Текст книги "Двуликая жена. Доказательство любви (СИ)"

Автор книги: Мария Шарикова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 12 страниц)

Мария Шарикова
Двуликая жена. Доказательство любви

Пролог

Пламя лизало гобелен, и в треске горящего дерева мне слышался хохот судьбы. Я стояла в бальном зале Грейсток-Холла, и дорогое полотно под ногами почернело, а по стенам, словно адские плющи, поползли языки огня. Но это был не самый страшный жар. Самый страшный исходил от слов, только что произнесенных у меня за спиной.

–Милая Фрея,-голос моей сестры Изабеллы, обычно сладкий как патока, теперь звенел ледяной торжествующей ноткой.-Ты и вправду думала, что Эдгар мог полюбить такую, как ты? Нетерпеливую, наивную, и вечно недовольную?

Я обернулась. Изабелла и Эдгар стояли. Её длинные пальцы белой хищной птицей вцепились в его рукав. Эдгар, племянник моего мужа, тот, чьи страстные клятвы я ловила в саду этого огромного поместья, теперь смотрел на меня с откровенной насмешкой. В его глазах не было и тени той нежности, что он так искусно изображал.

–Это был ваш план?-мой собственный голос прозвучал чужим, сдавленным дымом, который начинал заполнять зал.

–Разумеется у нас был план,-перебил меня Эдгар, поправяя кружевной манжет.-Дядюшка с его мрачным нравом и подозрительностью был слишком прочен. Но объявить его безумцем, упрятать в лечебницу и получить опеку над его состоянием – для этого нужен был весомый повод. И кто мог предоставить его лучше, чем обманутая, несчастная жена, сбежавшая к его племяннику?

Каждое слово било по мне, как молот. Я вспомнила украденные часы в библиотеке, тайные записки, которые Эдгар просил передать, шепотки о жестокости Лусиана, которые так усердно сеяла Изабелла. Я, словно слепая, вела его, своего мужа, к краю.

–Ты… Ты говорил, что любишь меня,– вырвалось у меня с горечью.

Эдгар усмехнулся коротко, беззвучно.

–Я говорил то, что ты жаждала услышать. Ты ненавидела Лусиана с первого дня. Тебе был нужен рыцарь, который спасет тебя от чудовища. Я просто сыграл эту роль.

В этот момент грохот падающей балки сотряс зал. Дверь в конце галереи с треском распахнулась. На пороге, окутанный клубами черного дыма, стоял он. Лусиан. Его светло-каштановые волосы, обычно безупречно уложенные, были всклокочены, на лоб спадала прядь, опаленная у виска. Лицо, всегда такое бледное и замкнутое, исказила гримаса ярости и чего-то ещё. В его руке он сжимал пистолет, но ствол был опущен.

–Фрея!-его голос, хриплый от дыма, перекрыл рев огня.-Иди сюда. Немедленно!

Это был тот самый приказной тон, из-за которого я когда-то назвала его тираном. Но теперь в этом голосе я услышала не властность, а отчаяние. Он пришел за мной. В этот ад.

Изабелла вскрикнула и отшатнулась к потайной двери за панелью, которую они подготовили для побега. Эдгар бросил на меня последний, полный ненависти взгляд и рванулся за ней.

–Беги, дядюшка! Спасай своего ангела!– крикнул он на бегу, и его смех растворился в гуле пламени.

Я стояла, парализованная, глядя на Лусиана. На того, кого я считала чудовищем. Кто знал о моём предательстве, о письмах, о украденных бумагах. И все же он стоял там, предлагая руку.

–Фрея, ради всего святого!-он сделал шаг вперед, и в этот момент огромная люстра с оглушительным грохотом рухнула на то самое место, где только что стояли Изабелла с Эдгаром, отрезав путь к потайному ходу. Стена огня взметнулась между нами и выходом.

Лусиан, не раздумывая, бросился ко мне через завесу искр. Он схватил меня за руку, и его пальцы сжались с такой силой, будто хотели вдавить мои кости в плоть.

–Следуй за мной!-он потянул меня к главному входу, но там уже бушевало сплошное море пламени. Потолок над нами застонал.

Он огляделся. Его глаза, такие светлые и холодные, метнулись к большому арочному окну. Оно было заколочено.

