Текст книги "Кошачьи язычки"

Автор книги: Мария Элизабет Штрауб

Соавторы: Мартина Боргер
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц)

После концерта он предложил выпить по стаканчику, но мысль, что мы будем сидеть с ним в кабаке, среди шума и гама, была мне невыносима. Я попросила его показать мне свою квартиру. Уже не помню, откуда во мне взялась такая смелость. Я ждала, что он мне откажет, это бы меня не удивило, я бы обиделась и раз и навсегда прекратила всякие попытки сблизиться с ним. Но он согласился не раздумывая. Наверное, он все прекрасно понимал, ведь он не был наивным юношей, в нем слишком явно сквозил богатый опыт общения с женщинами.

Первый шаг сделала я. Попросила сыграть мне. Зазвучали первые такты квартета Малера… Он сидел за роялем, я подошла сзади, протянула руку и наконец тронула его затылок. Своими окоченевшими пальцами я гладила мягкие, как бархат, волоски. Сначала он не реагировал, продолжал играть, как будто ничего не происходит, и я уже испугалась, как буду выпутываться из неловкого положения, но вдруг, в середине такта, он убрал руки с клавиатуры, повернулся и взял меня на колени, его лицо было так близко от моего, что расплывалось, то я, то он задевали за клавиши, и смеялись, и снова целовались.

Позже мы перебрались на софу, и я удивлялась, как незаметно для себя утратила всякое чувство морали, я боялась одного – он не может больше находить меня привлекательной, все прошло, я на десять лет старше его жены. Я не могу дать ему ничего, кроме своего желания, и я отдала ему всю себя, до кончиков волос, я замкнула ноги вокруг его бедер, прижалась к нему так тесно, как могла, я готова была всю жизнь чувствовать его в себе.

Он точно знал, чего я хочу, что мне нравится. Когда я закричала, он положил свою ладонь мне на лицо, и я взяла его пальцы в рот, все разом, и крепко сжала их зубами.

В полпятого утра он сварил мне кофе эспрессо и вызвал такси, ночь была – глаз выколи, первый раз я ехала домой не электричкой и не на своей машине. Поездка обошлась в целое состояние, но мне было все равно. В салоне я прислонила голову к окну, закрыла глаза и отдалась мечтам. Губы еще горели от его поцелуев, болела грудь, ныли бедра, и целый день потом я чувствовала в мышцах боль, которая постоянно напоминала мне о нашей ночи.

Когда такси остановилось возле нашего дома, еще не рассвело, и я вдруг вспомнила о детях – в первый раз за последние несколько часов. Впервые я оставила их одних на целую ночь, бог знает что могло произойти в мое отсутствие, но они крепко спали, а у Даниеля все еще играло радио. Я легла в кровать голая, накрылась одеялом и совершенно успокоилась, хотя вся кожа у меня пылала, будто в жару, и я представляла себе: мои руки – руки Лотара, язык Лотара, губы Лотара.

В эту ночь, верней, уже утром, я решила, что начну с ним новую жизнь. Мысленно я уже говорила с Ахимом, прикидывала, как отнесутся к этому дети, размышляла, как это воспримет Натали. Я не испытывала угрызений совести – ни малейших. Любовь захватила меня как лавина, я не могла остановиться и ощущала себя безгрешной. И ни секунды не сомневалась, что Лотар чувствует то же, что и я. Он ведь уже давно меня любил, еще с детства, меня одну, и он оказался умнее меня, он с самого начала знал, что мы созданы друг для друга.

Мимо меня все еще тянулись змейкой монашки. Последняя, не старше двадцати лет, остановила на мне долгий серьезный взгляд, будто осуждая мои мысли. В этот момент я горячо завидовала ей, ее непоколебимой вере. Она недосягаема для искушений и сомнений, подтачивающих душу, – всего того, что я пережила. И свою жизнь, и ответственность за нее она, как и ее подруги, просто вложила в руку Господа. Что бы с ними ни случилось, они знают, что на то воля Всевышнего, и относятся к испытаниям как к проверке на стойкость. Все к лучшему, ничто не свершается без высшего умысла. А я вот не могу заставить себя верить в это, хотя считаю себя религиозной. Конечно, я верю, что Бог есть, только, я думаю, распределяя свои кары, часто бывает несправедлив.

