Текст книги "Кошачьи язычки"

Автор книги: Мария Элизабет Штрауб

Соавторы: Мартина Боргер
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)

Он, конечно, заметил, что я делаюсь все немногословней, и сменил тактику. Спросил о моих планах на будущее, но таким тоном, который выдавал его с головой: его это совершенно не интересовало, так, small talk. Мне стало противно, и я распрощалась. Он не стал меня задерживать. Я только спросила: «Передать Додо привет?» Он иронически улыбнулся и ответил:

– Не обязательно. Я все равно с ней увижусь сегодня вечером.

Еще одна насторожившая меня фраза. Его «все равно» вовсе не означало «как всегда, слава богу, и я этому рад». Оно значило: «Она крепко сидит у меня на крючке. Она без меня и дня не проживет».

Уже в пути я рассказала Додо об этой встрече. И осторожно дала ей понять, что думаю об Ахиме. Но она только рассмеялась:

– Ты, как всегда, чертовски подозрительна, Клер. Ко всем мужчинам. Ахим меня любит, я это знаю.

Она была так счастлива, так уверена в нем и его чувствах. А он уже открыл охоту на более выгодный объект.

Додо

Она настояла, чтобы мы взяли комплекс, хотя ни мне, ни Клер не нужен пир из шести блюд; в таком шикарном кабаке на него, вероятно, уйдет несколько часов. Но попробуй поспорь, ведь это она нас пригласила! Может, просто испугалась, что жратва a la carte[34]34
  По карте, порционно (фр.).


[Закрыть] обойдется слишком дорого? В меню ведь проставлены цены, правда, Нора? Уж этому-то твой жадный Папашка тебя точно научил, а может, ты впитала жадность с молоком матери.

Amuse-gueule[35]35
  Легкая закуска (фр.).


[Закрыть] и суп мы еще кое-как одолели. Нора опять принялась пускать слюни по поводу каких-то забавных случаев из наших прошлых поездок, про которые мы с Клер давно успели позабыть, – была охота помнить всякую фигню. Удивительно, что она еще не начала строить планы на будущее, но это испытание, по всей видимости, ждет нас в последний вечер. Она ни за что на свете не откажется от наших путешествий втроем. Трогательно, не спорю, но, бог ты мой, не помрем же мы, в самом деле, если сделаем маленькую передышку.

Наверняка она задумала нечто особенное, ведь следующая поездка состоится уже в новом тысячелетии, если считать по всеобщему фальшивому календарю. Не знаю, может, во времена далекой молодости это нас действительно воодушевило бы, хотя, если честно, мы тогда вообще не представляли себе, что будем жить в двухтысячном году. Эта дата казалась такой же далекой, как эпоха какого-нибудь Карла Великого. Где мы тогда будем жить и как – счастливо, конечно, как же еще! В детстве никто не думает, что позже все может пойти наперекосяк. Что ты, как говорится, по закону Архимеда, начнешь превращаться в старуху. Спрашивается, не лучше ли помереть молодой? Люди после тридцати постепенно переходят в состояние высохших мумий, в особенности если они ко всему становятся родителями: серьезными, нудными, вечно всем недовольными. Их жизнь прошла. Интересно, моя Булочка тоже так думает?

На закуску у нас – довольно культурная беседа и утиная печень в горшочке. На вкус – нечто тошнотворное, даже не представляю, из чего они это состряпали. Обслуживает нас приторно-слащавый юноша лет двадцати, молоко на губах не обсохло, беспомощный, как щенок, а за ним строго надзирает высокомерный maître с глазами Аргуса. Меняя тарелки, официант уронил мой прибор на пол. Цербер сделал стойку и навострился к нашему столу, но я оказалась шустрее: наклонилась, подняла эту несчастную вилку и с улыбкой протянула мальчонке: «Pas de problème, monsieur».[36]36
  Никаких проблем, месье (фр.).


[Закрыть] Потому что вспомнила, как однажды нечто подобное случилось со мной. На обеде у Тидьенов, в их священной столовой. Я тогда нырнула под стол, достала упавший нож и как ни в чем не бывало вернулась к еде, но тут на меня напустилась Мамуля: «Этим ножом больше нельзя пользоваться, Доротея! Неужели мать не научила тебя этому?» Я покраснела так, как в жизни не краснела. Маленькая невоспитанная нищенка с дурными манерами.

