Текст книги "Двуликая жена. Доказательство любви (СИ)"

Автор книги: Мария Шарикова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц)

Глава 11

Я проснулась от серого, пасмурного света, сочившегося сквозь неплотно задернутые шторы. Сколько я просидела на ковре перед камином, обхватив колени и глядя в пустоту? Я не помнила. Помнила только, что в какой-то момент, обессиленная, перебралась на кровать и провалилась в тяжелый, без сновидений сон, похожий на забытье.

Тело ломило, голова была тяжелой, словно налитой свинцом. Я села, провела рукой по лицу и ощутила, что щеки все еще саднит от высохших слез. Губы ещё помнили жар поцелуя Люсиана, но теперь это воспоминание отдавало горечью. Он оттолкнул меня. Он назвал мою нежность «заменой», «добротой от страха». И в этом была такая мучительная, искривленная логика, что я не знала, как её опровергнуть. Как доказать, что я изменилась, если он упорно видит во мне только прежнюю Фрею, способную лишь на ненависть и презрение?

Я подошла к умывальнику, плеснула холодной воды в лицо, стараясь смыть следы бессонной ночи и отчаяния. Надела простое платье, причесалась – все движения были непроизвольными, лишенными мысли. Мне нужно было спуститься вниз. Нужно было увидеть его. Не для того, чтобы снова бросаться в объятия, а просто чтобы… Чтобы убедиться, что он существует, что этот разрыв, который он создал между нами, не стал ещё шире.

В столовой я застала только Себастьяна. Он сидел за накрытым столом с чашкой кофе и газетой в руках, но при моём появлении отложил её и поднялся с обычной своей легкой улыбкой, которая сегодня, впрочем, показалась мне чуть натянутой.

–Леди Грейсток! Доброе утро. Вы выглядите…-он запнулся, подбирая слово,– Задумчивой. Присаживайтесь, прошу вас. Кофе чудесный, а булочки, как я уже успел выяснить, здесь пекут лучшие во всей Англии.

Я села напротив него, принимая чашку кофе из рук лакея. Горячий, ароматный напиток немного прояснил сознание.

–Доброе утро, лорд Элмвуд,-ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Прошу простить мое опоздание. Ночь была неспокойной.

–После вчерашних событий это неудивительно,-серьезно кивнул он.-Я бы хотел выразить вам свое восхищение, леди Грейсток. То, как вы держались в той неприятной ситуации, говорит о вас больше, чем любые слова.

Я опустила глаза, принимая комплимент с тихой благодарностью.

–Это было не столько мое достоинство, сколько вера Люсиана в меня,-тихо сказала я.

Себастьян внимательно посмотрел на меня, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на одобрение.

–Лусиан умеет видеть правду, когда она перед ним,-произнес он медленно.-Иногда ему мешает собственное упрямство, но он видит. Я рад, что он не ошибся на этот раз.

Я оглянулась, только сейчас заметив, что прибор Лусиана на столе нетронут, а стул пуст.

–А где… Где милорд?-спросила я, стараясь, чтобы вопрос прозвучал небрежно, но, судя по легкой улыбке Себастьяна, это мне не удалось.

Он помедлил с ответом, и эта пауза заставила мое сердце сжаться.

–Лусиан сегодня утром чувствует себя не самым лучшим образом,-осторожно заметил Себастьян.-Сказал, что не голоден и желает побыть один. Я не стал настаивать. Вы же знаете его манеру – когда ему плохо, он замыкается в себе, как улитка в раковину.

Плохо. Что значит «плохо»? Физически? Или это последствия вчерашнего напряжения? А может… Может, его мучает то, что произошло между нами, так же, как и меня?

Я допила кофе, почти не чувствуя вкуса. Мысли метались. Люсиан один. В своей холодной спальне в восточном крыле, с его бессонницей и демонами, с его недоверием и болью. А я здесь, пью кофе и веду светские беседы.

–Простите меня, лорд Элмвуд,-я встала, едва не опрокинув чашку.-Я… мне нужно… Мне нужно увидеть его.

