Текст книги "Кошачьи язычки"

Автор книги: Мария Элизабет Штрауб

Соавторы: Мартина Боргер
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 14 страниц)

День третий

Додо

Я явилась к завтраку последней, но они ничего мне не сказали. Попробовали бы – мне и без того безумно трудно вставать в такую рань, с огромным удовольствием покемарила бы еще пару часиков. Башка раскалывается, дерьмово себя чувствую и наверняка выгляжу так же. Действительно, пора бросать курить, нужно больше спать, заниматься спортом и лучше питаться.

– Доброе утро, Додо! Как спала? – Это Нора, кто же еще. Сидит вся из себя свежая и красивая, поглядывает на сидящую напротив Клер и уплетает гигантскую порцию мюсли. С черносливом. Меня чуть не вырвало.

– Хорошо, но мало, – буркнула я, бросила ключ на стол и пошла за соком. Два стакана, больше мне пока ничего в себя не впихнуть. Надеюсь, они не начнут с ходу грузить меня болтовней, Клер неопасна, по утрам она тоже – вареная курица, но Нора – другое дело, она никого, кроме себя, не видит и не слышит, надо думать, уже вынашивает планы насчет какого-нибудь музея, – и ведь не слиняешь.

– Господи боже, – не сдержалась я, – долго еще ты будешь нас гонять?

– Почему я? – остолбенела она. – Я никуда вас не гоняла. Если вы против, только скажите…

Злоба растекалась по мне вместе с апельсиновым соком.

– Слушай, – сказала я, – до сих пор мы делали все, что ты хотела. Ты самостоятельно распланировала наше путешествие, а нам оставила только одно: кивать и произносить «да» и «аминь».

Она, конечно, уязвлена, это понятно. Но мне уже все равно. В поисках поддержки она обратила взгляд на Клер:

– Ты что, тоже так считаешь?

Клер быстро нащупала в пачке сигарету:

– По мне, так все нормально.

Вот змея. Опять я в дерьме.

Нора отложила приборы в сторону и аккуратно поднесла ко рту салфетку, как, наверное, Мамуля выучила. Я испортила ей аппетит. Но она не сдается:

– Давай все-таки уточним. Вчера мы потащились к этому китайцу только потому, что ты так захотела. Я уже не говорю про эту чертову дискотеку! Но я согласна, пусть и сегодня все будет по-твоему. Что ты предлагаешь?

Что я предлагаю? Обратно в постель, спать, а главное – подальше от нее. Но этого я, конечно, не скажу.

– Мне все равно, – пробормотала я и выудила сигарету из пачки Клер. Хотя точно знала, что от курения мне сейчас станет только хуже.

Нора сделала возмущенное лицо, став ужасно похожей на свою мать.

– Я тебя не понимаю, – сказала она. – Если тебе не нравится то, что предлагаю я, ты можешь не соглашаться. Но только объясни по возможности четко, чего ты сама хочешь.

Ни дать ни взять, заговорила старуха Тидьен. Тот же самоуверенный тон, способный довести меня до бешенства. С каким наслаждением я сейчас бросила бы ей правду в лицо, только чтобы увидеть, как с него сползет это выражение оскорбленной невинности. Да, получилась бы классная сцена! Возмездие за двадцать лет молчания, фейерверк, блистательный спектакль, мировая премьера! Но нет, Додо, держи язык за зубами, наслаждайся своим триумфом про себя, хватит с тебя и того, что ты знаешь – он твой.

– Может, нам просто пройтись? Хочешь? – Она – само понимание. – Или, может, тебе надо просто побыть одной? Я это пойму. Тебе не нужно притворяться, ты знаешь.

Ха-ха! «Ты знаешь». Я знаю больше, чем ты думаешь. Например, знаю, почему Ахим переметнулся к тебе. Из-за денег, естественно. Ну хорошо, не только из-за денег, но в первую очередь все-таки из-за них. В этом отношении ты оказалась прекрасной партией. У тебя же был Папашка, а у него – ну надо же, какое совпадение! – собственные конторы плюс умение вытрясать бабки из клиентов, в том числе из моей Ма. Он отлично знал ситуацию, что она годами откладывала гроши, чтобы накопить нужную сумму, но ничем ей не помог – с какой стати! А ты не могла замолвить за нее словечко? Или ты не видела, как она вкалывает, чтобы оплатить развод? Но для Норы Тидьен это слишком презренная тема – деньги! Ладно, не будем об этом. Но все же какова штучка! Крадет у лучшей подруги парня, а через двадцать лет тычет ей в глаза свое притворное: «Ты знаешь»!