Наш милый официант тоже покраснел как томат. Обернувшись, я проследила, как он исчез с тарелками на кухне, где его, вероятно, ждет нагоняй. Когда я снова повернулась к столу, Нора смотрела на меня со своей знаменитой покровительственной улыбкой.

– Ты чего?

– Тебе не стоило так смущать бедного мальчика.

Я взяла сигарету из пачки Клер. Спокойно, Додо, спокойно.

– Что же я такого сделала?

– Ну как тебе сказать… – Она жеманно закатила глазки. – Ты так на него смотрела… Правда, Клер? Он совсем растерялся.

Как мне хочется гавкнуть ей в ответ: не твое, дело, на кого и как я смотрю, ты мне не мать, черт побери! Моя мать, впрочем, делала замечания деликатней.

Но Норе все неймется:

– А помните стажера, который вел у нас химию? Как же его звали? Как-то интересно.

– Холефляйш, так? – Из нас троих Клер химия давалась хуже всего, выше «тройки» она не получала – самая плохая ее оценка.

– Точно! Холефляйш. – Нора опять делано засмеялась. – Такой лопоухий. Помните, у Додо от горелки вспыхнули волосы? Она заорала, и кто-то из мальчишек вылил ей на голову стакан воды? Блузка намокла, а Додо была без лифчика. У Холефляйша чуть глаза из орбит не вылезли, помните?

Что за чушь она несет! Уж не думает ли она, что я тогда специально подожгла волосы?

– И что? Что ты хочешь этим сказать?

Она взяла бутылку вина и разлила по бокалам:

– Да так, ничего. – Сама невинность! – Только то, что ты уже тогда привлекала мужчин. Я тебе просто завидую, понимаешь? Твоей силе притяжения.

Это называется фальсификация истории.

– Во-первых, – начала я, – «кто-то из мальчишек» был не «кто-то», а твой ненаглядный Пикеллотти. И я не виновата, что у него крышу снесло. А во-вторых, что это значит – ты мне завидуешь? Это что, шутка века? – Я откинулась назад и едва не задела юного официанта, который принес рыбу.

Нора, поджав губки, дождалась, пока он расставит тарелки. Никаких споров – пожалуйста! – при обслуживающем персонале. Потом взяла вилку для рыбы.

– Почему это он вдруг стал «моим»? – возразила она. – Я никогда не отвечала ему взаимностью, и тебе это прекрасно известно.

– Кстати, что с ним стало? – спросила Клер. – Он вроде бы здорово играл на фортепиано?

– Да?! Разве? – пискнула Нора. У нее проблема с куском налима, который она никак не может нацепить на вилку. Ай-ай-ай, что сказала бы Мамуля?

– Тебе лучше знать, – огрызнулась я. – Для тебя он уж точно сочинял концерты. Твой Пикеллотти.

Она посмотрела на меня каким-то странным взглядом и сказала:

– Ты ошибаешься, Додо. И зря ты этим шутишь. Я правда тебе завидовала. Часто. И во многом.

Ах вот как? Ну хорошо, раз тебе так хочется, ты у меня сейчас получишь, и плевать мне на все.

– А кто у кого увел парня! – заорала я. – Как там насчет твоей силы притяжения, а? Ты не забыла про наш выпускной? Про тот фокстрот?

Она опустила вилку с наколотым на нее ломтиком рыбы и вздохнула:

– Но это же старая история! Я думала, все уже всё забыли. И в любом случае первый танец, который я танцевала с Ахимом, был медленный вальс. У тебя что, неприятности на работе? Ты такая раздражительная…

– Фокстрот, – отчеканила я. – Спорю на что угодно. Скажи ей, Клер!

Клер пожала плечами, глядя куда-то мимо нас:

– Это что, так важно?

Тут бы Норе и заткнуться, но ее явно понесло.

– Ты проиграешь, – сказала она. – Это был медленный вальс. Я уверена. Я все прекрасно помню.

– Ну конечно. Ты все запомнила – только по-своему. Может, ты вообще не уводила у меня Ахима? Он просто упал с небес – и прямо тебе в руки.

Она вздохнула еще раз, пожалуй, слегка театрально:

– Господи! Ты же сама еще вчера сказала, что давно меня простила.