–Прости меня,-пробормотал он, но я не поняла, за что. Потом он резко толкнул меня в угол, под массивный дубовый балкон, и накрыл своим телом.

Мир сузился до треска огня, воя ветра в окнах и его дыхания у моей щеки. Я чувствовала, как бьется его сердце – часто, отчаянно. Я подняла голову и увидела его лицо так близко, как никогда не видела за три года брака. Тени под светлыми глазами, следы невыносимой усталости, которую я всегда принимала за мрачность. И в этих глазах был не упрек, и не торжество. Там была только бесконечная скорбь и прощение.

Жар становился невыносимым. Дыхание превращалось в хрип. Я собрала последние силы и прошептала так близко к его лицу, что мои губы почти коснулись его обожженной кожи:

–Лусиан… Если бы… Если бы у меня был ещё один шанс… Я бы… Я бы любила тебя. Я бы ценила каждый миг. Прости меня… Прости…

Он вздрогнул. Его рука, лежавшая у меня на спине, слабо сжала складки моего платья.

–Тише,-его голос был едва слышен,словно теплый шепот в аду.-Теперь это не имеет значения.

Но для меня это имело значение. Это было единственное, что имело значение.

С потолка посыпалась штукатурка, затем с оглушительным ревом обрушилась часть балки. Он пригнулся еще ниже, приняв весь удар на себя. Я почувствовала, как он вздрогнул, услышала его подавленный стон и хруст. Его тело обмякло, стало тяжелее, но рука все еще держала меня.

–Держись…– проговорил он, и его шепот затих.

Темнота наступила не сразу. Сначала она была рыжей от просвечивающего сквозь веки пламени, потом – фиолетовой, и наконец – абсолютно черной, холодной и беззвучной.

*****

Холод. Он проникал сквозь тонкую ткань платья, сочился от мраморного пола под моими босыми ногами. Это был не леденящий холод небытия, а прохлада раннего утра в каменном зале.

Я вздрогнула и открыла глаза. Передо мной было не черное от сажи лицо Лусиана, а собственное отражение в огромном венецианском зеркале. Отражение, от которого перехватило дыхание. Юное лицо, гладкое, без следов страданий и копоти. Большие синие глаза, широко раскрытые не от надменности, а от чистого, немого ужаса. И волнистые каштановые волосы – не растрепанные и опаленные, а уложенные в сложную прическу, украшенную жемчужными нитями. На мне было воздушное -белое свадебное платье. То самое платье.

Я отшатнулась от зеркала и уперлась руками в туалетный столик. Пальцы вцепились в полированное дерево, и я ощутила каждую крупинку лака, каждую царапинку. Запах. Не дым и пепел, а воск, розовая вода и легкий, едва уловимый аромат свежеиспеченного хлеба, доносившийся из дальних покоев. Звуки. Не рев пожара, а отдаленные, приглушенные стеной аккорды менуэта.

Я медленно, как во сне, разжала пальцы и подняла руки перед лицом. Чистые, белые, с аккуратно подпиленными ногтями. Никаких ожогов, никаких следов его хватки. Я коснулась щеки – кожа была гладкой, влажной от недавних слез, которые, как я теперь вспомнила, были пролиты не из-за страха перед огнем, а из-за яростного, детского нежелания выходить замуж.

–Миледи?-раздался робкий голос за дверью. Это был голос Элси, моей горничной. Той самой, что погибнет в огне через три года, пытаясь спасти мое бриллиантовое колье.-Церемония скоро начнется. Его светлость граф Грейсток уже в церкви. Вам помочь?

Его светлость. Граф Грейсток. Лусиан.

В памяти, яркой и болезненной, как удар ножом, вспыхнуло его лицо в последние мгновения. Не искаженное болью, а каким я видела его лишь украдкой, в редкие моменты, когда он думал, что его никто не видит: усталое, прекрасное, с светло-каштановыми волосами, отбрасывающими золотистые блики при свете камина. Волосы, которые я никогда не касалась.

Я вдохнула. Воздух был чист и свеж. В груди, там, где ещё секунду назад была пустота и пепел, разгоралось новое пламя – не разрушительное, а созидательное. Пламя дикой, невероятной надежды и безумной решимости.