Надо набраться выдержки, иначе весь день полетит коту под хвост. «Take it easy,[17]17
  Воспринимай это легко (англ.).


[Закрыть] Нора», – бросила я и принялась мять сигарету, пока от одного запаха табака мне не сделалось совсем плохо.

– Я не думала ничего такого, – сказала я. – Наверное, вчера слишком много выпила. Голова болит. Мне надо на свежий воздух – и все будет о’кей.

Нора

Маленькое недоразумение за завтраком – слава богу – уладилось. Я винила в нем себя – мне ведь известно, что Додо по утрам всегда такая, надо было просто оставить ее в покое. Клянусь, завтра буду вести себя иначе.

Под мягким осенним солнцем мы пошли по Минневатер. Додо взяла меня под руку, ей опять хорошо и весело, смена настроения всегда происходит у нее неожиданно. Я наслаждалась прогулкой всеми пятью чувствами. Как красиво устлали дорожку опавшие листья, как славно они шелестят под ногами! Может быть, в следующей жизни я приду на землю растением и каждую осень буду сбрасывать платье… Или стану деревом, и влюбленные пары будут вырезать на моей коре сердца со своими инициалами, а потом, когда состарятся и поседеют, опять придут ко мне и будут с тоской вспоминать весну своей любви, когда все казалось новым и сулило так много и они не знали и не хотели знать, что впереди их ждут трудности, ссоры, унижения и болезни.

Клер сегодня выглядела намного свежее и обращала гораздо больше внимания на то, что происходит вокруг. Она остановилась посмотреть на уток, которые садились на пруд, как маленькие гидросамолеты, – не помню, чтобы раньше она так интересовалась утками.

Додо принялась вслух читать путеводитель, изображая иностранный акцент. Она устроила нам настоящее маленькое представление. Она всегда умела нас рассмешить, еще в школе была кем-то вроде клоуна, а мы ловили каждое ее слово. У нее куча талантов, жалко, что ни один из них она не реализовала. Я часто думаю о том, что она могла бы стать актрисой, с ее обаянием и темпераментом она с легкостью заткнула бы за пояс саму Ирис Бербен, но ей не хватает целеустремленности и у нее плохо с дисциплиной.

Что вышло бы, если бы Ахим женился на ней, а не на мне? Жизнь, которой мы с ним живем вот уже двадцать лет, ей наверняка не понравилась бы – слишком скучно, вокруг нее все непременно должны танцевать. А как она отнеслась бы к родителям Ахима? Нет, ей ни в коем случае нельзя было знакомиться со старыми Клюге. Они никогда не смогли бы найти общий язык.

«Их зовут так же, как Хонекеров, – предупредил Ахим, когда в первый раз привел меня к себе на воскресный обед, – Марго и Эрих». Я, конечно, рассмеялась, и он подхватил мой смех, хотя понимал, что ему предстоит чертовски тяжелое испытание. Он ведь уже познакомился с моими родителями, убедился в их гостеприимстве и боялся, что разница между его и моей семьей произведет на меня впечатление шока.

Он долго откладывал встречу. Мы уже много недель были обручены (скромно отпраздновали помолвку у нас дома, в узком кругу, совершенно entre nous[18]18
  Между собой (фр.).


[Закрыть]), когда он наконец решился представить меня отцу с матерью, и то лишь потому, что Папашка начал беспокоиться и постоянно об этом спрашивал. Моих родителей удивляло, почему Ахим не торопится нас познакомить.