Ее нарочито мученическая мина окончательно вывела меня из себя. Опять она ухитрилась всучить мне крапленую карту! Как это на нее похоже!

– Клала я на извинения! – не поддалась я. – Сейчас речь не об извинениях. Пора выяснить правду. О тебе, обо мне и об Ахиме.

Клер отодвинула тарелку:

– Слушайте, может, вы как-нибудь попробовали бы выяснить все это между собой? С глазу на глаз?

Ну конечно, ей неохота присутствовать при скандале. И правильно, она-то здесь ни при чем.

Но Нора проигнорировала брошенный Клер спасательный круг. Вот глупая корова.

– Извини, Клер, но нам действительно необходимо выяснить все до конца. Здесь и сейчас. А правда заключается в том… – Она перевела взгляд на меня и на миг умолкла. Знаю я эти штучки. С такими вот идиотскими искусственными паузами она, наверное, привыкла разговаривать со своим муженьком. – Правда в том, что я вовсе не уводила от тебя Ахима. Он просто влюбился в меня, вот и все. Мне было очень жаль. Тебя.

Жаль. Меня. Ах, вот оно что!

– В тебя? – Не мне бояться ее взглядов. – Или в твои деньги? Или в адвокатскую контору старого Тидьена? В обустроенное гнездышко, где тепло и сытно? Ты не хуже меня знаешь, как Ахим мечтал вырваться из своей вонючей конуры! Для него были хороши любые средства!

«Даже ты», чуть не брякнула я, но придержала язык. Пока.

Некоторое время она молча ела меня глазами, а потом снова взяла свою вилку для рыбы.

– Это удар ниже пояса, – сказала она. – Тем более что на все это дело можно посмотреть и с другой стороны. И тогда, как бы ты ни противилась, тебе придется признать, что он сделал это ради меня. Ради любви ко мне. Но я тебя понимаю.

Час от часу веселее!

– Она понимает! – воскликнула я. – Щас со смеху помру! Да когда ты хоть что-нибудь понимала? Что ты вообще знаешь о жизни за пределами своего мещанского мирка? Ты только и умеешь, что заметать неприятности под ковер! Он ведь тебя этому обучил, твой лживый Папашка?

– Не смей говорить о моем отце! – Ага, ее задело. – Ты не имеешь права!

– Или вы сию секунду прекращаете, – вступила Клер, – или я немедленно ухожу.

– Ну наконец-то! – обрадовалась я. – Надоело быть ханжой, да? Вот и прекрасно! Давно пора вскрыть этот гнойник!

Нора снова уронила на стол вилку для рыбы. Выпучив глаза, она растерянно переводила взгляд с меня на Клер и обратно.

– Какой еще гнойник? – дрожащим голосом пролепетала она. – Вы, собственно, о чем?

Нора

Клер уставилась на свою рыбу, не в силах поднять на меня глаза. Зато Додо смотрит на меня в упор, и ее лицо так и пылает злобой. Но не только злобой. Триумфом. Я чувствую, как у меня внутри образовался пылающий ком, и он все растет, распухает, вот он уже добрался до горла. Я хочу сглотнуть и не могу.

– Тебя и вправду никогда не интересовало, кто отец Фионы? А то, что твой Ахим так часто наведывался в Рейнскую область? Что он тебе врал? Работа требует?

Лжешь, хочется мне закричать, но я смотрю на Клер и понимаю: это правда. Ахим и Додо. Против воли воображение рисует мне ужасные картины. Все сходится, как я раньше ни о чем не догадалась? Боже ты мой! Подошел официант, но Клер движением руки прогнала его. Я не знаю, куда девать глаза, которые изучают бокал с вином. На нем жирные следы от пальцев, но я взяла его и выпила вино до дна. Это не помогло, пылающий ком в желудке не погас, а кажется, стал еще больше. Ахим и Додо. И Клер, которая все знала. И я в стороне. Представляю, как они это обсуждали и смеялись надо мной и моей тупостью. Монстры равнодушия, бессердечные мерзавки! Я ненавижу их, ненавижу обеих, они никогда не были мне подругами! Все это – ложь, десятилетия лжи.

Я вскочила, опрокинув стул и схватила сумочку. – Я ухожу, – сказала я. – Не смейте идти за мной.