Почему на одних удары судьбы сыплются как из мешка, а других даже неприятности минуют, и умирают они легко, без мук. Папашка, к примеру. Ну да, он еще не был таким уж старым, всего шестьдесят семь, и до последнего дня был здоров и полон жизни. Сидел себе перед телевизором, в одной руке стакан с вином, в другой – zigarillo, и хохотал над старым фильмом – «Пунш „Огненные щипцы“» с Хайнцем Рюманном, он всегда смотрел его с удовольствием, – а потом вдруг обмяк в кресле и умер. Буквально за секунду. «Был вырван из жизни», – так мы написали, извещая о его смерти. Мамуля так захотела, хотя мне слово «вырван» казалось слишком грубым, «взят» подошло бы больше. И в моей скорби меня утешало, что смерть его была легкой. И то, что Мамуля быстро ушла вслед за ним, едва ли через полгода, ну разве не трогательно? Во всяком случае, сегодня я воспринимаю это так.

А этот Гезелль был на целых два года старше Папашки, вполне преклонный возраст. Женщины живут, как известно, дольше, по статистике, кажется, на семь лет. Как часто я думаю о том, что переживу Ахима, он ведь на пять лет старше меня. Утекает и время, и силы.

Пожалуй, не пойду сегодня осматривать Иерусалемкерк, лучше направлюсь прямо в отель. Додо права, церкви наводят меланхолию. Мне нужно общество повеселее. Наверное, они меня уже дожидаются.

Клер

Она стоит перед зеркалом босая, в комбинации персикового цвета – а под ней ничего. Какая она красавица! Как сияет! Кожа еще бронзовая от загара, Греция, наверное. С кем она там была, со своим Ником? Или с тем, предыдущим? Где она только знакомится со своими мужчинами? И как это у нее получается, каждый раз заново влюбляться? Каждый раз новый мужчина, новое тело, я так не смогла бы. Но у нее есть способность просто забывать. Она умеет расслабляться, просто отключает неприятные мысли. Даже в самые тяжелые периоды она спит, как бревно. Что бы я только не отдала за то, чтобы уметь вот так обретать покой, забываться хотя бы на пару часов…

Сейчас она красит губы. Кроваво-красный цвет. Она первой из нас начала пользоваться помадой, такой коричневатой с блеском, что была тогда в моде. Ей подарили ее в аптеке Шуппенхауэра, ей повсюду что-то дарили, людям она нравилась, и я ей завидовала. Сейчас она начинает тихонько жужжать, совершенно непроизвольно. Прекрасно. Так я представляю себе колыбельную, которую родители напевают ребенку, чтобы его не мучили кошмарные сны, Эрик и Кристина, мои отец и мать, пели мне одну песню, из которой у меня в голове сохранился только обрывок мелодии, я часто пыталась вспомнить слова, но так и не смогла.

Голос у Додо низкий и мягкий и в то же время немного хриплый, и, хотя я смертельно устала, у меня сразу потеплело на душе. Если я закрою глаза, может, мне удастся вернуть то чувство защищенности, которое я испытала тогда, на одиннадцатом дне рождения Додо. Только бы она не прекращала жужжать – если она заговорит, все разрушится. А я хочу покоя, еще хотя бы минутку.

Додо

Этот кусочек шелка – моя мечта, я не могу себе такого позволить, особенно теперь. Клер ужасно щедрая, но она всегда была такой. С деньгами, я имею в виду. Ничего другого она дать не может, но и это уже немало. Теперь мне только надо дождаться удобного момента и все ей рассказать. Закрыть глаза и – вперед.

Она уснула у себя на кровати, но и во сне она выглядит бесподобно. Вот только руки… Сжаты в кулаки, как будто, даже спящая, она старается себя сдерживать.