Сразу после окончания школы он ушел из дома и снял комнатушку в Альтоне. Дома он заниматься не мог, говорил, ему не хватало места и тишины. Но только в то воскресенье я поняла, что он имел в виду. Они жили по другую сторону Эльбы, в Вильгельсмбурге, в той части города, где я никогда раньше не бывала. Наш собственный дом – так его мать называла это маленькое нелепое строение, похожее на крольчатник. Она унаследовала его от отца, и внутри нашего дома оно уместилось бы раз пять. Участок – узкая полоска земли с парой растрепанных ягодных кустов и чучелом из старых занавесок – отпугивать птиц. Фасад цвета засохшей горчицы, хоть и только что покрашенный, темно-коричневые рамы, криво висящие на ржавых петлях. Я постаралась не подать виду, в каком я ужасе. Скажи мне тогда Ахим, что он подкидыш, я бы ему поверила. И мне бы полегчало.

И внутри оказалось не лучше. Здесь явно ничего не менялось с 50-х годов: старый камин, рассохшиеся подоконники, правда, занавески легкие, воздушные. И повсюду пластик. Зеленый и коричневый. И вязанные крючком салфетки. Марго, моя будущая свекровь, встретила нас в коридоре. Мы еще и позвонить не успели, как она распахнула дверь, и я про себя воскликнула: «О боже!»

Она уже тогда была страшно толстой, страдала одышкой и по лестнице поднималась как паровой локомотив. Она повела нас на кухню, где был накрыт стол. Она расстаралась с сервировкой: белая скатерть, бумажные салфетки, цветы, даже свечка, Ахим, конечно, ее заранее предупредил. Они оба тщательно принарядились, мой свекор in spe[19]19
  В будущем (лат.).


[Закрыть] нацепил на желтую канареечную рубашку галстук цвета красного вина. И оба жутко нервничали. Еще бы, я была завидной партией – девушка из хорошего дома, для их единственного сына – шанс, о котором можно только мечтать, путь в мир богатства, наверняка они рассуждали именно так и стремились произвести благоприятное впечатление. Но в то же время они не могли не видеть, что Ахим стесняется их и чувствует себя неловко. Марго принесла суп и села за стол, Ахим резко прошипел ей: «Фартук!» Она вздрогнула, быстро встала, сдернула с себя фартук и тут же запачкала блузку, после чего полчаса сгорала от смущения.

С самого начала за столом повисла натянутая атмосфера. Я с трудом выдавила из себя похвалу супу, свиным биточкам и плавающим в густом мучном соусе овощам. Ахим налил вина, которое мы принесли с собой. Эрих попытался прочитать этикетку и сказал: «Шианти». Ахим поправил его, перебив на полуслове. Он сидел как на горячих углях.

За тортом-мороженым они спросили, как поживают мои родители. Я ответила, что Мамуля сейчас в Аббано, лечит позвоночник, и Марго вдруг оживилась. Ахим несколько раз намекал ей, что пора сменить тему, но она снова и снова переводила разговор на свое расшатанное здоровье, на проблемы с сердцем, удушье по ночам и отечность в ногах. После двух бокалов вина она принялась жаловаться на свои женские болезни, из-за которых якобы смогла иметь только одного ребенка, хотя очень хотела еще, но во время родов что-то случилось с маткой. Она не успела перейти к подробностям, потому что Ахим резко оборвал ее и сказал, что нам пора.

Прощаясь, они предложили мне называть их просто по именам – Марго и Эрих. Я растерялась. Неужели потом они захотят, чтобы я обращалась к ним так же, как Ахим к моим родителям? Мама и папа?

Мои родители познакомились с Эрихом и Марго только на свадьбе; я их тщательно подготовила, и все-таки они были шокированы, я это видела, хотя ни Мамуля, ни Папашка ничем не выдали своего недовольства. Ни словом. Несмотря на то, что за столом Эрих из-за волнения так и не смог договорить до конца ни одной фразы, а меня по ошибке назвал Дорой – и Ахиму пришлось его поправить.

Когда начались танцы, Папашка подсел к Марго и говорил с ней около часа, ведь она не могла танцевать. Я все время держала их в поле зрения, опасаясь каких-нибудь неприятностей. Например, она потеряет сознание и упадет со стула или подавится, потому что она слишком жадно ела. Но все прошло гладко. В основном говорила она, и мне оставалось надеяться, что она не особенно мучает его подробностями своих женских болезней. На ней было фиолетовое шелковое платье с блестками, купленное специально для этого случая и конечно же недешевое, но рядом с Папашкой в смокинге она выглядела как жирная тетка из цирка.