Клер

Поздно. Теперь ничего не остановить. Это как костяшки домино, заденешь одну – попадают все. Одна за другой. Милость Твоя до небес, истина Твоя до облаков.

Додо

Все-таки расплатиться она не забыла. Швырнула на стол пару купюр, прошипела что-то невнятное смущенному мэтру и потрясенному молодому официанту, сорвала пальто с вешалки и выскочила наружу. Как в подобной ситуации должна себя вести настоящая светская женщина? Клер должна знать, но она сидит как истукан, уставившись в пустоту. Какого черта! Что с ней?

– Я тоже делаю ноги, – сказала я со всем самообладанием, на какое еще была способна, и поднялась. – Что с тобой?

Она посмотрела на меня отсутствующим взглядом, потом, не говоря ни слова, встала. Может, решила наказать меня пренебрежением? Не удивлюсь, это в ее стиле.

– Извини, Клер, – пробормотала я. – Я испортила тебе вечер. Не говоря уж о Норе. Но я больше не могла терпеть, ты хоть меня пойми. Может, сегодня день правды?

Она позволила мэтру помочь ей надеть пальто, пока я совершенно самостоятельно натягивала на себя куртку.

– Что такое правда? – сухо произнесла она. – И кого она интересует? Тебе ведь было нужно совсем другое.

Я уже почти дошла до двери:

– Да? Что же, скажи на милость.

– Реванш, – сказала она, нет, не сказала, а швырнула мне это слово, как кость собаке.

Я потащилась за ней следом, и мы вышли на холод. Дверь за нами бесшумно закрылась.

– Ну вот, ты ей и отплатила, – надевая перчатки, сказала она. – И как? Полегчало тебе?

– Не то слово, – ответила я. – Но ты многого не понимаешь. Тебе незнакомы такие низменные чувства.

– Ты так думаешь? – В ее глазах появился странный блеск, как будто она сейчас заплачет. Но нет, не заплакала. Наверное, извела весь запас слез в туалете на катере. – Я многое могла бы тебе порассказать о своей мстительности, – добавила она. – И о тех, кого я погубила. – И быстрым шагом пошла прочь.

А мне-то что теперь делать? Послать ее к черту или как? Я побежала за ней, попыталась схватить ее за рукав:

– Я ничего не поняла! О чем ты говорила? Объясни!

И тут я увидела Нору. Она сидела на ступеньках через два дома, нелепо скорчившись, уткнув лицо в ладони. Если ее рвет, подумала я, господи помилуй, что за ассортимент она сейчас выдает. Тыквенный сливочный суп-пюре, утиная печенка, пара бокалов «Помероля», хлеб и масло, да еще тот злополучный кусочек налима… Ну что ж, никому не мешает хорошенько проблеваться, – все порядочные немцы за границей всегда поступают именно так.

Клер тоже увидела ее. Помедлив минуту, она двинулась к ней.

– Пошли, – сказала она. – Вставай, Нора. Мы возвращаемся в отель.

Этим «мы» она как будто оттолкнула меня и заняла сторону Норы – обиженной и несчастной. Ну и катись, предательница! Бросаешь меня здесь, на холоде? Или ждешь, что я потащусь за тобой как побитая собака?

Нора поднялась и достала из кармана пальто носовой платок.

– Оставь меня, я пойду одна. – Звучно, как в трубу, высморкалась, всхлипнула еще пару раз. – Оставьте свое сочувствие при себе.

Как вам это понравится!

– Да кто здесь тебе сочувствует? – рявкнула я. – За кого ты себя принимаешь?

Она внезапно вскочила – вылитая фурия. Подлетела ко мне, шерсть дыбом, ни дать ни взять взбешенная кошка, того и гляди вцепится в лицо.

– Закрой свою пасть! – заорала она. – Признавайся, сколько это продолжалось у тебя с Ахимом? Или еще продолжается?

– Ничего больше не продолжается, – сказала я и отпихнула ее от себя. – Все кончилось. Но если тебе интересно, это я с ним порвала, а не он со мной. Если бы это зависело от него, он бы тебя уже бросил и жил бы со мной. Бабла у него теперь и своего до фига и больше. Но только он мне до задницы. Можешь владеть им до вашей совместной блаженной кончины.