Я выпрямила спину. Взгляд в зеркале изменился. Ужас отступил, уступив место твердости, которую я не знала в своем прошлом «я».

–Нет, Элси, благодарю, – сказала я, и мой голос, к моему собственному удивлению, звучал ровно и спокойно. -Я готова. Скажите, что я выхожу.

Я в последний раз взглянула на свое отражение – на девушку, которая ещё не знала, каково это – предать и быть преданной, каково это – сгорать заживо в объятиях того, кого она отвергала.

–На этот раз все будет иначе,– прошептала я незнакомке в зеркале. -Я исправлю все. Я спасу тебя, Лусиан. И себя. На этот раз я выберу тебя.

И, подняв подол тяжелого шелкового платья, я повернулась к двери, ведущей из голубой гостиной в главный холл, где меня ждала карета, церковь и… Он. Мой муж. Мой шанс. Моя война. И моё единственное спасение…

Глава 1

Дверь в спальню распахнулась прежде, чем я успела еще о чем-то подумать.Она отворилась резко, без стука, словно её вырвал порыв ветра, а не чья-то воля. Я замерла на месте, не оборачиваясь. Я знала, кто вошёл. Его присутствие ощущалось в воздухе, становившемся плотнее и холоднее, как перед грозой.

–Мне доложили, что вы, возможно, нездоровы,– раздался его голос у меня за спиной. Низкий, ровный, лишенный какой бы то ни было теплоты или даже простой вежливости.-Или что ваша решимость наконец-то вас покинула, как я и предполагал.

Я медленно обернулась.

Лусиан стоял на пороге. Он был уже в свадебном наряде: тёмно-синий фрак безупречного покроя подчеркивал ширину его плеч, а серебристый атласный жилет лишь акцентировал ту худобу, на которую я раньше не обращала внимания. Его светло-каштановые волосы были безукоризненно уложены, но глубокие, синеватые тени под голубыми глазами выдавали бессонную ночь. В его осанке читалась готовность к столкновению, а в светлых,холодных глазах – ожидание моего привычного вызова, моего дерзкого отпора.

Сердце бешено заколотилось у меня в груди, но не от прежнего страха или ненависти. От острого, почти физического укола вины и жалости. Он выглядел таким изможденным. Таким одиноким в своей холодной, неприступной твердыне.

–Моя решимость, милорд,– произнесла я, и голос мой прозвучал тише и мягче, чем я намеревалась,-никуда не девалась. Я всего лишь… Приводила мысли в порядок.

Он слегка прищурился.Его пронзительный взгляд стал ещё острее. Он ждал слёз, истерики, обвинений. Спокойный тон и прямой, открытый взгляд явно застали его врасплох.

–Приводили мысли в порядок?-Он сделал шаг в комнату, и дверь закрылась за ним с тихим, но окончательным щелчком.-В утро собственной свадьбы? Как удобно. Я получил от вашей горничной записку о вашем «сильном расстройстве». Я явился, чтобы предотвратить публичный позор, если вы всё же решите не появиться в церкви. Отвечайте прямо, мисс Фрея: вы намерены сбежать?

В его голосе не было злости. Лишь холодное, усталое раздражение человека, вынужденного разбираться с досадной помехой в тщательно распланированном дне.

Я сделала шаг навстречу, превозмогая внезапную дрожь в коленях. Шелк платья зашуршал, словно пытаясь меня удержать.

–Нет,-сказала я четко, глядя ему в лицо. – Я не намерена сбегать. Я готова исполнить свой долг. Я просто хотела принести вам свои извинения.

Эти слова заставили его замереть. Его брови едва заметно приподнялись. Он промолчал, давая мне продолжить, но всё его существо было напряжено, как струна.

–В последние недели я вела себя недостойно,-продолжила я, опустив глаза к перчаткам, сжимая в руках носовой платок.-Мои капризы, моё неповиновение… Это было несправедливо по отношению к вам.Я прошу у вас прощения.

Тишина, воцарившаяся в комнате, была настолько густой, что я слышала мерное тиканье хронометра на камине и собственное неровное дыхание. Он не двигался.

–Что это за новая игра?-произнес он наконец, и в его ровном голосе впервые прозвучала не холодность, а недоумение, смешанное с глубоким недоверием.-Кто вас надоумил? Ваш отец? Или, быть может, ваша очаровательная сестра? Они убедили вас, что показное смирение – лучшая тактика, чтобы облегчить вашу участь под моей крышей?