Несмотря ни на что, я ей все-таки симпатизировала. Она была доброжелательной и совершенно беззлобной. И что примечательно, когда потом она действительно серьезно заболела и страдала от страшных болей – ее необъятное тело разрушал рак, – она никому не досаждала жалобами и переносила муки с поразительным терпением. Перед самой кончиной она только и делала, что трогательно благодарила меня за то, что я ее навещаю. Всегда радовалась моему приходу.

Другое дело – Эрих. Под конец он превратился в несносного старого зануду, вечно всем недовольного. После смерти Марго он впал в полный маразм, уверенный, что на дворе все еще 40-е. Ему казалось, что вовсю идет война, и он рубил на дрова столы и стулья. Ахиму не оставалось ничего другого, как продать крольчатник в Вильгельмсбурге и поместить Эриха в дом престарелых в Куммерфельде. Персонал его терпеть не мог, и даже наши щедрые денежные пожертвования не могли изменить положения. Власть денег не безгранична.

Надеюсь, Ахим никогда не станет таким, как его отец. Кстати сказать, пока он мне ни разу не позвонил. Если честно, я жду его звонка, специально оставила ему телефон отеля. Мне надо знать, что ему меня не хватает, что он тоскует по мне и хочет слышать мой голос, что он за меня волнуется. Он должен сказать, что я ему нужна, что он меня любит. Конечно, я и так это знаю, но мне необходимо это услышать, прямо сейчас. А не тогда, когда у него появится подходящее настроение.

Когда-нибудь я расскажу ему, что со мной произошло. Хотя очень боюсь. Не потому, что я ему не доверяю, а потому, что мое признание откроет новую фазу в нашей совместной жизни, которую мне придется легализовать. Если я открою ему правду, наша жизнь не сможет остаться прежней. Его, моя, жизнь наших детей.

Поймет ли он мое признание? Сумеет ли отнестись ко мне с сочувствием? Останется со мной? Когда-то у алтаря он обещал чтить и любить меня и в горе и в радости. Ой, что это там впереди? Кажется, повозка с лошадьми. В жизни не каталась на повозке. – Может, наймем фиакр? Проедемся вокруг пруда. Ты как, Додо? Честно?

Клер

Мы уселись в повозку и покатили вокруг озера, название которого я про себя перевела как «воды любви». Помню, в детстве, впервые прочитав историю о Тристане и Изольде, я целый день рыдала. Старик с Сюзанной думали, что я заболела, но я скорее откусила бы себе язык, чем призналась, что меня так расстроило.

Нет, не расстроило. Навело безмерную тоску. Я почувствовала, что такое на самом деле существует: великая безоглядная любовь одного человека к другому, когда жить без него невозможно. Так любили друг друга мои родители, и их совместная смерть – тому доказательство. Я знала, что и со мной это случится. Только для этого я рождена. Я была Изольдой и ждала Тристана. Моя жизнь у Сюзанны и Старика – не более чем временное недоразумение, от которого я скоро избавлюсь. Наверное, это было лучшее время моей жизни. Время невинного и тайного ожидания.

Как-то вечером, вскоре после того как мы праздновали одиннадцатый день рождения Додо, Старик затащил меня в свою спальню. Сюзанны не было дома, ушла куда-то со своими чашками и горшками. Он начал мне угрожать, пугал, что расскажет ей, какая я нехорошая девочка и какими неприличными вещами занимаюсь… В общем, типичное поведение извращенца. От страха я позволила ему делать все, чего он хотел. Пережить этот ужас мне помогли мысли о Тристане и Изольде, я представляла себе, как они мирно лежат друг подле друга возле чистых зеленых вод, окруженных весенним лесом – высокими деревьями с мягкими светлыми листьями, которые можно есть, как листья бука на берегу Пиннау, там, по дороге к спортплощадке.

Я не плакала, но чем тут гордиться? Сегодня я это понимаю. Говорят, перед смертью человек в одно мгновение заново переживает всю свою жизнь. Еще раз испытывает все чувства и ощущения. Если это и в самом деле так, значит, мне придется еще раз лежать на их супружеской кровати, и видеть желто-лиловые квадраты, и Старик опять будет зажимать мне рот, втискивая в меня свой огромный хвост. И он еще раз разорвет меня.