По счастью, я вовремя увидела, как она замахнулась, и ее кулак просвистел в миллиметре от моего лица. Вообще-то у нее довольно сильный удар, не зря она играла в теннис, а починка зубов за бешеные деньги – последнее, что я могу себе сейчас позволить. Но ее замах ушел в пустоту, и она опять завыла.

Меня охватила холодная злоба.

– А ну прекрати сейчас же! – Я схватила ее за плечи и затрясла так, что ее голова начала подпрыгивать, как у куклы. – Что ты вообще себе думаешь? Что в твоей жизни и дальше будет одна только сахарная вата? Ты и так все получила задаром, сразу, не успела появиться на свет! Тебе всегда доставался самый жирный кусок! А трудностей не хочешь? Ты думаешь, это конец света, если у тебя мужик загулял? А про настоящие проблемы ты что-нибудь слыхала? Нет? Так я тебе могу рассказать!

Она с трудом вырвалась от меня. Слезы у нее иссякли.

– Я не желаю больше тебя слушать, Додо, – отчетливо выговорила она. – Во всех своих несчастьях ты виновата сама. Почему Ахим переметнулся ко мне? Потому что ты бросила его одного. Ты не должна была уезжать тогда с Клер. Но тебе ведь надо таскаться по всему миру, ты без этого жить не можешь. Думаю, и с другими мужчинами ты вела себя так же, потому что слово «верность» тебе незнакомо. И для Ахима это не секрет.

Она произносила эту речь, едва не вплотную приблизившись ко мне, так, что я могла рассмотреть ее искаженную злобой рожу во всех подробностях: крупные поры, склеившиеся ресницы, жирный грим, избыток румян, размазавшаяся помада. Какая же она все-таки уродина.

– Ты, как всегда, права, – не сдержавшись, взвизгнула я. – Я тогда классно оттянулась. Особенно под конец, в амстердамской больнице. Когда из меня выскребали ребенка Ахима! Навеселилась на всю жизнь! Но ничего, я же сама во всем виновата, не правда ли?

Ее аж передернуло. Но она собралась с силами и ответила:

– Правда. Именно ты. И я здесь ни при чем.

– Ну конечно, – сказала я. – И никто ни при чем. Просто жизнь такая. Моя, во всяком случае. Благодаря твоей верной дружбе.

На какой-то миг настала тишина. Ее криво накрашенные глаза вдруг напомнили мне Шалуна фрау Йессен – ту самую придурочную таксу, я как раз проходила мимо ее дома, когда шавку хватил третий, и последний, апоплексический удар.

Улицу огласил взрыв хохота, наверное из «Эрмитажа». Нора вздрогнула, резко повернулась и убежала прочь. С нее достаточно.

Нора

Надеюсь правильно иду точно не знаю должна искать сама эта церковь вроде знакомая Ахим хотел именно меня и как это я ничего не замечала так долго не замечала интересно Папашка когда-нибудь Мамуле Додо посадили в гинекологическое кресло заставили раздвинуть ноги звон стерильных инструментов клубок кровавой слизи бросили в чашку или тогда в Голландии по-другому слава богу мне никогда а могло с Лотаром почему Клер никогда ни намеком деньги и контора конечно и его более чем скромное происхождение действительно ужасно пациенты больничной кассы Хонекера а врачи в клинике кто бы еще обеспечил его матери такой хороший уход через день а под конец ежедневно как на работу хорошая невестка а ко мне кто придет тем более в такую даль дети а что дети если только из чувства долга лучше не надо вот если от души да и в памяти остаться живой и веселой и сколько это продлится еще вопрос почему Фиона откуда такое имя похожа на него или на нее бедный ребенок ни в чем не виноват вот значит почему никогда ни одной фотографии выходит всего на пару лет моложе Мириам сводная сестра дурацкое слово что скажут дети Мириам всегда хотела чтобы у нас еще но никак не получалось я бы с радостью а может у Ахима еще где-то на стороне теоретически возможно конечно до стерилизации вот же он отель всегда отлично умела ориентироваться немедленно собрать вещи еще успею на поезд вот только куда

Клер

Меня охватило непреодолимое желание двигаться, пройтись по городу, всеми органами чувств ощутить прохладу воздуха, брусчатку мостовой, ночные шорохи и запахи – простые вещи, существующие помимо нашего участия и не имеющие ничего общего с людьми и их ненавистью, жадностью, мелочностью и страхом. Мне необходимо побыть одной, я ни с кем не хочу сейчас разговаривать, тем более обсуждать тот фарс, что разыгрался сегодня вечером. Я в нем не играла ни одной, даже самой маленькой роли. Прежде всего надо как-то отвязаться от Додо, которая сейчас проклинает этот холодный город, а заодно и весь мир. Думаю, она испытывает муки совести, – не может же она вот так небрежно зашвырнуть Нору в адскую бездну и продолжать жить как ни в чем не бывало. Но здесь уж я бессильна.

