознании, была о нем.

Лусиан.

Я обещала ему вернуться…

Глава 21

Три дня. Три бесконечных дня с тех пор, как карета с Фреей скрылась за поворотом аллеи. Три дня, наполненных тиканьем часов, шорохом осенних листьев за окнами и назойливым присутствием женщины, которую он когда-то любил.

Лусиан стоял у окна библиотеки, глядя на пустую дорогу, ведущую к воротам. Утренний туман стелился по земле, скрывая горизонт, и это было похоже на дурное предзнаменование. Он ждал письма. Фрея обещала писать каждый день. Но почта приходила пустой. Только счета, только деловые бумаги, только очередное напоминание о том, что мир существует, а от её вестей нет.

Он думал о ней постоянно. О том, как она улыбалась ему в то последнее утро. О том, как её руки обвивались вокруг его шеи. О том, как она шептала: «Я вернусь». Эти воспоминания были единственным светом в последние дни, единственным, что удерживало его от падения в пропасть.

–Ты опять здесь с рассвета,-раздался голос за спиной. Мягкий, вкрадчивый, с той особенной интонацией, которая когда-то заставляла его сердце биться чаще. Теперь она вызывала лишь глухое раздражение.

Лусиан не обернулся.

–Я всегда встаю рано, Элеонора. Ты должна помнить это.

–Помню,-она подошла ближе, остановилась почти вплотную, и он почувствовал запах её духов – тяжелых, сладковатых, совсем не похожих на легкий аромат лаванды, который оставляла после себя Фрея.-Я многое помню, Лусиан. Например,что ты любил встречать рассветы совсем иначе.

Он закрыл глаза на мгновение, собираясь с силами. Её игра становилась все более очевидной с каждым днем. Вчера она «случайно» коснулась его руки за ужином. Позавчера пришла в библиотеку в пеньюаре, якобы не зная, что он здесь. Сегодня утром этот разговор.

–Те времена прошли,-ответил он ровно, по-прежнему не оборачиваясь.-И ты сама сделала всё, чтобы они не вернулись.

Она тихо рассмеялась – тем самым мелодичным смехом, который когда-то пленял его.

–Ты все еще злишься на меня за то, что случилось пять лет назад? Я была молода и глупа. Мой отец… Ты же знаешь, как он настаивал. Если бы я могла всё изменить…

–Но ты не можешь,-перебил её Люсиан, наконец поворачиваясь к ней.-И дело не в злости, Элеонора.

Он смотрел на неё. Такую прекрасную, элегантную, с идеальной прической и безупречными манерами, и пытался понять, что когда-то чувствовал к этой женщине. Любовь? Или просто иллюзию любви, которую создал в своём воображении, потому что был молод и одинок?

Пять лет назад он рассказал ей о своей болезни. Открылся, как никогда никому не открывался. И она ушла. Не потому, что отец заставил, не потому, что обстоятельства были против. А потому что испугалась. Потому что любовь к нему оказалась слабее её страха.

А Фрея… Фрея узнала правду и осталась. Фрея перевязывала его раны, искала врачей, боролась с его демонами. Фрея сказала ему: «Я люблю тебя» и доказала это каждым своим жестом, каждым взглядом.

–Дело в том, что я люблю другую женщину,-сказал он, и голос его звучал спокойно, почти отстраненно.-Я люблю свою жену. И ничто из того, что ты говоришь или делаешь, не изменит этого. Ты была моей первой любовью, Элеонора. Но первая любовь, это не всегда настоящая. Иногда это просто репетиция перед главным спектаклем.

Она стояла перед ним в утреннем свете, прекрасная, как картина. Черное платье, белая кожа, фиалковые глаза, полные непролитых слез. Актриса. Искусная актриса. Но теперь он видел её насквозь.

–Твоя жена,-произнесла она с легкой усмешкой.-Которая уехала к матери и не пишет тебе уже третий день. Которая оставила тебя здесь, зная, что я здесь. Которая, возможно, вообще не собирается возвращаться.

–Замолчи,-голос Лусиана прозвучал тихо, но с такой сталью, что Элеонора невольно отступила на шаг.-Ты ничего не знаешь о ней. Ни о её любви, ни о её верности. Она другая. Она не такая, как ты.