Додо

Разговор у нас как-то увял. Клер опять отключилась, смотрит невидящим взором на окружающий пейзаж – до нее сейчас не достучишься. Наверняка погрузилась в раздумья о своем салоне, да и о чем ей еще думать? «Она живет как будто в раковине, – жаловался мне Филипп как-то вечером, изливая душу после трех бутылок вина. Можешь ее хоть в кипяток бросать – все равно не раскроется». Я тогда так обалдела, что даже не стала ее защищать.

Кроме того, я с ним только что познакомилась. Летом 87-го, в июле, кажется, я неделю гостила у них в Мюнхене, как раз стояла дикая жара. Они жили в огромной квартире напротив Английского сада. На верхнем этаже, откуда открывался вид на весь город. Собственная квартира, конечно, прекрасно обставленная, прямо картинка из глянцевого журнала, везде цветы, окно сверкает, как зеркало, даже полотенца в ванной подобраны под цвет кафеля. В первый вечер Клер организовала в мою честь вечеринку с итальянской кухней, на которую пригласила мюнхенский культурный бомонд. Все было как в кино: прекрасно выглядевшие, дорого одетые и невообразимо культурные люди в сногсшибательной квартире. В общем, те, кому бабки некуда девать. А может, художники, не знаю, или еще какие деятели искусства. И все смотрели на Клер с обожанием, так и порхали вокруг нее, так и ворковали, ну прямо голубки, глаз с нее не сводили, особенно Давид, ее босс. Они то и дело уединялись где-нибудь в другом уголке и шушукались, как две школьницы.

Я тогда безумно завидовала Клер, прежде всего потому, что в ее жизни очевидный порядок уживался с чувствами. Она устроилась, как хотела. И ко всему прочему у нее был Филипп, с которым она счастливо жила вот уже два года. Так я думала.

После вечеринки мы с ней толком и не поговорили, так, присели на минутку, и она показала мне свои свадебные фотографии, хранившиеся в альбоме с кожаным переплетом, так сказать, память на века, чтобы внуки потом не думали, что бабушка праздновала свадьбу в свинарнике. Мда, как говорит Нора. Вот тебе и внуки…

Она тогда и в самом деле была страшно busy,[20]20
  Занята (англ.).


[Закрыть] готовила вместе с Давидом какую-то выставку и торчала на работе до поздней ночи. Но Филипп по вечерам сидел дома. Сначала он держался со мной несколько натянуто, считал себя обязанным ухаживать за мной, хотя я вовсе не чувствовала себя одинокой, у меня имелись в Мюнхене пара-тройка знакомых, еще с поступления, да и вообще мне у них нравилось – шикарная квартира, комфорт и уют. Я нашла у Клер кассету – классика, конечно, – Скарлатти. И хотя до тех пор я терпеть не могла классику, вероятно, из-за ненависти к папаше-органисту, эту кассету я гоняла в хвост и в гриву. Часами слушала ее на полной громкости, только ее, и ничего другого. Может, мне казалось, что эта музыка меня в некотором роде возвышает, и потом, эта ее холодноватая отстраненность пришлась мне тогда как нельзя более кстати. Но благовоспитанный Филипп каждый вечер приглашал меня то на ужин, то в камерный театр, то в какой-нибудь бар. Все это время мы как будто принюхивались друг к другу, стараясь друг друга понять. Мне было с ним легко – его саркастические шутки напоминали мне моего брата Хартмута. Ведь и Хартмут мог быть таким же симпатичным. То, во что он сегодня превратился, не значит, что он и на самом деле такой.

Постепенно у нас с Филиппом сложились теплые товарищеские отношения. Как мужчина он мне нравился, но он был женат на моей лучшей подруге, и сама мысль об этом была для меня табу. Не в пример некоторым я понимала, что можно, а чего нельзя.