Наконец на горизонте появилась стоянка такси. Очень хорошо, сейчас посажу ее в машину. Надеюсь, она не увяжется за мной. Но она внезапно остановилась.

– Скажи-ка, Клер, – она закурила сигарету, – а что ты такое говорила? Что вроде ты кого-то там погубила?

Сразу двоих, если уж на то пошло. Первым был Старик. Нет, если я вымолвлю хоть слово, мне от нее не избавиться. Придется начать издалека, рассказать, как это произошло в первый раз, в каком ужасе я была и несколько лет вынуждена была терпеть Старика, не зная, кому открыться, к кому обратиться за помощью и поддержкой. И как через четыре кошмарных года, незадолго до моего пятнадцатого дня рождения, я придумала способ отомстить ему. Когда он в очередной раз набросился на меня, я записала эту сцену на видео, а потом стала шантажировать его кассетой – только много позже я узнала, что суд не принял бы ее в качестве доказательства. Но это и не требовалось, главное, что он воспринял угрозу серьезно, – аж трясся весь от страха – и оставил меня в покое. Наконец-то я получила над ним власть и только благодаря этому выдержала последние годы с ним и Сюзанной. А что мне оставалось делать? Смириться и притвориться, что ничего не случилось?

Я вовсе не стремилась взорвать их жизнь – меня погребло бы под осколками. Я хотела одного – бежать от них, и чем быстрей, тем лучше. Вычеркнуть их из своего существования, забыть, что они есть на свете. Мне не терпелось окончить школу и получить наконец вескую причину покинуть этот дом и уехать учиться в другой город. По идее его бы это должно было устроить – исчезла бы не дающая покоя заноза. Но, несмотря ни на что, он не захотел меня отпустить.

Вначале уговаривал поступить в университет в Гамбурге и продолжать жить у них, но я выбрала Мюнхен, потому что он был далеко. Потом пригрозил, что лишит меня ежемесячного пособия, но это меня не испугало. Тогда он сдался, но поставил условие, что в 77-м я приеду еще раз, на Рождество. Первым моим побуждением было отказаться; я уже не нуждалась в его деньгах и вполне могла заработать себе на учебу, но он подговорил Сюзанну, и та начала названивать мне в Мюнхен и умоляла приехать. Ладно, согласилась я.

Я выбралась на три дня. Поселилась у матери Додо, чтобы не ночевать под одной крышей со Стариком. Это их разозлило. Посыпались упреки: я и неблагодарная, и бесчувственная, они столько сделали для меня, а я… Два дня я терпела. А потом сорвалась. На другой день после Рождества, за традиционным рагу из оленины, сдобренным двумя бутылками красного вина, я взяла и выложила им все. Одним махом прервав поток жалоб на мое несправедливое отношение, как они это называли. Все, все я выплюнула им в лицо, а потом встала и покинула их дом. Оленина у меня в тарелке еще не остыла. Я пошла к матери Додо, собрала вещи и первым же поездом уехала в Гамбург, а оттуда в Мюнхен. Добиралась в переполненном вагоне, стоя, – сидячих мест не было.

Двадцать седьмого квартирная хозяйка позвала меня к телефону. Звонила Сюзанна. Она бормотала что-то нечленораздельное, да я и не вслушивалась. Ответа от меня она, похоже, не ждала, так что минуты через две я пожелала ей всего хорошего, повесила трубку, вернулась в свою комнату и поставила пластинку с сонатами для фортепиано Скарлатти в исполнении Христиана Захариаса. Я начала с сонаты 454, чтобы чистая и ясная музыка помогла мне забыть о Старике и его мерзостях. Я легла на пол, раскинув руки, и вслушивалась в каждый звук. На следующий день я проснулась около полудня, на полу, с раскинутыми руками. Я проспала четырнадцать часов.

