Текст книги "Кошачьи язычки"

Автор книги: Мария Элизабет Штрауб

Соавторы: Мартина Боргер
сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 14 страниц)

Она меня услышала и смотрит на меня, ну и видок у нее, чистая утопленница, краше в гроб кладут, а на руке сверкает обручальное кольцо, и форточка хлопает на ветру, и в раме осколки стекла.

– Додо, – говорит она одними губами. – Клер…

Нора

Я помогла ей подняться и подвела к окну. Мы вместе выглянули туда, во двор, в темноте которого светится что-то белое. Пальто Клер. Меня затрясло, и я прижалась к Додо. Она обняла меня за плечи, я чувствую тепло ее тела и так благодарна ей за это. Значит, я еще здесь. Я еще жива.

Клер

…………………………….

…………………………….

Додо

Там, внизу, уже зажгли свет, наверное кто-то услышал шум удара, и вот уже собралась толпа монашенок в странных одеяниях, некоторые завернуты в одеяла, а две встали возле нее на колени, одна приложила ухо к груди Клер, а другая щупает ее лицо. Да что они делают, Клер терпеть не может, когда ее трогают, к ней нельзя приближаться, вы-идиотки-оставьте-ее-в-покое-черт-бы-вас-побрал – кричу я, но из моей глотки не вырывается ни звука, и Нора дрожит в моих руках, а одна из Христовых невест поднимает голову и смотрит на нас и осеняет себя крестным знамением. В этот миг мне приходит в голову мысль, от которой мне становится ужасающе стыдно и бесконечно легко: она оставила завещание. Я спасена.

День шестой

Нора

Каким веселым и радостным я воображала себе наше путешествие. И таким же возвращение. Я представляла себе, как мы втроем сидим в поезде, утомленные и счастливые после четырех напряженных, восхитительно проведенных дней и слишком коротких ночей, мы немного грустим, конечно, потому, что скоро нам предстоит расстаться. Вполне возможно, что сам собой возник бы разговор о будущей поездке, в новом, 2000-м году – уже только поэтому она должна стать совершенно особенной, – и мы бы строили планы, и, чтобы не огорчать их, я бы тоже приняла участие в обсуждении, хотя отлично знаю, что больше никуда не поеду.

Сейчас мы с Додо сидим друг напротив друга. Клер тоже едет с нами – в урне, о которой должна позаботиться Додо. На месте Клер у окна лежит наш ручной багаж. Прекрасной сумки Клер здесь нет, ее забрали полицейские. Понятно, там хранились все ее бумаги. И прежде всего – завещание, написанное от руки и датированное июлем 1998 года. Эта дата никому ни о чем не говорит, и никто никогда не узнает, почему именно тогда, год с лишним назад, ей пришло в голову привести в порядок свои дела.

Она просит ее кремировать, черным по белому написано в завещании. А ее прах отвезти в Тондерн, в Данию, и развеять по ветру в окрестностях городка.

– За границей? Развеять? Это невозможно, – сразу сказала я Додо.

Но она покачала головой:

– Я сделаю это. Я должна. Не бойся, никто ничего не увидит. Кроме тебя.

За последние два дня это едва ли единственный раз, когда мы заговорили друг с другом. Все остальное время мы молчали. Молча, словно оглушенные, шли по холодному городу из отеля в полицейский участок, где давали показания. Потом в похоронное бюро, которое организует кремацию и доставит прах покойной в Германию.

Все формальности Додо предоставила мне, она лишь стояла рядом, не знаю, соображала она вообще что-нибудь или нет. В том числе и то, что Клер все завещала ей, все свое имущество: галерею, собственную квартиру, машину – все. Уже три дня, как она стала богатой женщиной.