Себастьян не выглядел удивленным. Он лишь кивнул, и в его глазах я прочла не осуждение, а одобрение.

–Идите,-согласился он просто.-Возможно, вы единственная, кто может до него достучаться.

Я почти бежала по коридорам Грейсток-Холла, с трудом вспоминая дорогу в восточное крыло. В прошлой жизни я избегала этих мест, считая их ещё одним символом его отчужденности. Теперь я искала их, как спасения.

Дверь в его спальню была приоткрыта. Я остановилась на пороге, собираясь с духом, и осторожно толкнула её.

Комната была погружена в полумрак – шторы задернуты, лишь тонкая полоска серого утреннего света пробивалась сквозь щель. Воздух был спертым, тяжелым, с горьковатым привкусом лекарств или усталости. И в центре этой полутьмы, в глубоком кресле у камина, сидел он.

Люсиан был одет в белую рубашку с расстегнутым воротом и темные брюки. Его голова была откинута на спинку кресла, глаза закрыты, лицо в полумраке казалось вылепленным из воска – бледным, застывшим, нечеловечески прекрасным и нечеловечески измученным. Светло-каштановые волосы беспорядочно падали на лоб, влажные, будто от пота.

Но не это заставило меня замереть на пороге. Мои глаза приковала его правая рука, лежавшая на подлокотнике кресла. Она была разбита. Острые порезы, уже запекшиеся темной коркой, покрывали ладонь и пальцы. На полу, у ножки кресла, валялись осколки толстого хрустального стакана – того самого, из которого он, видимо, пил воду. Он сжал его так сильно, что стекло лопнуло, врезалось в плоть, а он либо не заметил, либо ему было все равно.

Мой рот открылся в беззвучном крике. Я хотела броситься к нему, разбудить, перевязать, сделать хоть что-то. Но что-то в его лице – в этой маске полного, абсолютного изнеможения, в тени, залегшей под закрытыми глазами – остановило меня. Он спал. Впервые, возможно, за многие дни или недели, он спал. Не тем искусственным, наркотическим сном, о котором я догадывалась по пустым склянкам в его кабинете, а настоящим, глубоким забытьем, в которое его, видимо, загнала невыносимая усталость вчерашнего дня и ночи.

Разбудить его сейчас, заставить его столкнуться с моим присутствием, с моей заботой, которую он, скорее всего, отвергнет – значило бы лишить его единственного покоя, который он сумел обрести. И в то же время оставить его здесь, с этой разбитой рукой, истекающей кровью даже сквозь запекшуюся корку, было выше моих сил.

Я стояла на пороге, раздираемая этим противоречием. Потом, медленно, бесконечно осторожно, я сделала шаг назад. Я не могла его разбудить. Но я не могла и уйти.

Я вышла из комнаты так же тихо, как вошла, прикрыв дверь. Сердце колотилось где-то в горле. Руки дрожали.

Люсиан разбил стакан. Он причинил себе боль. Потому что внутри него была такая буря, такое отчаяние, что он не мог справиться иначе. И он считал, что не достоин даже моей жалости, не то что любви.

Я глубоко вздохнула. Решение пришло мгновенно. Я не могла его разбудить, но я могла подготовиться. Я могла вернуться. С бинтами. С мазью. С запасом терпения и твердой решимостью не отступать, даже если он снова начнет возводить свои стены.

Я развернулась и быстрым шагом направилась прочь от его двери, к лестнице, в свою комнату, где, кажется, видела корпию и чистую ткань в шкафу. Я вернусь. Я обязательно вернусь. И тогда, проснувшись, он увидит, что я не испугалась. Что я здесь. Что я готова ждать и бороться, сколько потребуется. Даже если мне придется перевязывать его раны снова и снова.