Его слова причинили боль, ибо в них крылась горькая правда моего прошлого. Я подняла голову и встретилась с его испытующим взглядом.

–Это не игра, Лусиан,-сказала я, сознательно опустив титул и назвав его по имени, как то предстояло делать мне с сего дня.-И меня никто не надоумил. Это моё собственное решение. Я осознаю, что наш брак – это союз, а не… бремя. И я намерена относиться к нему соответственно.

Он изучал моё лицо с такой пристальностью, будто пытался прочесть скрытый текст на давно знакомой странице. Черты его оставались непроницаемыми. Затем он резко, почти отрывисто кивнул, словно откладывая разгадку этой головоломки на потом.

–Прекрасно, – произнес он сухо.-Если ваше «решение» продержится до конца церемонии, я буду приятно удивлен. Карета ждет. Ваш отец уже выехал.

Он повернулся, чтобы выйти, очевидно ожидая, что я послушно последую за ним, как провинившийся ребенок. Но я не сдвинулась с места.

–Лусиан.

Он остановился, не оборачиваясь, рука уже на дверной ручке.

–Да?

–Не могли бы вы… Подождать меня у кареты? Я спущусь через мгновение.

Это была мелочь. Ничтожная просьба. В прошлой жизни я потребовала бы, чтобы он уехал вперёд, заявив, что не вынесу его общества. Он медленно обернулся. Его взгляд скользнул по моему лицу, по складкам платья, задержался на моих руках, сжимавших платок.

–Я буду ждать, – произнес он наконец, и в его интонации появилась новая нота – осторожная, недоверчивая оценка.-Но недолго.

Когда дверь закрылась за ним, я позволила себе опуститься на табурет перед туалетным столиком. Ладони были влажными. Первая встреча осталась позади. Это была маленькая, но значимая победа. Однако вид его усталых, полных сомнения глаз жёг мне душу сильнее, чем любое открытое презрение.

***

Воспоминание нахлынуло внезапно, яркое и болезненное, как удар хлыста.

Я стояла в этой же комнате, но не в белоснежном шелке, а в дорожном платье цвета спелой вишни. Небольшая сумка с жалкими пожитками лежала у моих ног. Сердце колотилось не от страха, а от всепоглощающей, бессильной ярости. Дверь тогда тоже распахнулась без предупреждения. Луисиан вошел. Он выглядел не усталым, а высеченным изо льда. Наши брачные узы, растянутые до предела, готовы были лопнуть.

-Куда вы собрались, миледи?-спросил он. Одно-единственное слово, от которого, казалось, застыл воздух.

-Прочь от вас!-мой голос сорвался на пронзительный, истеричный крик. Все накопленные обиды, вся горечь вырвались наружу.-Я не вынесу здесь больше ни дня! Вы – тюремщик! Вы отравили мне жизнь!

Он не двинулся с места. Лишь глаза, те самые прозрачные, холодные глаза, сузились.

–Вы не покинете этот дом,-произнес он ровно, но в тишине его слова прозвучали как удар стали о камень.-Вы – моя жена. Ваше место здесь.

-Мое место – везде, где нет вас!– закричала я, и слезы злобы и отчаяния хлынули по щекам.-Я ненавижу эти стены! Ненавижу ваши молчаливые взгляды! Ненавижу вас! Вы… Вы дьявол! Вы иссушаете всё живое вокруг себя!

Последние слова повисли в пространстве, гнусные и беспощадные. Я увидела, как что-то дрогнуло в его каменном лице. Это была не боль. Скорее, последняя трещина, через которую прорвалась та самая ярость, что он всегда так тщательно сдерживал.

Он сделал резкий шаг вперед. Я инстинктивно отпрянула, ударившись о край туалетного столика. Флаконы и шкатулки звякнули в унисон.

–Довольно,-его голос стал тише, но от этого лишь опаснее.-Вы исчерпали предел моего терпения, Фрея. Ваши истерики, ваши оскорбления… Я взял в жены ребёнка, и, видимо, эта ошибка была непоправимой. Но я не позволю вам опозорить моё имя, сбежав, словно какая-то…

Он не договорил, лишь сжал челюсти так, что выступили белые точки на скулах.