Потом я часто рисовала в своем воображении сцену, которая разыгралась между ним и Сюзанной после моей речи. Представляла себе, как он изворачивается, называет меня грязной лгуньей и истеричкой, по которой плачет сумасшедший дом. А потом, не выдержав, ползает по полу и умоляет о прощении. После чего поднимается на чердак, прихватив с собой буксирный канат от своей «Ауди-100».

Сюзанну я больше не видела. На похороны не поехала – спешно легла в больницу с аппендицитом, поэтому никто не удивился, что я не прислала ни венка, ни соболезнований – ничего. Мне бы хотелось спросить Сюзанну, неужели она действительно ничего не знала, ничего не чувствовала. Неужели у нее ни разу не закралось ни одного подозрения? Быть такого не может. Одно время меня подмывало учинить ей допрос, но потом я спросила себя: зачем? Насколько я ее знаю, она ударилась бы в слезы и все равно не сказала бы ничего вразумительного.

Она тоже больше не предпринимала попыток связаться со мной, хотя продолжала каждый месяц присылать мне деньги. Наверное, радовалась, что самоубийство мужа получило более или менее пристойное официальное объяснение. Сейчас она живет в приюте и, если верить Норе, тронулась умом. Нора, конечно, не понимает, почему я ее не навещаю. Я очень надеюсь, что Сюзанна и в самом деле существует по другую сторону реальности. Если это так, значит, она сумела все забыть. Мне пока не удается.

Первое время после его смерти мне было легко и радостно. Все прошло, надо мной больше не висел этот дамоклов меч, начиналась новая жизнь. И только позже, во Флоренции, стало очевидно, что ничего не прошло.

– Клер! – настойчиво повторила Додо. – Я еще раз спрашиваю: так кого ты там погубила?

– Чепуха, – отмахнулась я. – Ты неправильно меня поняла. Вот такси, садись и поезжай в отель, будь добра. А я еще прогуляюсь.

Додо

Она просто бросила меня посреди улицы и отчалила, стуча каблуками своих шикарных туфель – цок-цок, – даже не оглянувшись. Это в ее репертуаре: облила тебя презрением с ног до головы, и до свидания. Лживая коза.

За такси придется отдать минимум двадцать марок, и это еще без чаевых, которые мне не по карману, у меня и так на все про все осталось не больше сотни, лучше сразу пройти в свой номер и повеситься в ванной. Но почему бы для начала не напиться – скажу, чтобы включили в стоимость номера. Ледяная принцесса заплатит, от нее не убудет.

Бар закрыт, сообщил портье. Я попросила вынести мне бутылку джина в фойе, может, хоть так удастся вырубиться.

Портье – тонкая душа – быстро исчез в своей каморке. Тишина, как на кладбище, – ни одной собаки рядом, хотя только половина одиннадцатого. Настроение – хуже некуда. Сижу в гордом одиночестве под пыльной пластиковой пальмой и бухаю. Одинокая женщина, каких пруд пруди в любом уголке земного шара.

Как я вообще попала сюда, черт побери? И почему жизнь проходит мимо меня, как будто ей нет до меня дела? Многое ушло и кануло в вечность. Никогда мне больше не заявиться на выпускной бал в ярко-красной мини-юбке, так, чтоб у всех глаза на лоб полезли, не пить вина из рта любимого, не слушать в счастливом изнеможении песню дрозда на рассвете – голова на горячем плече, рука на плоском животе, а мир вокруг застыл и время словно остановилось.

Она теперь ради меня и пальцем не шевельнет, эта жизнь, я точно знаю, на хрен я ей сдалась, вот когда-то – да, было дело, а теперь на сцену вышли другие. Я пока еще не такая тупая и могу взглянуть правде в глаза, а заодно и в зеркало, вон оно, нагло повисло прямо напротив меня. А что это за тетка в нем отражается? Фигура – бочка с дерьмом, наштукатуренная рожа, вся в размазанной помаде – нет, это не я! Я все-таки не такая страхолюдина, это какое-то недоразумение, я молодая и сильная, и ни одна свинья меня не запугает, я их всех втопчу в грязь, они еще у меня в ногах будут валяться. Как минимум. Мне нужна сигарета, срочно, да знаю, знаю, у меня хрипы в легких и в груди часто болит, вот паскудство, где же Клер, какого хрена ее носит черт-те где по такому собачьему холоду. И Нора.