Глава 12

Сознание возвращалось к нему медленно, тяжелыми, вязкими толчками. Сначала была темнота – та самая глубокая, абсолютная темнота, которую он не знал годами. Не сон, а скорее провал, пустота, в которую его сбросило изнеможение. А потом сквозь эту пустоту начали пробиваться сигналы извне: тупая, пульсирующая боль в правой руке, сухость во рту, запах застарелого воздуха в комнате и чей-то ещё, едва уловимый аромат – лаванда и что-то цветочное, нежное, не принадлежащее этому склепу.

Лусиан открыл глаза. В комнате царил полумрак, лишь узкая полоска света из-под неплотно задернутой шторы падала на ковер. Он попытался пошевелиться и тут же поморщился – рука отозвалась острой, режущей болью. Он поднес её к глазам и увидел запекшуюся кровь, глубокие порезы на ладони и пальцах. Стакан. Он вспомнил стакан. Вспомнил, как после возвращения от Фреи, после того, как он захлопнул дверь перед её лицом и перед собственным сердцем, он вернулся сюда, налил воды, сел в это кресло и сидел, глядя в пустоту. А потом руки сжались сами собой, без его воли, и хрусталь лопнул, врезаясь в плоть. Он даже не почувствовал боли тогда. Боль появилась только сейчас.

Он опустил руку и снова откинул голову на спинку кресла. Сколько он просидел так? Сколько длилось это забытье? Часы? Минуты? За окном был день, серый и пасмурный. Значит, утро давно прошло. Себастьян, наверное, уже обыскался его. И Фрея… Она, должно быть, спустилась к завтраку и узнала, что он не вышел. И что подумала? Что он снова прячется от неё? Что он презирает её настолько, что не может даже разделить трапезу?

Внезапно в его сознание вплыл обрывок другого воспоминания. Не того,что случилось ночью, а этим утром. Дверь. Приоткрытая дверь. И чьё-то присутствие. Он напряг память, и перед внутренним взором возникло размытое видение: женская фигура на пороге, бледное лицо, широко раскрытые глаза, смотрящие на него… С ужасом? С отвращением? Она стояла там, а потом исчезла. Ушла. Не приблизилась, не заговорила, просто ушла.

Фрея. Это была Фрея. Она пришла к нему, увидела его – разбитого, окровавленного, спящего в кресле и похожего на мертвеца и просто ушла.

Лусиан закрыл глаза, и горькая усмешка тронула его губы. Вот и ответ. Вот подтверждение всего, что он говорил ей вчера. Она пришла из вежливости, из чувства долга, но реальность – его реальность – оказалась слишком уродливой, слишком пугающей. И она сбежала. Как и следовало ожидать. Как и должно было быть.

Боль в руке пульсировала в такт сердцебиению. Лусиан посмотрел на порезы – они выглядели скверно, кое-где в ранках блестели крошечные осколки стекла. Рану нужно было промыть, обработать, перевязать. Но для этого нужно встать, позвать слугу, признаться в собственной слабости. А сил у него не было. Совсем. Он чувствовал себя выжатым до дна, пустым, как тот самый разбитый стакан.

Именно в этот момент он услышал шаги в коридоре. Легкие, быстрые, приближающиеся. Луис замер, прислушиваясь. Шаги остановились у его двери. Потом раздался тихий стук – настолько тихий, что он мог бы его и не услышать, если бы не обостренный слух, привыкший к ночной тишине.

–Лусиан?– голос Фреи, приглушенный деревом двери, прозвучал неуверенно, почти робко.

Он не ответил. Язык не слушался. Да и что он мог сказать? «Уходи, ты уже видела достаточно»?

Дверь медленно приоткрылась, и она вошла. В руках она держала небольшой деревянный ящик – скорее всего, в нём было что-то из её туалетных принадлежностей – и стопку чистой белой ткани. Она не посмотрела на него сразу, а остановилась у порога, переводя дух, словно готовясь к чему-то трудному.

Потом их взгляды встретились.

Лусиан ожидал увидеть в её глазах страх. Отвращение. Жалость – самую невыносимую из всех эмоций. Но он не увидел ничего из этого. Её голубые глаза были серьезны, сосредоточенны, и в них светилось что-то, чему он не мог подобрать названия. Решимость? Нежность? Она смотрела на него не как на чудовище или жалкого калеку, а как на… Как на человека, которому нужна помощь. И это было самым странным, самым сбивающим с толку из всего.