-Я уеду!-прошипела я, обезумев от собственной ненависти.-С Эдгаром! Он понимает меня! Он…

Имя его племянника, произнесенное мной в таком контексте, стало последней каплей. Его лицо побелело. В глазах вспыхнуло нечто дикое, едва сдерживаемое.

–Заприте её,-бросил он через плечо, обращаясь не ко мне, а к тому, кто стоял в коридоре, – в этих покоях. Окна проверить. Никого не впускать и не выпускать. До моих дальнейших распоряжений.

-Вы не смеете!-завопила я, кинувшись к двери. Но он был быстрее. Его рука схватила моё запястье не для того, чтобы удержать, а чтобы с силой отбросить назад, с отвращением, словно прикасаясь к чему-то нечистому. Я упала на колени, захлебываясь рыданиями бессилия.

Он смотрел на меня сверху вниз, и в его взгляде не осталось ничего, кроме ледяного презрения и какого-то странного, окончательного отрешения.

-Свадьбу,-произнес он четко, всё ещё глядя на меня, словно на неудавшееся приобретение, – следовало отложить. Жаль, я не последовал первому побуждению.

Он вышел. Четкий, громкий щелчок поворачивающегося ключа в замке прозвучал оглушительнее любого хлопка дверью. Этот звук на три долгих года стал мелодией моего заточения.

****

Легкий стук в дверь вернул меня в настоящее.

–Миледи? Всё в порядке? Милорд ожидает вас,-донесся голос Элси.

Я глубоко вдохнула, ощущая, как дрожь в руках понемногу утихает. В зеркале на меня смотрела не истеричная пленница в тёмно-красном, а невеста в белом. Ключ не поворачивался в замке. Он ждал меня у кареты.

–Да, Элси,-сказала я, поднимаясь. Шелк платья, тяжелый и такой настоящий, обвился вокруг ног, напоминая об избранном пути.-Всё в полном порядке. Пойдёмте.

Я больше не была той девчонкой. Я помнила звук поворачивающегося ключа. Но теперь я сама выбирала дверь, которую мне предстояло открыть. И за ней меня ждал он. Лусиан. Мой муж. Моя вторая попытка. И моё искупление.

Глава 2

Спускаясь по широкой мраморной лестнице, я чувствовала, как сердце бьется с нелепой, лихорадочной частотой. Каждый шаг в тяжелом шелковом платье казался одновременно и побегом от прошлого, и шагом навстречу ему. Внизу, в прохладной полутьме холла, залитого утренним светом из открытых дверей, стояла она – Изабелла.

Моя сестра была картинкой невинного беспокойства в платье нежно-голубого оттенка, который так шел к её золотистым локонам. Её глаза, голубые, как и мои, но с чуть более холодным оттенком, широко раскрылись при виде меня.

–Фрея, дорогая! – она бросилась ко мне, хватая за руки с показной нежностью, которую теперь я могла разглядеть как дешевую театральность.-Мы все так волновались! Эта записка от Элси… Я боялась, ты решила… Ну, ты понимаешь.

Её пальцы сжали мои с нарочитой силой. В её взгляде читался не страх за меня, а лихорадочный интерес и разочарование от того, что я, судя по всему, не сбежала.

–Ничего страшного не случилось, Изабелла,-ответила я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно. Я аккуратно, но твердо высвободила свои руки.-Просто утреннее волнение.И оно теперь позади.

Она отступила на шаг. Её взгляд скользнул по моему лицу, пытаясь найти следы слез, истерики – привычной для меня слабости. Не найдя их, она слегка нахмурилась.

–Ты выглядишь… Собранной, – произнесла она, и в её голосе прозвучала едва уловимая нотка сомнения.– Я рада. Но, милая, помни, если что-то пойдет не так, я всегда рядом. Ты можешь доверять мне.

Эти слова, в прошлой жизни бывшие соломинкой, за которую я хваталась, теперь обожгли меня своей ложью. Я кивнула, не в силах вымолвить ничего в ответ. В этот момент в дверном проеме появилась тень.

Лусиан стоял на пороге, залитый солнцем с улицы. Он наблюдал за нашей беседой несколько мгновений, но его лицо оставалось невозмутимым. Затем он слегка склонил голову в сторону Изабеллы.