Обо мне в завещании не упоминается. Нет-нет, мне из вещей Клер ничего не нужно, мне теперь вообще ничего не нужно. Мне вполне хватило бы двух-трех слов, которые доказывали бы, что она помнила обо мне, когда писала эту бумагу. Что я занимала какое-то место в ее жизни. Но нет. Вообще, ее последняя воля составлена в исключительно деловом стиле, без эмоций, что ей свойственно. Было ей свойственно. Ни слова пояснения. И ни намека на причину ее поступка, ничего, что помогло снять подозрения с меня и Додо. Теперь нам нести эту ношу, каждой – свою долю. И не разделить ее на двоих.

Додо молча встала, куда-то исчезла, но вскоре вернулась с двумя чашками кофе в руках. Одну из них она протянула мне:

– Тебе сахара один кусочек?

– Да, спасибо, – ответила я.

Глупо, но сейчас я благодарна ей за то, что она первая начала разговор в этом траурном возвращении на родину. Она плохо выглядит – кожа вялая, вокруг рта залегли глубокие морщины, совсем как у ее матери.

Она встретила мой взгляд, и я узнала в нем ту же безнадежность, которую чувствовала сама.

– Что собираешься теперь делать? – спросила она.

Если бы она задала мне этот вопрос три дня назад, я не знала бы, что ответить. Но теперь уже не имеет значения, на что она намекает: измену Ахима или полное разрушение всех моих иллюзий. Перед лицом смерти Клер все это не важно. И перед лицом моей собственной смерти, которая приближается с каждой минутой.

– Как-нибудь попробую жить, – сказала я. – Сколько смогу.

Она осторожно попробовала кофе.

– Что, все так плохо? Я имею в виду, сколько тебе осталось…

– Точно этого никто не знает. – Я сама удивилась спокойствию, с каким это произнесла. – От двух до восьми лет, говорят. Все зависит от пациента. Но уже очень скоро мне понадобится инвалидное кресло. Так сказал Биттерлинг, ты его, наверное, помнишь.

Она кивнула, осторожно поставила чашку и закурила.

– А с Ахимом поговоришь? Расскажешь ему?

Какой неожиданный вопрос. Я надеялась, еще некоторое время мы будем держаться безобидных тем, просто болтать.

– Что именно? – поинтересовалась я. – Что мне все известно, ты это имеешь в виду? Ну, про тебя и Фиону? Я пока не знаю.

Удивительно, но только тогда я вспомнила об Ахиме. Я еще не говорила ему о смерти Клер, только позвонила в контору и попросила фрау Гельман передать, что вернусь через два дня, как и планировала. Слава богу, он был занят и не мог подойти к телефону.

– А мы с тобой? Мы еще увидимся? – Ее голос звучал сдавлено, как будто у нее в горле тоже стоял комок.

– Ну конечно. На похоронах, – ответила я. – Или как там это называется.

– Развеивание праха, – говорит она. – По ветру. Может, снег пойдет? Мне кажется, он был бы кстати. Как ты думаешь?

– Откуда мне, знать, Додо, сама подумай? И вообще мне сначала надо все… утрясти. – Я скользнула взглядом по пакету. Она тоже невольно уставилась на него.

– Не пойму, – с горечью начала, – как так вышло. Зачем она наглоталась этих таблеток? И все остальное. Почему?.. Ладно, мы с тобой виноваты, устроили скандал в ту ночь. Но ведь это не причина, чтобы… Из-за этого не прыгают с четвертого этажа. Посреди ночи.

Ей нужна моя помощь, мое прощение.

– Я понимаю не больше твоего, – сказала я. – Но думаю, несмотря на все эти годы, в действительности мы ее совсем не знали.

А про себя подумала: «А тебя я знаю? А себя? И вообще, есть на свете хоть один человек, который может сказать, что знает другого человека? Или себя?» Но ничего этого я не сказала. Кому нужны эти банальности.

В проходе возник молодой человек с двумя плотно набитыми дорожными сумками. Возле нас он остановился и указал на место Клер:

– Здесь свободно?

Я уставилась на Додо, а она на меня. Потом она заговорила и сказала именно то, что я в эту секунду думала.

– Извините, занято, – сказала она.