–Ты не ушла,-вырвалось у него прежде, чем он успел подумать. Собственный прозвучал хрипло и незнакомо.

Она сделала несколько шагов вперед, приближаясь к его креслу.

–Я уходила,-тихо ответила она, ставя ящик на маленький столик рядом с ним.-За этим.-Она коснулась крышки ящика.– У меня есть корпия, бинты и мазь, которую моя мать всегда использовала для порезов. Я не знала, найду ли я всё это в доме, поэтому сходила к себе.

Лусиан смотрел на Фрею, не в силах осмыслить её слова. Она ушла не потому, что испугалась. Она ушла, чтобы вернуться. Чтобы помочь.

–Тебе не нужно…-начал он, но она мягко, но решительно прервала его.

–Нужно,-сказала она, открывая ящик. Внутри аккуратными рядами лежали свертки чистой ткани, пузырьки с темными жидкостями, ножницы.-Дай мне твою руку, Лусиан.

Это был не вопрос. Это была просьба, облеченная в форму, не допускающую отказа. И, к своему собственному удивлению, он подчинился. Он протянул ей разбитую руку, и она взяла её в свои ладони так осторожно, будто держала не взрослую мужскую конечность, а что-то бесконечно хрупкое и драгоценное.

Её пальцы были прохладными и невероятно нежными, когда она начала осматривать порезы. Лусиан смотрел, как её темные ресницы опустились, скрывая глаза, как она склонила голову, полностью сосредоточившись на своем занятии. В комнате было тихо, лишь изредка позвякивали стеклянные пузырьки, когда она брала их из ящика.

–Здесь есть осколки,-сказала она, не поднимая глаз.-Их нужно вынуть. Будет немного больно.

–Я терпел и не такое,-ответил Лусиан, и в его голосе прозвучала горькая ирония, относившаяся не к физической боли.

Фрея подняла на него быстрый взгляд – понимающий, сочувствующий – и снова опустила глаза. Маленьким пинцетом, который, видимо, тоже был в её ящике, она начала осторожно извлекать крошечные сверкающие осколки из его ладони. Боль была острой, но он даже не шелохнулся. Он смотрел на неё. На её сосредоточенное лицо, на прядь волос, выбившуюся из прически и касавшуюся его запястья, на то, как она закусила губу от усердия.

–Откуда у тебя это?-спросил он тихо, имея в виду ящик с припасами.

–Моя мать научила меня,-ответила она, не отрываясь от работы.-Она говорила, что леди должна уметь заботиться не только о своей внешности, но и о здоровье близких. Конечно, в нашем доме всегда был доктор, но для мелких травм этого было достаточно. Я не думала, что это когда-нибудь пригодится… По-настоящему.

Она вынула последний осколок и отложила пинцет. Потом взяла пузырек с бесцветной жидкостью.

–Это спирт. Будет жечь,-предупредила она, снова взглянув на него.

–Я же сказал, что я терпелив.

Фрея полила спиртом раны, и жгучая боль пронзила руку до самого плеча. Лусиан сжал зубы, но не издал ни звука. Фрея быстро промокнула порезы чистой тканью, затем начала накладывать мазь – мягкую, прохладную, пахнущую травами и медом. Её прикосновения стали ещё нежнее, почти похожими на ласки.

Когда она закончила и начала бинтовать его руку длинными полосками белой ткани, Лусиан почувствовал, как комок подступает к горлу. Это была не физическая боль. Это было что-то другое. Что-то, с чем он не знал, как справиться. Никто не делал для него ничего подобного. Никто не ухаживал за ним с такой заботой, с таким терпением. Его мать умерла рано, отец был далек и погружен в собственную болезнь, слуги делали свою работу без души. А она… Она сидела здесь, в полумраке его холодной спальни, и перевязывала его руку, словно это было самое важное дело в мире.