В последний вечер мы остались дома. Сидели при свечах на их шикарной террасе на крыше, было довольно душно, он приготовил спагетти, мы пили вино, которое он привез из Тосканы, куда недавно они ездили с Клер. После третьей бутылки он заговорил о ней, сначала намеками, но потом разошелся и уже не мог остановиться. Я, конечно, пыталась его притормозить и довольно откровенно намекала, что их с Клер личная жизнь меня не интересует, но что я могла поделать. Я и сама, к слову сказать, прилично набралась. Так что я его выслушала и, не стану врать, испытала триумф. Потому что за прекрасным респектабельным фасадом бушевал полный хаос.

Хотя в чем, собственно, заключалась проблема, я так и не врубилась. Может быть, между ними что-то и произошло, но Филипп не вдавался в детали, в общем-то, он говорил скорее сдержанно. Но никаких сомнений не оставалось: в постели у них уже давно ничего не было, ничегошеньки. И он уже целых два года не знал, как ему быть. В сущности, он совершенно не знает Клер, говорил он, а с ее стороны чувствует только равнодушие и холод.

Я призналась ему, что называю ее Ледяной принцессой, в душе раскаиваясь, что предаю ее. Мне следовало бы защищать ее, а его призвать к терпению и пониманию, здесь я перед ней виновата, это верно. Или, может, надо было просто поговорить с ней, расспросить, что ее мучает, глядишь, я и сумела бы ей помочь, как она помогла мне когда-то после истории с Ахимом.

Но ничего я этого не сделала. На следующий же день я трусливо слиняла, решив, что сами разберутся, каждый сам за себя. Ту кассету я у нее стащила, но не думаю, что Клер заметила пропажу, во всяком случае ни раз – она осталась в берлинском поезде.

И года не прошло, как Филипп подал на развод и съехал с квартиры. Я в такой ситуации первым делом позвонила бы подруге и облегчила душу, причитая по телефону, но Клер у нас не такая. Только через несколько месяцев она соизволила проронить: «Филипп здесь больше не живет». Я, конечно, пыталась разузнать, что же у них произошло, но она, как всегда, меня обломала: «Мы разъехались, вот и все. А как у тебя с работой?»

В предыдущую нашу поездку Нора тоже все рвалась расспросить ее о разводе, готовая взять на себя роль жилетки, но в ответ получила только вежливую холодность. Ни слез, ни трогательных воспоминаний – ничего.

Да, теперь, как разведенной женщине, ей приходится платить больше налогов, это она отметила. Одним словом, Ледяная принцесса.

Нора

Додо поначалу и слышать не желала ни о каких лошадях, но потихоньку вошла во вкус, почувствовав себя заядлой туристкой.

После прогулки вокруг озера ей загорелось прокатиться в катере по каналу. Хорошо, согласилась я, хотя с куда большим удовольствием пошла бы в музей. Лучше так, чем терпеть упреки в том, что я все всегда решаю одна.

Кроме нас и еще пяти или шести туристов в катер сели несколько монахинь. Мы поздоровались с ними как со старыми знакомыми.

Нам выдали маленькие надувные подушки, и началась экскурсия – слава богу, без микрофона. Это просто ужас, сколько в наши дни всевозможных навязчивых звуков, они окружают нас повсюду – в магазине, на вокзале, в кафе, – и никуда от них не спрячешься.

Раньше жизнь была тише и спокойнее. Каждому занятию находилось свое время – время работать и время слушать музыку. Хотя Додо, например, всегда включала радио, даже когда делала уроки. У нее одной из первых появился плеер с наушниками – не выношу эти затычки в ушах. Или взять Даниеля – он даже спать ложится с этой штуковиной. Иногда мой собственный сын кажется мне зомби, как будто им управляет некая посторонняя сила, а не собственная воля. Даже в центре Пиннеберга стало полным-полно увеселительных заведений – закусочных, игровых залов, кабачков, супермаркетов, фитнес-центров. Школьники болтаются там наравне со взрослыми. И повсюду – музыка. Как будто люди панически боятся тишины. Той, которой в конце концов все равно не избежать.