В приглушенном свете на моем теле не видно ни прыщей, ни пятен, ни целлюлитных ямок на бедрах, и комбинация удачно скрывает живот. Надо сфотографироваться на память, никогда уже я не буду смотреться так же классно, грудь, черт бы ее побрал, начинает отвисать, а от морщин вокруг глаз не помогают уже самые дорогие кремы. И все-таки, несмотря на распутную жизнь, алкоголь и миллионы сигарет, я неплохо сохранилась. Посмотрел бы на меня мой отец. Проклятье, с какой стати мне снова думать об этом мерзком бездельнике! Много лет я о нем даже не вспоминала, а тут так и крутится в башке, трусливый подонок.

Фиона последнее время начала вякать, что жаждет познакомиться со своим дедушкой, – сдуру я рассказала ей, что он еще жив, но черта с два я стану звонить этому кобелю в Хольцминден, или где он там теперь обитает со своей третьей женой, – с Церковной мышью, как я слышала, он прожил недолго. К моменту развода с Ма этой шлюхи уже духу рядом с ним не было, чтоб ей провалиться, хотя я совсем ее не знаю.

Неужели у Клер фотоаппарат без автоспуска? У нее ведь все высший класс, а то! Хорошо, что она заснула, ни к чему ей видеть, как я тут позирую, неловко, как будто онанизмом занимаешься.

Если фотки выйдут что надо, обязательно подарю одну Нику на прощанье, увеличенную, разумеется. На Рождество, в крайнем случае, на Пасху, я уж выберу момент, чтобы сделать ему больно. Он должен получить свою долю страданий, вот уж чего я точно не перенесу – это видеть облегчение на его смазливой роже, когда я укажу ему на дверь. Конечно, он всегда знал, что надолго между нами не затянется, представляю, как он с дружками в кабаке прохаживался на мой счет, конечно, для них я дама в возрасте, хотя то один, то другой из них нет-нет да и поглядывал на меня маслеными глазками – все они кобели!

Раньше я думала, что для серьезных отношений время у меня еще есть. Позже. А потом вдруг поняла, что как-то упустила этот момент. Да и то сказать, после Ахима приличных мужиков мне не попадалось. Да и сама я тоже хороша. Все-таки психологи не всегда несут чушь, иногда они правы, и я, видимо, всю жизнь жила с подсознательным страхом, что мне попадется такое же дерьмо, как мой папаша-органист. Который бросит меня, если я решусь на серьезный шаг. Как тогда бросил Ахим.

Ну а сейчас я женщина в цвете лет. Старая, если по-немецки. И что будет, когда с Ником все кончится? Известно что: one-night-stands, короткие связи, оставляющие после себя одну горечь. Или я отброшу свои капризы и сойдусь наконец с мужчиной своих лет, который обеспечит мне финансовую состоятельность. Которого я не обязательно буду любить, но чье присутствие должна буду терпеть день и ночь. И это, конечно, проблема.

По крайней мере, у меня есть Булочка. Представить страшно, если бы ее не было! Моя жизнь просто рухнула бы, это точно. Если и существует какая-то почва, которая тебя питает, то это ребенок, и какое счастье, что у меня он есть! Ребенок меняет всю твою жизнь, действительно меняет, и вдруг выясняется, что на самом деле значение имеют вещи, о важности которых ты и не догадывалась, и ты сама не замечаешь, как становишься другим человеком. Бывает, на нее нападает неуемное веселье, она хохочет как безумная и не может остановиться, пока я, не выдержав, не шлепну ее по попе. Но уж если она чем-то огорчена, то первым делом забирается ко мне в постель, и никто, кроме меня, не способен ее утешить. Абсолютно никто. Иногда от такой безграничной любви я слопать ее готова.