–Почему?-вырвалось у него, когда она закрепила конец бинта.

Фрея подняла голову и встретила его взгляд. В её глазах блестели слезы – не пролитые, а находившиеся на грани, готовые пролиться.

–Почему что?-спросила она шепотом.

–Почему ты здесь? Почему ты делаешь это?-он кивнул на перевязанную руку.– После всего, что я сказал тебе вчера. После всего, что было раньше. Я был груб с тобой. Я оттолкнул тебя. Я назвал твои чувства… Подделкой. А ты пришла и перевязала мне руку. Почему?

Фрея помолчала, глядя на него, и в этом молчании было столько боли, столько невысказанного, что у него сжалось сердце.

–Потому что ты мой муж,-сказала она наконец.-Потому что ты нуждаешься во мне, даже если не хочешь этого признавать. И потому что…-она запнулась, отвела взгляд, потом снова посмотрела на него, и в ее глазах горела такая искренность, что у него перехватило дыхание.-Потому что я вижу тебя, Лусиан. Не того, кого я боялась. Не того, кого ненавидела. А настоящего. Того, кто вчера защитил меня, не раздумывая. Того, кто сейчас сидит здесь, измученный и одинокий, и сжимает стаканы, потому что не знает, как ещё справиться с болью. Я вижу тебя. И я не хочу уходить.

Он смотрел на неё, и мир вокруг рушился. Все его защиты, все стены, которые он так тщательно возводил годами, таяли под её взглядом, как снег под весенним солнцем. Эта девушка, которую он считал своим врагом, которую боялся полюбить, потому что был уверен в её ненависти, сидела перед ним и говорила такие слова, которые он никогда не надеялся услышать ни от кого.

Он поднял свою здоровую левую руку и, прежде чем успел остановить себя, коснулся её щеки. Его пальцы были шершавыми, грубыми, но Фрея не отстранилась. Наоборот, она закрыла глаза и чуть заметно прильнула к его ладони, как котенок, ищущий тепла.

–Фрея,-прошептал он, и это имя прозвучало как молитва.-Я… Я не знаю, как это делать. Я не знаю, как быть… Тем, кого можно не бояться. Я привык быть один.

–Я знаю,-ответила она, открывая глаза. Ее рука поднялась и накрыла его ладонь, лежащую на её щеке.-Я знаю. Но ты больше не один. Если только ты позволишь мне остаться.

Это был момент выбора. Момент, когда он мог снова оттолкнуть её, сослаться на свою недостойность, на её прошлую ненависть, на все те причины, которые казались ему такими незыблемыми. Но глядя в её глаза, такие голубые, такие открытые, такие полные надежды, он понял, что больше не может.

–Останься,-сказал он хрипло.-Пожалуйста.

И это «пожалуйста», вырвавшееся из глубин его измученной души, значило больше, чем любые признания.

Она улыбнулась – робко, неуверенно, но в этой улыбке светилось столько тепла, что он почти физически ощутил, как оно разливается по его телу, согревая заледеневшие уголки души.

–Я здесь,Лусиан,-прошептала она.-Я никуда не уйду.

Он не знал, что будет дальше. Не знал, сможет ли он когда-нибудь полностью довериться ей, забыть прошлые обиды и страхи. Но сейчас, в этом полумраке,держа её руку в своей, с запахом лаванды и лекарственных трав в воздухе, Лусиан позволил себе поверить, что, возможно, чудо существует. Что, возможно, эта женщина, посланная ему судьбой таким странным, таким мучительным путем, действительно станет его спасением. Или, по крайней мере, его покоем.

Глава 13

Следующие несколько дней стали для меня временем тихого, почти благоговейного открытия. Открытия того, каково это – заботиться о ком-то, кто позволяет тебе это делать. Лусиан не стал вдруг открытым и разговорчивым. Его стены не рухнули в одночасье. Но в них появилась дверь, и я, кажется, нашла к ней ключ.