–О, я знаю достаточно,-Элеонора оправилась от мгновенной слабости и снова улыбнулась.-Я знаю, что она ненавидела тебя до свадьбы. Я знаю, что её сестра и твой племянник утверждают, будто хотела сбежать с ними. Я знаю, что в Лондоне только и говорят о том, как несчастна юная графиня.

Лусиан почувствовал, как внутри закипает что-то темное, опасное. Голова закружилась. Он слишком резко повернулся, слишком мало спал последние ночи. Но мысль оставалась ясной: Фрея не такая! Фрея доказала свою любовь. Фрея выбрала его, зная о его болезни, зная о его страхах, зная всё.

–Убирайся,-сказал он, сжимая подоконник так, что костяшки пальцев побелели.-Немедленно! И не смей больше говорить о моей жене. Ты не достойна даже произносить её имя.

Элеонора пожала плечами с видом оскорбленной невинности.

–Как хочешь. Но помни, Лусиан: когда она не вернется, я буду здесь. Как была всегда.

Она вышла, оставив после себя только тяжелый запах духов и тихий шелест юбок. Лусиан снова повернулся к окну, глядя на пустую дорогу. Мысли о Фрее заполняли всё пространство его сознания, вытесняя боль, усталость, тревогу.

«Я люблю тебя»,-мысленно повторял он снова и снова, словно это могло стать молитвой, способной призвать её обратно.

*****

День тянулся бесконечно. Лусиан пытался работать. Бумаги, отчеты, письма поверенным. Но буквы расплывались перед глазами, мысли путались. Он ловил себя на том, что снова и снова смотрит на часы, на дорогу, на дверь, за которой могла бы появиться она.

Он думал о Фрее. О том, как она впервые вошла в его жизнь. Не та, прежняя, какой она была до свадьбы,полная ненависти, а та, новая, которая смотрела на него с такой нежностью, что у него перехватывало дыхание. О том, как она перевязывала его раны. О том, как она сказала: «Я люблю тебя». О том, как она отдалась ему полностью, без остатка, не требуя ничего взамен, кроме его любви.

И рядом с этим светом воспоминания об Элеоноре казались бледными, плоскими, ненастоящими. Да, когда-то он думал, что любит её. Когда-то её улыбка значила для него всё. Но теперь он понимал: то была любовь юноши, любовь к образу, к мечте, к тому, чего он так отчаянно хотел, но никогда не имел по-настоящему. Элеонора никогда не принимала его целиком. Она любила графа Грейстока, богатого наследника, блестящего партию. Но не Лусиана – человека с тяжелой болезнью, со страхами, с бессонными ночами.

Фрея полюбила именно это. Полюбила его настоящего.

К вечеру пришло письмо. Не от Фреи, от Себастьяна. Друг писал, что слухи в Лондоне становятся все хуже, что Эдгар активно действует, подкупая свидетелей, и что суд, скорее всего, состоится через неделю. И ещё постскриптум, короткий и тревожный:

«Фрее пока не пиши. Она в Уиндем-Холле, я узнавал. С ней все в порядке, просто, видимо, занята матерью. Не волнуйся».

Не волнуйся. Легко сказать.

Лусиан отложил письмо и подошел к окну. Вечер опускался на Грейсток-Холл, серый и сырой. Где-то там, за много миль отсюда, была она. Жива ли? Здорова ли? Думает ли о нём?

Голова снова закружилась, и он схватился за подоконник, чтобы не упасть. В ушах зашумело. Знакомый, ненавистный гул, предвестник бессонной ночи. Он знал этот симптом слишком хорошо. Когда тело настолько истощено, что перестает слушаться, когда реальность начинает двоиться, когда мысли путаются и галлюцинации подступают к границам сознания.

–Нет,– хрипло прошептал он.-Только не сейчас. Не сейчас, когда она нужна мне.

Но его тело не слушалось приказов.

Ночь была адом. Он лежал в постели. В их постели, в комнате Фреи, потому что не мог заставить себя вернуться в своё холодное восточное крыло, и смотрел в потолок. Сон не приходил. Вместо него приходили мысли, одна другой страшнее.

Что, если Элеонора права? Что, если Фрея действительно не вернётся? Что, если вся эта любовь, вся эта нежность были лишь игрой, лишь способом усыпить его бдительность перед тем, как нанести решающий удар?