Думаю, что, не будь рядом Булочки, я бы воспринимала подступающее увядание куда болезненнее. Автоматически получается, что ты видишь мир глазами своего ребенка, еще раз открываешь его для себя, и это невероятно увлекательно. Да что этот несчастный Рюкер может против моей монополии на Булочку, если задуматься? Да ничего! С одной стороны. А с другой – какого черта не придумали никакого специального пособия для матерей? О «детских», которые мне платят, лучше вообще не упоминать, видно, те, кто там, наверху, понятия не имеют, во сколько обходится ребенок. На одну еду уходит прорва деньжищ. А ведь днем ее надо с кем-то оставлять. Хорошо, если есть более-менее приличная работа, это хотя бы решает проблему, на что жить. Но если ты работаешь целый день, значит, ребенок у тебя брошен. В общем, вся эта система – дерьмо. И никто больше не выходит на баррикады…

Черт, кто-то стучит. Клер конечно же сразу проснулась. Горничная, наверное. Упорно меняет белье в конце рабочего дня. Но нет. Это Нора. Промокла до нитки, а в глазах – вся скорбь человечества. В руке коробка. «Кошачьи язычки», – говорит она. Как будто нашла Грааль.

Нора

Они так и не поняли, зачем я притащила эти «кошачьи язычки». Конечно, они давно забыли одиннадцатый день рождения Додо. Боже мой, в каком мы были восторге от картонной коробки с тремя кошками, которую фрау Шульц разрешила нам взять в постель! Помню, мне было жутко неудобно перед Клер, которая тогда только-только переехала в Пиннеберг, когда наутро Додо буквально навязала мне эту коробку. Лучше бы мы ее тогда разыграли, это было бы справедливо, но Додо торопилась во что бы то ни стало продемонстрировать Клер, что она – босс, а я – ее раб. Что она дает, а я только принимаю подачки. Она сказала, что коробка понадобится мне, чтобы хранить любовные письма Лотара. Как мне тогда хотелось выцарапать ей глаза! По дороге домой я разорвала коробку, и незаметно, кусочек за кусочком, выбросила. Впервые в жизни я мучилась ревностью. Я все на свете тогда отдала бы, лишь бы Клер никогда не переезжала из Плена в Пиннеберг.

Сегодня все это мне смешно. Так же смешно мне стало, когда в шикарной витрине старомодной кондитерской я вдруг углядела эту коробку. Там высились ярусы трюфелей, лежали серебряные подносы с имбирными палочками, красовались обернутые в фольгу сказочные фигурки, марципановые булочки, колбаски нуги с цукатами, ракушки, коричневые и белые, и посреди всего этого великолепия царили кошки. Жаль, что коробка не совсем такая, как тогда, но эффект она на меня произвела тот же, заставив почувствовать то же вожделение в пальцах и на языке. Дорогие воспоминания! Вот ты осторожно снимаешь целлофан, не в силах оторвать взгляд от кошек, вот поднимаешь крышку и кладешь ее подле себя картинкой кверху, ведь лицезрение кошек – существенная часть наслаждения. От вида ровно уложенных в коробку румяных язычков захватывает дух, и ты стоишь перед мучительным выбором – какой взять первым. В сравнении со всем этим даже вкус шоколада теряет значение, да и не о вкусе речь. А о том, чтобы снова почувствовать себя ребенком. Снова ощутить то вожделение, пробудить взаимную симпатию и разделить общую радость. А вы помните? – вот что означает эта коробка, ни больше ни меньше.

Додо купила себе белье, комбинацию, очень элегантную. Она демонстрирует ее мне, гордая, как ребенок, крутится передо мной, одновременно засовывая в рот сразу два кошачьих язычка, как будто это обыкновенные трюфели. Ее радость раздражает меня, разжигает во мне тихую злобу – за то, что не дождались меня сегодня утром, за то, что, словно сговорившись, не реагируют на мои восторги по поводу памятных воспоминаний о начале нашей дружбы. Но я и это проглочу. Я же знаю, до чего Додо обожает новые вещи.

Сама я последний раз покупала такое безбожно дорогое белье два года назад, в Вене, Клер и Додо уговорили меня, а я легко поддалась на уговоры, про себя думая об Ахиме и его faible[8]8
  Слабость (фр.).


[Закрыть] к красивому dessous.[9]9
  Белье (фр.).


[Закрыть] Меня мучили угрызения совести, и имя им было – Лотар. То, что произошло между нами, произошло по моей вине. И я пыталась с помощью этого белья получить прощение. Н-да, иногда я действительно веду себя как последняя дура.