Каждое утро я просыпалась с мыслью о нём. О том, как он спал (или не спал) эту ночь. О том, не возобновилось ли кровотечение из порезов на руке. О том, не нужно ли ему что-то, чего он сам никогда не попросит.

Я приносила ему завтрак в библиотеку, где он теперь проводил большую часть времени, ссылаясь на неотложные дела с управляющим. Я видела, как его холодные глаза, поначалу настороженные и удивленные, постепенно смягчались при виде подноса с кофе и свежими булочками, который я ставила на край его стола.

–Тебе не обязательно это делать,– говорил он каждый раз, и каждый раз я отвечала одинаково:

–Я знаю. Но я хочу.

Я меняла повязки на его руке, и с каждым разом мои пальцы становились смелее, задерживаясь чуть дольше, чем требовалось для перевязки. Он позволял это. Не отвечал, не поощрял, но и не отстранялся. Просто сидел неподвижно, глядя на мои руки, на мои склоненные над его ладонью волосы, и в его голубых глазах загорался тот самый теплый свет, который я впервые увидела в день, когда перевязывала его рану.

Себастьян наблюдал за нами с откровенным, почти отеческим одобрением. Он находил предлоги оставить нас наедине, исчезал в самые неподходящие моменты и возвращался с невинным видом, который не обманывал никого.

–Вы творите чудеса, леди Грейсток,– сказал он мне однажды вечером, когда мы прогуливались по террасе, пока Лусиан беседовал с Гроувом в кабинете.-Я не видел его таким… Спокойным… Уже много лет.

–Он просто позволяет мне помогать,– ответила я, глядя на заходящее солнце, золотившее верхушки деревьев.-Это не чудо, это…Естественно.

–Для кого-то другого – естественно. Для Лусиана – чудо,-мягко поправил меня Себастьян.-Вы не представляете, как долго он отказывался от любой помощи, от любой близости. Он выстроил вокруг себя крепость и сидел в ней, как узник собственного производства. А вы… Вы просто вошли и сели рядом.

Я улыбнулась, но в душе шевельнулась тревога. Себастьян говорил так, словно это было что-то героическое. Но я-то знала, что моя забота – лишь малая толика того, что он заслуживает. И что за его спокойствием, за этой новой, хрупкой доверительностью, скрывается нечто, о чем он молчит. То, что заставляет его сжимать стаканы по ночам.

–Лорд Элмвуд,-я остановилась и повернулась к нему лицом. Ветер играл с моими волосами, выбившимися из прически. -Вы знаете его давно. Скажите… Что с ним на самом деле? Почему он так плохо спит? Почему у него бывают эти… Приступы отчаяния?

Себастьян замер. Его лицо, обычно открытое и насмешливое, на мгновение стало непроницаемым. Он отвел взгляд, глядя куда-то вдаль, на темнеющий лес.

–Это не мне решать, рассказывать вам или нет,-произнес он наконец тихо.-Это его тайна. Его бремя.

–Я знаю,-ответила я, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее.-Но я его жена. И если он несет бремя, я должна разделить его. Хотя бы знать, что это за бремя.

Себастьян молчал долго. Так долго, что я уже решила, что он ничего не скажет. Но потом он вздохнул – тяжело, устало, словно снимая с плеч невидимый груз.

–Это семейное, леди Грейсток,– произнес он, и его голос звучал глухо. – Прогрессирующее помешательство. Так это называют врачи. Проклятие рода Грейстоков.

Прогрессирующее помешательство – На современном языке Фатальная семейная бессонница – крайне редкое наследственное заболевание мозга. У больного постепенно исчезает способность спать, что приводит к тяжёлым нарушениям психики и работы организма. Болезнь вызывается генетической мутацией и неизбежно прогрессирует.

Я почувствовала, как земля уходит из-под ног. Я знала это. Знала из будущего, из того страшных воспоминаний, которые ещё не случились в этой жизни. Но слышать это от Себастьяна, видеть подтверждение своим самым страшным догадкам, было совсем иным.