–Мисс Изабелла. Ваша сестра готова. Карета ждет.

Его тон был безупречно вежливым и абсолютно отстраненным. Изабелла заставила себя улыбнуться, сделав ему маленький реверанс.

–Конечно, милорд. Я просто хотела убедиться, что с Фреей все в порядке. Она такая хрупкая.

Я увидела, как едва заметная тень раздражения мелькнула в его глазах, но он ничего не сказал. Его взгляд переместился на меня.

–Вы готовы?

–Да,-ответила я и, не дав Изабелле возможности вставить еще что-либо, направилась к нему.

Он подал руку, чтобы помочь мне спуститься по каменным ступеням к ожидавшей карете с гербом Грейстоков. Его пальцы в белых перчатках были твердыми и безразличными. В прошлый раз я едва коснулась их кончиками пальцев, всем телом выражая отвращение. Теперь я позволила своей руке лечь в его ладонь полнее, ощущая под тонкой кожей перчатки форму его костей и сухожилий. Он снова посмотрел на меня, и в его взгляде вновь промелькнуло то же недоумение, что было в спальне.

Мы ехали в карете в гробовой тишине. Звук копыт по булыжнику, покачивание экипажа, далекие голоса улицы – всё это сливалось в монотонный гул. Я сидела напротив него, глядя в окно, но всеми фибрами чувствуя его присутствие. Люсиан не пытался заговорить. Зачем, собственно, ему было это делать? Он ожидал слезливых упреков или ледяного молчания. Он не ожидал того, что получил.

–Я должна снова извиниться,-нарушила тишину я, все еще глядя на мелькающие за окном дома.

–Снова?-его голос прозвучал устало. – Довольно этого, мисс Фрея. Вы уже сказали, что сожалеете о своем прежнем поведении. Не стоит повторяться. Слова быстро теряют ценность.

–Я извиняюсь не за слова,-сказала я, оборачиваясь к нему.-А за публичную сцену, которую устроила Изабелла. Она не должна была врываться с упреками. Это создало ненужное напряжение в такое утро.

Он откинулся на спинку сиденья, скрестив руки на груди. Его поза выражала скептицизм.

–Вы удивительны,моя дорогая,-наконец произнес он.-Вас заперли в комнате по моему приказу, мисс Фрея. Неужели вы полагаете, что ваша сестра, узнав об этом, должна была проявить безразличие? Её реакция была вполне естественной для любящей родственницы.

В его тоне звучала горькая ирония. Он проверял меня. Я встретила его взгляд.

–Естественной, но не уместной, – возразила я спокойно.-Это дело касается только нас с вами. И оно разрешено. Её вмешательство усложняет то, что и без того не является простым.

Он ничего не ответил, лишь продолжал смотреть на меня тем пронизывающим, анализирующим взглядом, от которого хотелось отвернуться. Но я выдержала его. Карета остановилась у подножия широких ступеней церкви Святого Георгия.

****

Церковь была полна. Шепот приглушенных голосов, шелест дорогих тканей, запах воска, ладана и цветов – все это обрушилось на меня волной, когда я вошла, держась за руку отца. Ряды знакомых и незнакомых лиц повернулись к нам. Я шла по проходу, но не видела их. Мой взгляд был прикован к фигуре у алтаря.

Лусиан стоял, выпрямившись, спиной к собравшимся, глядя вперед, на витражное окно. Его светло-каштановые волосы под светом, падавшим сверху, отливали темным золотом. Плечи в темном фраке были прямыми, почти одеревенелыми. Он не обернулся, чтобы посмотреть на меня. В прошлый раз эта деталь – его нежелание даже взглянуть на свою невесту – наполнила меня новой порцией желчи. Теперь я видела в этом не презрение, а глухую, сосредоточенную внутреннюю борьбу. Как у человека, готовящегося не к радости, а к суровой необходимости.

Когда я встала рядом с ним, он наконец повернул голову. Его взгляд скользнул по моему лицу, быстрый и безразличный, как того требовал ритуал. Затем он снова устремился вперед. Священник начал говорить.