Я купила черный кружевной комплект, какого не носила никогда, – все что угодно, только не это. Мамуля твердо верила: черное белье – это вульгарно, и во мне ее предубеждение крепко засело; от внушенного в детстве избавиться трудно.

Я так его ни разу и не надела. Приехала домой из Вены, распаковала пакет и внезапно устыдилась и своей покупки, и того, с чем я ее связывала. Спрятала от греха подальше в ящик с колготками, там он и валяется до сих пор. В тот день я твердо решила вычеркнуть Лотара из своей памяти, никогда не сравнивать его с Ахимом и жить нормальной семейной жизнью, насколько это в моих силах. Так я и сделала. И думаю, могу сказать, что мы – счастливая пара, такая же, как Мамуля с Папашкой, они по-прежнему образец для меня.

– Может, пробежимся еще разок по магазинам? – предложила мне Додо. – Тебе тоже что-нибудь подберем.

– Мне ничего не надо, – отказалась я и снова подсунула коробку Клер под нос.

Та поднялась с кровати и расправила юбку.

– Спасибо, но я не хочу, – сказала она. Это правда, она почти не ест сладкого. – И потом, что значит «ничего не надо»? Забудь ты в кои веки про свое протестантское воспитание. Вы с Ахимом вполне можете себе это позволить. К тому же это ведь и твои деньги, разве нет?

Конечно, она ничего не понимает, да и где ей понять. Мне все равно, что я, строго говоря, отдыхаю на деньги Ахима, я прекрасно знаю, что много делаю для семьи и дома, не говоря уже о работе в офисе, пусть и на половину ставки. И дело совсем не в том, что шелковое белье – непозволительное для меня расточительство. Я часто и охотно покупаю себе красивые вещи, я всегда имела эту возможность. Собственно, финансовых затруднений я не испытывала никогда: у Папашки с Мамулей деньги водились всегда. И позже, с Ахимом, мы жили хорошо, не экономили на всем, как другие молодые пары. После свадьбы мы поселились у моих родителей, они отдали нам весь второй этаж и роскошно там все обставили. Ахим, я думаю, чувствовал некоторую неловкость, но Папашка быстро навел ясность в этом вопросе. «У меня только один ребенок, – сказал он, как отрезал, – и мне доставляет радость создавать вам уют».

Тогда Ахим уже работал у Папашки за очень приличное жалованье, львиную долю которого мы откладывали, потому что нам не надо было платить за квартиру, да и за питание Мамуля не брала с нас ни пфеннига. Мы собирались за столом три раза в день внизу, в столовой, тогда мы еще держали экономку, фрау Бистерфельд, она стряпала, а частенько и прибиралась у нас наверху. Но только не в спальне, нет, этого я никогда не допускала. Иногда мне хотелось самой готовить для Ахима и быть с ним наедине весь вечер, но я не решалась огорчить родителей. Они так много для нас сделали. Через два года, когда мы купили себе дом на Линденштрассе, совсем близко от них, Папашка торжественно вручил мне конверт с чеком на две тысячи марок – «это малая часть Нориного наследства, чтобы вы не слишком экономили».

Теоретически, если бы я захотела, я могла бы скупить в дорогом бутике все белье, но речь не об этом. И если я этого не делаю, значит, мне это не нужно. Но попробуй объяснить это Клер и Додо…

Клер

Чтобы компенсировать Норе наш утренний shopping-tour без нее, после обеда мы отправились на экскурсию по ее программе. Она выбрала Бегиненхоф: «Прогуляемся немного, вон погода какая чудесная». Действительно, дождь закончился, из-за облаков выглянуло солнце, в воздухе веяло свежестью, а свет струился рассеянный, как на полотнах импрессионистов.

Минуя сторожку, мы прошли в сквер и в молчании остановились. Белые фронтоны домов с красной чешуей черепичных крыш образовывали сплошной круг, в центре которого располагалась маленькая церквушка. Вдоль фасадов, искрящихся на солнце, как снег, выстроились высокие деревья со светлыми стволами. В каком-нибудь другом столетии я могла бы жить здесь, в этом покое, среди этой тишины. Интересно, как к этому отнеслись бы Нора и Додо?