–Что… Что это значит?-выдохнула я, хотя уже знала ответ.

–Это значит, что он не может спать. Не по-настоящему. С годами бессонница усиливается, появляются галлюцинации, спутанность сознания…-Себастьян говорил, глядя в сторону, и каждое слово падало в тишину вечера, как камень в воду.-Его отец умер так. И дед. Это передается по мужской линии, и лекарства от этого нет. Лусиан знает с юности, что его ждет. И живет с этим знанием каждый день.

Я прислонилась к каменной балюстраде, потому что ноги перестали держать. Воздух вдруг стал слишком разреженным.

–Поэтому он такой холодный? Поэтому он отталкивает всех?-прошептала я.

–Поэтому,-кивнул Себастьян, наконец поворачиваясь ко мне. В его глазах была боль – за друга, за ту несправедливость, которую тот вынужден нести.-Он считает, что не имеет права на счастье, на близость, потому что скоро перестанет быть собой. Он женился на вас, чтобы оставить наследника, а не чтобы обрести любовь. И теперь, когда вы… Когда вы проявляете к нему нежность, это его пугает. Он боится, что вы привяжетесь к человеку, который вскоре превратится в тень самого себя.

Я молчала, переваривая услышанное. Перед глазами стоял Лусиан – его усталое лицо, темные круги под глазами, его попытки оттолкнуть меня, назвать мои чувства ложными. И за всем этим – не презрение, не гордость, а отчаянная, искаженная попытка защитить меня от будущей боли.

–Есть ли надежда?-спросила я, и мой голос прозвучал удивительно твердо.-Какие-то лекарства, лечение? Врачи, которые изучают это?

Себастьян покачал головой.

–Лучшие умы Лондона и Эдинбурга бились над этим. Но ничего не вышло. Только опиум, чтобы притупить боль и ненадолго погрузить в забытье. Но это не сон. Это просто… Отсрочка. И она становится все короче.

Я кивнула, принимая эту информацию. Внутри меня, там, где только что была пустота отчаяния, начало разгораться новое пламя. Не смирения. Не печали. А решимости. Я знала то, чего не знал Себастьян. Я знала, что в будущем, откуда я пришла, эта болезнь всё ещё была неизлечима. Но я также знала, что Лусиан прожил еще три года. Три года, которые я отравила своей ненавистью. Если у меня есть эти три года сейчас, я наполню их любовью и заботой. А если есть хоть малейший шанс найти способ облегчить его страдания, продлить его жизнь, я сделаю все возможное.

–Спасибо, что сказали мне,– произнесла я, выпрямляясь.-Я обещаю, что не выдам вас. И что буду беречь это знание.

Себастьян посмотрел на меня с удивлением и уважением.

–Вы необыкновенная женщина, леди Грейсток,-сказал он тихо.-Большинство, узнав такое, искали бы способ дистанцироваться. А вы… Вы стоите здесь и смотрите так, будто готовы сражаться с самой судьбой.

–Потому что я действительно готова это сделать,-ответила я просто.-Спасибо вам за доверие, лорд Элмвуд. А теперь прошу меня извинить – мне нужно кое-что сделать.

Я оставила его на террасе и быстрым шагом направилась в дом. Не к Лусиану. Сначала – в библиотеку. Ту самую, которую он так любил. Я помнила, что видела там раздел с медицинскими трактатами. Если существуют хоть какие-то записи, хоть какие-то исследования этой болезни, они должны быть там. А если нет – я напишу письма. В Лондон, в Эдинбург, в Париж. Я найду тех, кто изучает сон и его расстройства. Я использую все связи, которые у меня есть, и создам новые.

Я не знала, найду ли я решение. Но я знала одно: я больше никогда не буду сидеть сложа руки и наблюдать, как Люсиан страдает в одиночестве. В прошлой жизни я была причиной его боли. В этой – я стану его лекарством. Или умру, пытаясь.

*****

В библиотеке горели свечи, отбрасывая теплый свет на кожаные корешки книг. Я провела пальцами по полкам, читая названия: «Трактат о человеческом естестве», «Наблюдения за меланхолией», «Исследование природы сна». Вот оно.