Легка на помине. Только о ней подумала – открылся лифт, и вот она, матерь всех скорбей. В руках чемодан. Изрядно потрепана, но морально не побеждена. На меня – ноль внимания, своим упругим теннисным шагом сразу чешет к администратору. Звонит. От этого звука весь хмель с меня вмиг слетел. А вот и портье, выскочил из своей конуры. Но мне-то что делать? Встать и помахать ей ручкой? Что-нибудь сказать?

«L’ addition, s’il vous plaît, monsieur, – произносит она на своем безупречном французском Высшей народной школы для продвинутых. – Pour chambre quatre zero et quatre zero sept».[37]37
  Счет, пожалуйста, месье… за номер четыреста четыре и номер четыреста семь (фр.).


[Закрыть]

– Чего-чего?

– Эй! – заорала я через плечо. – Семь – это мой номер.

Она быстро обернулась и окатила меня взглядом ледяным, как утренний душ.

– Совершенно верно, Додо, – проскрежетала она. – Твой счет оплачиваю я. Как всегда. – И достала бумажник, битком набитый кредитными карточками, в отличие от моих, конечно, полностью платежеспособными.

– Ошибаешься. – Я постаралась вложить в свои слова как можно больше холодного презрения и почувствовала, как внутри меня зашевелился отвратительный злобный зверек. – Или ты забыла? Меня пригласила Клер.

– Ты уверена? – В ее голосе звучат гнусные торжествующие нотки.

– Стопроцентно. – Я плеснула себе слишком много джина. Пробка покатилась под кресло. – Так что, пожалуйста, не траться.

– Спроси у Клер, – бросила она. – Удивляюсь, как ты этого до сих пор не замечала. – И в очередной раз одарила меня своей фальшивой улыбкой.

Мир вдруг поплыл у меня перед глазами. Ощущение такое, будто я слишком долго каталась на карусели. Так за меня платит Нора? В каждой поездке? Все десять лет? Я живу на ее подачки? Так они обе против меня? Вот подлые гадюки! Они сплели тайный заговор! Наверняка вели бесконечные телефонные переговоры, обсуждая, брать или не брать с собой неимущую неудачницу. Да так, чтобы не обидеть ненароком. Раньше мне доставались Норины обноски, теперь пришел черед ее бабок. Милостыня для нищих. Охренеть можно!

– Я сама оплачу свой счет, черт бы его побрал! – я выкрикнула это слишком громко, думая про себя: «Интересно, из каких денег?» – И за прошлые поездки получишь с процентами! От тебя мне подарки не нужны!

Она величественно протянула портье кредитную карточку.

– Поступай как знаешь, – дернула она плечом. – Но для меня вопрос не в деньгах. Я платила за тебя по доброй воле.

По доброй воле! Вот в этом она вся. Лицемерная ханжа, тидьеновское отродье! Ее Папашка так же великодушно содрал с Ма за оформление развода аж триста марок, которые ей было не под силу выплатить сразу, только частями, а не стал начислять проценты и трубил об этом на каждом углу, дескать, смотрите все, какой я добрый. А мне что, прикажете за это Норе ноги целовать, так что ли? Ну ничего, я ей сейчас такой марш сыграю, мало не покажется, но, черт, почему это свинское кресло такое глубокое, никак из него не выберешься. Я все-таки встала и услышала, как по полу покатилась бутылка.

– Секундочку, – четко выговорила я. – Охотно верю, что тебе не терпится выкинуть со мной такой же свинский трюк, какой твой сверхщедрый Папашка выкинул с моей Ма, но только не трудись! Со мной этот номер не пройдет.

– Не понимаю, что ты бормочешь, Додо, – сказала она. – Шла бы ты лучше в номер.

Охотнее всего я сейчас дала бы ей по морде, но не доставлю портье такой радости – стать свидетелем бабьей потасовки. Хотя, черт, какое мне до него дело? Тем более что он весь ушел в созерцание своего аппарата для считывания банковских карт и старательно изображает, что лично для него на свете нет ничего увлекательнее.