Додо первая шагнула вперед, а мы с Норой поплелись за ней через широкий двор. С каждым шагом во мне крепла уверенность, что здесь хорошее место, я это чувствовала. Время от времени легкий ветерок срывал с дерева пару листов, и они, словно танцуя, кружились в воздухе, пока не падали на траву. Вот в чем дело – в этом месте нет принуждения, нет насилия.

Нора разложила на стертой гранитной ступени одного из домов карту города, и мы тесным рядком, Додо в середине, уселись ее рассмотреть. Где-то над нами ворковал голубь. Из маленькой церкви вышли две женщины – из тех самых, лишенных возраста, в каких-то серых хламидах до пят и белых платках, покрывающих плечи, – они молча прошествовали мимо нас, держа сложенные над животом руки и скользнув по нашим лицам равнодушным взглядом, как будто нас не существует. Я трижды глубоко вдохнула и решилась:

– Кто-нибудь из вас хотел стать монашкой? Когда-нибудь?

Нора, которая как раз доставала из сумки неаппетитный коричневый банан, усмехнулась и кивнула. Додо скосила на меня глаза и сморщилась:

– Еще чего! А ты что, правда?!

Да, правда. Я хотела. Сбросить балласт. Жить в определенных границах.

– Ты – и вдруг Христова невеста? – недоуменно спросила она. – С чего это вдруг?

Стоит ли объяснять? Тем более сейчас? Но если я не сделаю этого сейчас, то не сделаю уже никогда. И во всем этом городке места лучше не найдешь, как ни ищи.

– Мне казалось, что это хорошо, – сказала я. – Жить в покое.

Нора старательно чистила свой банан, Додо царапала каблуком по мостовой. Обе внимательно слушали меня.

– Ну и потому, конечно, – я прокашлялась, – что тогда все плотское уже не играло бы никакой роли.

Додо передернула плечами, как будто ей стало холодно. Не любит она таких разговоров, я знаю. Но она промолчала – и за это спасибо. Я хотела продолжить, мне надо выговориться, хоть раз в жизни:

– И больше никто не стал бы ничего от меня требовать.

Нора разломила банан на три части и протянула мне кусок: – И сколько же тебе тогда было?

– Одиннадцать, – ответила я, не отводя глаз.

Она нахмурилась. Сейчас, ясное дело, последует еще один вопрос.

Но прежде чем Нора успела раскрыть рот, Додо нетерпеливо вскочила на ноги.

– Ты всегда была такая! – выкрикнула она, и в ее голосе прозвучала агрессия. – Как же, благородная барышня, недотрога! Не тронь меня, а то завяну! К тебе близко и подходить-то страшно, дергаешься, как будто тебя сейчас грязью перемажут! Что мы тебе – уличная шпана, да? И отстань от меня со своим гнилым бананом, Нора!

– Неправда! – мой пронзительный голос зазвенел у меня в ушах.

– Правда! – не сдавалась Додо. – Помнишь, тогда, на физкультуре? Старушка Оппенковски всего-то хотела тебя подстраховать, когда ты прыгала через козла. А ты как вдаришь ей по руке! Это ее-то, которая любила тебя больше всех! Да все учителя тебя обожали. Все на тебя молились.

Зачем она это сказала? Зачем вообще завела этот разговор? Я не желала вспоминать об учителях, но попыталась объяснить.

– Да, я не хотела, чтобы меня касались, – пробормотала я, сама понимая, как беспомощно это прозвучало. – Но только потому, что…

– Засранец проклятый! И всегда на меня! – Додо гневно затопала ногами. Ей на плечо шлепнулась лужица птичьего помета. Голубь, громко хлопая крыльями, взлетел на дерево.

Нора вздрогнула, как домохозяйка от звонка в дверь, и забыла обо мне:

– Дай высохнуть, ни в коем случае не трогай сейчас, все почистим после, в отеле.

– Надеюсь, – засопела Додо, – моя лучшая вещь. Помимо всего прочего, пятно точно останется. Ну, пошли потихоньку. У тебя есть сигарета, Клер?

Подходящий момент упущен. Опять.