Я сняла с полки тяжелый том и открыла его на странице, заложенной старой засушенной веточкой лаванды. Кто-то – вероятно, сам Люсиан – уже изучал это. На полях виднелись пометки, сделанные его четким, изящным почерком. Я провела пальцем по этим строчкам, и сердце мое сжалось. Он искал ответы. Он не сдавался. Просто не находил.

–Я найду,-прошептала я в тишину библиотеки. – Я найду ответы, Лусиан. Обещаю тебе.

Я села в кресло у камина, раскрыла книгу на коленях и начала читать. За окном сгущались сумерки, свечи оплывали, но я не замечала времени. Я искала. Искала хоть какую-то зацепку, хоть малейший луч надежды в этих мрачных описаниях болезни, которая не щадила никого.

И где-то в глубине души, в том уголке, где жила память о другой жизни, я знала: время у меня есть. Не три года, как в прошлый раз, а целая вечность, если я сумею её построить. И я построю. Кирпичик за кирпичиком. День за днём. Прикосновение за прикосновением.

Дверь библиотеки тихо скрипнула. Я подняла глаза. На пороге стоял Лусиан, опираясь здоровой рукой о косяк. Он выглядел усталым, но в его глазах, когда он увидел меня с книгой в руках, мелькнуло удивление.

–Фрея? – его голос звучал хрипло.-Что ты здесь делаешь так поздно?

Я закрыла книгу, но не поставила на полку. Я встала и подошла к нему.

–Ищу кое-что, – сказала я мягко.-Ты голоден? Хочешь, я прикажу принести ужин сюда?

Он смотрел на меня, и в его взгляде боролись подозрение и что-то другое, более теплое.

–Ты не обязана заботиться обо мне, Фрея,-произнес он то, что говорил уже много раз.

–Я знаю,-ответила я, беря его под руку и ведя к креслам у камина.-Но я хочу. И, кажется, мы уже это обсуждали.

Он не сопротивлялся. Он позволил усадить себя в кресло, позволил накрыть пледом его колени, позволил позвонить в колокольчик и распорядиться об ужине. И когда я села напротив, снова открыв книгу на коленях, он спросил тихо:

–Что ты ищешь?

Я встретила его взгляд. Солгать? Сказать, что это просто праздное любопытство? Нет. Я не могла больше лгать. Даже во спасение.

–Я ищу способ тебе помочь, – сказала я прямо.-Я знаю о твоей болезни, Лусиан. Не спрашивай откуда – я просто знаю. И я не собираюсь отворачиваться или жалеть тебя. Я собираюсь искать решение. Вместе с тобой, если ты позволишь. Или одна, если ты запретишь. Но я буду искать.

Наступила тишина. Такая густая, что я слышала треск свечей и собственное сердцебиение. Он смотрел на меня, и в его глазах отражалась целая буря – шок, гнев, боль, и, наконец, что-то, похожее на слезы, которые он никогда бы не позволил себе пролить.

–Кто тебе сказал?-спросил он наконец, и голос его дрогнул.

–Это неважно,-мягко ответила я.-Важно то, что я здесь. И я не уйду.

Он долго молчал. Потом медленно протянул руку и накрыл мою ладонь, лежащую на книге, своей. Его пальцы были теплыми, чуть шершавыми, и в этом жесте не было отчаяния – только принятие.

–Ты сошла с ума,-прошептал он, и в его голосе звучало нечто похожее на восхищение.-Ты понимаешь это? Сошла с ума, если хочешь связать свою жизнь с моей, зная правду.

–Возможно,-улыбнулась я, чувствуя, как слезы защипали глаза.-Но, кажется, я в хорошей компании.

И впервые за все время, глядя на меня сквозь полумрак библиотеки, он улыбнулся в ответ. Слабо, неуверенно, но это была улыбка. Настоящая. И ради этой улыбки стоило перерыть все медицинские трактаты в мире.