Но что я об этом знаю? Может, там будет вовсе не тишина, действительно что-то вроде музыки сфер – бесконечно прекрасные звуки, по сравнению с которыми даже квартеты Малера – жалкая халтура. И может быть, где-нибудь там мы соединимся с теми, кого любим…

Наш катер скользил по серой воде подобно ладье Харона, мимо заколдованных садов и старинных домов с высокими фронтонами. Над нами кружили чайки, полуденное солнце согревало лица. Какая отрада видеть все это! Но глаза у меня начали слипаться, и на меня вдруг накатила смертельная усталость. Вот бы сейчас уснуть… В последнее время я все чаще чувствую изнеможение, полный упадок всех сил. Может, это один из симптомов?

Не помню, как долго я просидела в полузабытьи. Меня заставил очнуться резкий звук корабельной сирены. Мы как раз проплывали под мостом, когда мой взгляд упал на Клер, и я увидела, что она побледнела мертвенной бледностью. Что с тобой, Клер? Тебе нехорошо?

Она вскочила, спотыкаясь пошла по палубе, встала рядом с Додо у перил, наклонилась, и ее вырвало прямо за борт. Как же это, она же ничего не съела за завтраком, только кофе выпила… Может, как раз из-за голода?..

О боже! Чайки! Громко крича, они уже слетались к катеру. Решили, что Клер бросила им корм.

Клер

«Ленц-9» остался в отеле, запертый в чемодане Я надеялась обойтись без таблеток, подумаешь, пара часов, но этот катер оказался настоящей ловушкой. Мне надо на берег, срочно.

Додо

Можно подумать, она всю душу из себя выблевала, выглядит – краше в гроб кладут. Я отволокла ее в туалет, под палубу, немного отреставрировать свой фасад, а Норе строго-настрого наказала оставаться наверху. Милосердные слова утешения пусть прибережет для своего Ахима – вслух я этого, разумеется, не сказала.

В туалете оказалось так грязно, что от вони меня саму едва не вывернуло наизнанку. При других обстоятельствах Клер ни за что бы сюда не сунулась – еще, не дай бог, запачкает свое белоснежное пальто или пальчики замарает. К моему изумлению она плюхнулась прямо на пластмассовое сиденье, липкое от засохшей мочи – мужики постарались. А потом я страшно испугалась, потому что она заревела. Клер в слезах – такого я никогда не видела. И из глаз у нее посыпались вовсе не осколки льда. Из них хлынул настоящий водопад. Она не просто плакала, застенчиво и благопристойно, она выла так, что сердце разрывалось от жалости.

Я опустилась возле нее на колени – черт с ними, со шмотками, если ей все равно, мне и подавно, – обняла ее и прижала к себе, не придумав ничего лучше. Какие слова ей сказать? А Клер, та самая Клер, которая терпеть не могла, когда до нее дотрагивались, прижалась ко мне и обмякла в моих руках. Она положила голову мне на плечо, так что ее слезы стекали по моей шее, где-то рядом, то ли сбоку, то ли снизу, раздавался стук машины, я закрыла глаза и зарылась лицом в ее волосы, слегка пахнущие кокосом, и вдруг увидела нас обеих, словно в кадре фильма: мы потерпели крушение, нас двое на острове, мы вцепились друг в друга, над нами качаются на ветру пальмы, и неоткуда ждать спасения.

Она говорила совсем тихо, тусклым, каким-то жестяным голосом. – Я больше не могу, – всхлипывая, повторяла она. – Если бы я могла все тебе объяснить… Но это невозможно. Мне конец, во мне ничего не осталось, я пуста, мне нечем дышать, и сама я ничто. Я умираю, Додо.

Знакомые слова. Именно их я твердила во время той нашей поездки, после окончания школы. Раз тысячу, не меньше.

Мы с Ахимом намеревались встретиться пятнадцатого августа в Портофино, но на всякий случай договорились, что он сначала напишет мне, в Милан или, в крайнем случае, в Рим, fermo in posta, я специально отыскала в словаре это слово. В Милане письма не оказалось. Ох уж эта итальянская почта, подумала я, но ничего, наверняка получу что-то в Риме. Дважды смотавшись на почтамт возле самого крупного вокзала «Термини» и убедившись, что письма так и нет, я решила позвонить сама, прямо из будки в здании почты, но только вечером, разумеется, – международные переговоры стоили тогда бешеных денег.