Додо

Ну конечно же нам надо осмотреть и эту церковь, ведь гулять по улицам просто в свое удовольствие – расточительство, непременно нужно поставить галочку в программе, даже если в ворота вкатились три автобуса с туристами. Чего же удивляться, что всякое желание путешествовать пропадает без следа, во всяком случае, у меня точно.

Раньше я не знала развлечения лучше, чем приехать вот так куда-нибудь, где я никогда не была, дух приключений так и ударял в голову. Бог мой, как я любила вокзал в Базеле, его громадные серые залы! Впервые я попала сюда одна, когда мне было пятнадцать; дома думали, что мы с Норой гостим у ее родственников в Леррахе. Все тогда выглядело иначе, пахло иначе, звучало иначе, все казалось таким многообещающим, а я – перелетная птица с рюкзаком и в солнечных очках – с сумасшедшим интересом вглядывалась во все неизвестное, прежде всего в людей. В поезде я познакомилась с парнем из Швеции, то ли Уле, то ли Свен, а может, Йенс, не помню, он ехал в Италию, мы опустошили двухлитровую бутылку «Ламбруско», и целовались как сумасшедшие, и обо всем друг другу рассказали, я наплела ему с три короба – а он поверил! – сказала, что меня зовут Клер Баке, что я собираюсь изучать искусствоведение и ездила в Базель, чтобы побывать в известном музее. Что я сирота, и мне житья нет от приемных родителей – стоит начать врать, уже не остановишься. На Йенса, или Свена, или Уле это произвело впечатление, и он дал мне свой адрес в Стокгольме – пожалуйста, в любое время, его родители будут рады. И я, глупая гусыня, написала ему две недели спустя, потому что подумала, почему бы не съездить в Стокгольм, если там есть где приткнуться. Письмо Уле, Йенсу или Свену вернулось назад с пометкой «Адресат не найден», по-шведски, конечно. Он надул меня, как и я его. Может, на самом деле его звали Ингульфур или что-то в этом роде.

Если бы сейчас я могла вернуть свои пятнадцать лет, я села бы на поезд в Базеле и уехала бы со Свеном или Уле в Италию. Или с Йенсом – один черт! И мы бы не стали вешать друг другу лапшу на уши – потому что поняли бы, что это ни к чему, что мы созданы друг для друга. Навсегда. Мы – одного поля ягоды. С одинаковыми желаниями. Мы бы вместе старились, мой мистер Икс и я, и ему было бы плевать, как выглядят мои бедра при дневном свете.

Как тогда с Ахимом… Я на тысячу процентов была уверена, что мы останемся вместе, я даже представила его Ма, хотя до того ни с кем ее не знакомила, но Ахим – другое дело, я хотела получить ее одобрение. Хотела, чтобы она с первого взгляда поняла, что он – то, что надо, что это навсегда. Она нашла его симпатичным, и я увидела в этом хороший знак. Но во всем, что касается отношений, я всегда была ненормальной. Не умею я оставаться в глубине души холодной, как Клер, например, ничего не принимать близко к сердцу, не умею заставлять мужчин плясать под свою дудку. Я всегда ждала сказочного принца, который увез бы меня на белом коне. Пусть даже конь будет дребезжащим серым «жуком», как у Ахима, секонд-хенд с ржавой выхлопной трубой. Сегодня у него, конечно, «бенц», круче не бывает.

Мне следовало бы тогда сделать, как Нора, – хватать и бежать. Мы много об этом говорили, Ахим и я, когда сломя голову мчались, удрав от всех, сквозь туман и ночь в Гретна-Грин. На рассвете мы лежали с ним на его жалкой расшатанной кровати, с которой у него свешивались ноги, потому что она была коротка для него, в этой затхлой конуре, где он жил тогда, возле вокзала в Альтоне, мы занимались любовью целый час, пока за окнами не запел дрозд, мы с ума сошли от счастья. Я, по крайней мере. Он просунул мне руку между ног, по которым текла его сперма, а я положила голову на его горячий живот, и мы представляли себе в красках, как это – вернуться домой супружеской парой. Мне ничего не стоило окрутить его, но я не мыслила в таких категориях, замужество представлялось мне пошлостью и мещанством, демонстрировать наши отношения всему городу – фи! Такой подарок судьба припасла для Норы.