Мне было трудно дышать. Каждое слово службы отдавалось в памяти эхом из другого времени. Тогда я бормотала ответы сквозь стиснутые зубы, едва сдерживая рыдания. Теперь я повторяла их четко, внятно, глядя на профиль Лусиана. Я видела, как при словах «возлюби, утешай, почитай и оберегай» его челюсть слегка сжалась

Настал момент обета.

–Согласна ли ты, Фрея, взять этого человека… в болезни и в здравии… пока смерть не разлучит вас?

Голос священника звучал торжественно и чуть глухо под высокими сводами. В прошлом я выдержала мучительную паузу, заставив весь зал затаить дыхание, прежде чем выдохнуть едва слышное «да», полное ненависти. Теперь я ответила сразу, не повышая голоса, но так, чтобы было слышно даже на задних рядах:

–Да, я согласна.

Я услышала сдавленный вздох где-то слева, в первом ряду, где сидела Изабелла с матерью. Лусиан повернул ко мне голову. Полностью. В его глазах было настоящее изумление, быстро сменившееся привычной настороженностью. Казалось, он ждал подвоха до самого последнего мгновения. А подвоха не было.

Когда священник произнес: «Вы можете поцеловать невесту», в зале воцарилась тишина, полная ожидания. Это был момент, когда холодная невеста графа Грейстока отшатывалась, заставляя его ограничиваться сухим, беглым прикосновением к щеке. Лусиан медленно повернулся ко мне. В его взгляде читалась привычная готовность к отпору, к унижению. Он наклонился, намереваясь, как и всегда в своих ожиданиях, лишь символически коснуться меня.

Я не отстранилась. Более того, я сама сделала едва уловимый шаг навстречу. И когда его губы, холодные и сухие, коснулись моей щеки, я не замерла, как столб. Я повернула голову, всего на миллиметр, так что его поцелуй пришелся не на воздух у щеки, а чуть ближе, почти к уголку губ. И закрыла глаза.

Это длилось менее секунды. Но для него, для всего зала, это был красноречивый жест. Жертва не съежилась от своего палача. Она приняла его.

Он отпрянул так быстро, будто обжегся. Его ледяные глаза, широко раскрытые, впились в моё лицо с немым вопросом. Потом он опомнился, взял меня под руку – его пальцы впились в мою кожу сквозь ткань сильнее, чем следовало, – и повернул, чтобы вести к выходу.

Шепот в зале стал громче. Музыка заглушила его. Мы шли по проходу, и я видела лица: одобрительные улыбки старших дам, удивленные взгляды молодых, насмешливые усмешки некоторых джентльменов. И в первом ряду – лицо Изабеллы. Её милая улыбка застыла маской, но глаза, эти голубые ледяные глаза, метали в меня молнии чистого, неподдельного злобного изумления. Она не могла понять. Это разрушало все её планы.

Когда мы вышли на паперть, ослепленные внезапным дневным светом, и нас осыпали горстями риса, Лусиан наклонился ко мне. Его дыхание коснулось моего уха, и голос был низким, предназначавшимся только для меня:

–Что вы затеяли, леди Грейсток?

Это был первый раз, когда он назвал меня так. Не с триумфом, а с вызовом.

Я посмотрела на него, позволяя легкой, почти неуловимой улыбке тронуть мои губы – улыбке, которой я научилась, наблюдая за светскими дамами в своем прошлом, но никогда не использовала с ним.

–Я исполняю свой долг, милорд, – прошептала я в ответ.-Не более того. И не менее.

Он замер, всё ещё держа меня за руку, в то время как толпа вокруг нас ликовала. В его глазах, этих голубых, непроницаемых глазах, боролись недоверие, подозрение и какое-то новое, смутное любопытство. Он не отпускал мою руку, пока мы не сели в карету, уже как муж и жена. Дверца захлопнулась, отсекая шум толпы. И снова нас поглотила тишина, на этот раз ещё более звонкая и насыщенная невысказанными вопросами, чем прежде.

Путь в Грейсток-Холл предстоял долгий. И я знала, что каждую его минуту он будет пытаться разгадать эту новую загадку, которой для него стала его собственная жена. А я, в свою очередь, должна была вести себя так, чтобы загадка эта не переросла в новую стену между нами. Первый барьер был взят. Пусть и ценой его полного замешательства. Теперь предстояло самое трудное – заставить его усомниться в собственных, давно устоявшихся убеждениях.