Мне повезло, он был дома. – Ciao, bello, – заверещала я в трубку, когда сосед по комнате подозвал его, – осталось всего пять дней, ты рад? – Он молчал. Я обругала эту чертову телефонную связь, но тут он заговорил.

Эта будка. Я и сейчас ее помню. На металлической стене рядом с аппаратом было что-то нацарапано, и, пока я слушала Ахима и правда ледорубом ввинчивалась ко мне мозг, я снова и снова читала эту надпись. Clara, rispondimi.[21]21
  Клара, ответь (итал.).


[Закрыть] Моей латыни оказалось достаточно, чтобы перевести фразу, и я смертельно завидовала этой Кларе, от которой кто-то так ждал ответа. Меня Ахим даже не слушал. Он тарахтел минут десять без перерыва, без запятых и точек, видно, разучил монолог заранее, может, не без ее помощи.

Я повторяла только одно слово: о’кей, о’кей, о’кей. Большего ничего не могла выдавить из себя, боялась заплакать. Наконец он умолк, и между Гамбургом и Римом повисла вдруг страшная тишина. – Хорошо, ciao! – с трудом проговорила я. – Будь здоров. – И повесила трубку. Аккуратно и благовоспитанно, лучше бы и сама Клер не сделала.

Она стояла неподалеку от будки, в зале почтамта, и ждала меня, окруженная по крайней мере дюжиной без памяти влюбленных итальянцев. Она смотрела прямо на меня, пока я шла к ней, она уже знала ответ, я это видела, она предчувствовала заранее, что произойдет, даже не удивилась. Клер всегда была реалисткой. Она гораздо лучше меня знала людей и их слабости.

Она доставила меня в пансион в Джаниколо на такси. Все это она рассказала мне позже, сама я ничего не помнила, была в полной отключке. Она уложила меня в постель и взяла дело в свои руки. Три дня спустя мы уехали в Амстердам, потом с двумя пересадками, в Мюнхене и Кельне, вернулись домой. Еще через три дня все было позади. Сколько раз в те бесконечные черные часы я, рыдая и размазывая слезы, со спазмом в горле сообщала ей, что умираю? И что она мне отвечала? – Тебе это только кажется. Ты не умираешь. По крайней мере, раньше меня ты не умрешь. – Смешно? Но меня это действительно успокаивало.

Я взяла ее ледяную руку, прокашлялась и сказала: – Тебе это только кажется. Ты не умираешь. По крайней мере, раньше меня ты не умрешь.

Нора

По пути в отель мы не обменялись и парой слов. Клер выглядела, как всегда, может быть, чуть бледнее обычного.

– Это все вчерашний суп – «бихун», – сказала она. – Не волнуйся, со мной уже все в порядке. – И замолчала.

Что же они целых полчаса делали в туалете? О чем говорили? Я здесь – третий лишний, и они ясно дали мне это понять. Обе. Идут со мной рядом, но витают где-то вдали.

Я приостановилась – левую икру свело судорогой. Надо будет купить магния. Это у меня от матери, слабые мышцы. Пока играла в теннис, было еще ничего, а теперь все хуже и хуже. Но почему они меня не подождали? Идут себе вперед, рука в руке, как две маленькие девочки. Словно время вернулось на несколько десятилетий назад. Опять они проносятся мимо меня, щебеча и хихикая на ходу, а я стою и глотаю обиду. Мне приходилось бежать за ними вдогонку, запыхавшись, семенить рядом, приноравливаясь к их быстрому шагу.

– Над чем это вы смеялись?

Они обменялись взглядами и загадочно улыбнулись друг другу:

– Да так, ничего особенного.

А ведь это я первая подружилась с Додо, а Клер потом ее у меня увела. Додо совсем перестала приходить к нам с ночевкой, зато время от времени, когда позволял господин Баке, ночевала у Клер. Я догадывалась, о чем они болтали, перед тем как заснуть. Додо даже давала Клер читать свой дневник. Я дневника не вела, но попросила, чтобы мне к Рождеству подарили тетрадь для него. И Папашка преподнес мне роскошную записную книжку – в кожаной обложке, с замочком, ключ от которого я повесила на длинную цепочку и носила на шее. Они его видели, но ни одна из них ни разу не попросила меня отпереть замок.