Он гнал эти мысли прочь, но они возвращались снова и снова, как приливная волна. Он вспоминал взгляд Элеоноры, такой торжествующий и холодный. Она что-то знала. Она была уверена в чём-то. Но в чём?

Под утро Люсиану показалось, что дверь открылась. Он повернул голову и увидел силуэт. Женский.

–Фрея?– прошептал он, приподнимаясь.

Силуэт шагнул вперед, и на мгновение ему показалось, что он видит её лицо, её улыбку, ее глаза, полные любви. Он протянул руку, чтобы коснуться её, но пальцы встретили только пустоту.

–Фрея!-позвал он громче, но комната молчала.

Силуэт растаял, оставив после себя только пустоту и горькое понимание: это была галлюцинация. Первая. Самая страшная из всех, что он пережил за последние годы.

Он закрыл глаза и заставил себя дышать ровно. Спокойно. Фрея вернётся. Она обещала. Она любит его. Она не такая, как Элеонора. Не такая, как все.

Но голос в голове, тот самый, что появлялся в минуты слабости, шептал: «А если нет?»

Утром он не смог встать. Тело было ватным, тяжелым, голова раскалывалась. Гроув, войдя в комнату, побледнел и вызвал доктора, но Лусиан прогнал его.

–Не надо,– сказал он хрипло.-Это пройдет. Мне просто нужно… Нужно, чтобы она вернулась.

Гроув понимающе кивнул и вышел. А через час в комнату вошла Элеонора.

–Лусиан,-сказала она, садясь на край постели и беря его за руку.-Послушай меня. Я знаю, ты не хочешь верить, но… Фрея не вернется. Её видели в Лондоне. С Эдгаром. Они… Они вместе. Весь город говорит об этом.

Он посмотрел на неё. В её глазах была фальшивая забота, притворное сочувствие. Но где-то в их глубине светилось торжество. Он видел его, несмотря на мутную пелену, застилавшую зрение.

–Ты лжешь! – сказал он, и каждое слово давалось с трудом.-Ты всегда лгала.

–О, милый,-она погладила его по руке, и от этого прикосновения его едва не вывернуло наизнанку.-Я никогда не лгала тебе. Это она лгала. С самого начала. Подумай сам: зачем ей, такой юной, красивой, связывать свою жизнь с больным человеком, если не ради денег и титула?

Лусиан закрыл глаза. Внутри боролись два чувства – ярость и отчаяние. Он хотел выгнать Элеонору, встать, найти Фрею, доказать, что она ошибается. Но тело не слушалось. Мир плыл, распадался на куски, и он не знал, где реальность, а где очередная галлюцинация.

И всё же, сквозь боль и слабость, одна мысль оставалась кристально ясной: Фрея не такая. Фрея доказала свою любовь. Фрея не Элеонора. Никогда не была и никогда не будет.

–Уходи, – прошептал он.-Пожалуйста, уходи. Ты ничего не знаешь о любви. Ты никогда не знала.

Элеонора наклонилась и поцеловала его в лоб. Холодным, расчетливым поцелуем.

–Я вернусь позже. И мы поговорим. А ты пока отдыхай. Тебе нужен покой.

Она вышла, и Лусиан остался один. Один с мыслями, с болью, с пульсирующим гулом в ушах.

Он думал о Фрее. О её улыбке. О её руках, перевязывающих его раны. О её голосе, шепчущем: «Я люблю тебя». О том, как она смотрела на него в ту ночь, когда они стали по-настоящему мужем и женой. В этом взгляде не было фальши. Не могло быть.

–Я люблю тебя,-ответил он пустоте.-Где бы ты ни была, что бы ни случилось, я люблю тебя. И я верю тебе. Всегда буду верить.

И впервые за много лет Лусиан Грейсток, граф Грейсток, позволил себе разрыдаться. Тихо, в подушку, чтобы никто не слышал. Потому что сил больше не было. Потому что страх потерять её был сильнее любой боли, сильнее любой болезни.

А за окнами поднималось солнце, начинался новый день, и суд приближался неумолимо, как приговор. Но в глубине души, там, где не могли достать ни Элеонора, ни Эдгар, ни даже сама смерть, теплился огонек надежды. Огонек, зажженный ею. И пока он горел, Лусиан знал – он будет бороться. Ради неё. Ради них. Ради той любви, которая оказалась сильнее страха, сильнее болезни, сильнее всего.