Они поженились в мае – ну, разумеется, как же иначе. Меня она благоразумно не пригласила. Правда, Клер она сказала, что будет рада видеть меня. Дураку ясно, боялась, что я и в самом деле приду и устрою дикий скандал. Клер, естественно, получила приглашение – когда в марте я приезжала к ней в Мюнхен, видела карточку у нее на письменном столе, не сверху, конечно, а где-то посреди кипы писем, но я его унюхала и вытащила посмотреть. Разумеется, отпечатано на дорогущей бумаге ручной выделки с золотой рамочкой, с оттиснутым веночком. «Элеонора и Карл-Август Тидьен имеют честь пригласить Вас на бракосочетание своей дочери Норы с господином Иоахимом Клюге, доктором юриспруденции…» и так далее и тому подобное, как в прошлом веке, притом что на дворе стоял 78-й год и мир кишел хиппи. Венчание в церкви, само собой, потом – торжество в «Кап Полонио», самой нехилой хибаре в нашей дыре.

Клер конечно же не пошла, что с ее стороны было очень любезно, накатала супервежливый отказ, оправдалась какими-то делами, она точно знала, что я никогда не прощу ей, если она туда заявится, да еще чего доброго в качестве свидетельницы.

Почему поехала я – до сих пор не знаю, в этом, наверное, проявилось что-то мазохистское. Я никому никогда об этом не рассказывала, даже Клер. Ма тоже не знала, что я сорвалась в Пиннеберг, и счастье, что никто не видел, как в вечерних сумерках я стояла возле «Капа» и наблюдала за ними через окно. Там как раз играли вальс, эти мерзкие хлыщи в жакетах цвета красного вина, и Ахим, как добропорядочный зять, танцевал с Мамулей. Я глазам своим не верила, но у него из нагрудного кармана выглядывала мерзкая вечнозеленая веточка – черт его знает, как называется этот материал, наверное, все-таки синтетика. Папашка сидел рядом с толстухой в коротких чулках, немилосердно втиснутой в блестящее лиловое платье, такое узкое, что ей явно не хватало воздуха, понятия не имею, кто такая она была, но как же он старался поддерживать с ней вежливую беседу. Нору я сначала не видела, но потом она вышла, видимо, из туалета, – в длинном белом платье, в фате и с венком. Фата – а то как же! И венок. Какой-то трясущийся старичок перехватил ее у самой двери и потащил танцевать, может, деловой партнер ее отца, во всяком случае, она позволила старикашке покрутить себя и, довольная, как слон, снова приткнулась к Ахиму. Танец еще не кончился, когда я сделала ноги, через лес обратно к вокзалу и ближайшим поездом – прочь из этого дерьмового города. Я узнала то, что хотела узнать: Ахим действительно сделал это. Как мой отец когда-то променял меня на Церковную мышь, так Ахим променял меня на Нору. В фате, с венком и с благословением Божиим. Ныне, и присно, и во веки веков.

Нора

Возле Бегиненкирхе я их сфотографировала. Конечно, сначала пришлось их уговаривать, как все нормальные туристы, они находят скучным позировать перед камерой. Японцы вокруг нас лишены подобных предубеждений, они, радостно гогоча, щелкали снимок за снимком, в конце концов, будет что предъявить дома после двух недель пребывания в Европе.

Я настойчиво просила их не упрямиться, их фото важны для меня. В наших поездках я всегда выполняю обязанности фотографа. Клер тоже берет с собой аппарат, но никогда не использует его для личных снимков, только для объектов, которые так или иначе имеют отношение к ее работе. «Мне не нужны фото, чтобы вспоминать вас», – однажды сказала она. Мне же, напротив, доставляет большое удовольствие рассматривать потом наши фотографии, с каждым годом мы все старше, новые платья, новые прически, и каждый снимок напоминает о том, что иначе я давно забыла бы.

– Ах да, Клер, – вдруг сказала Додо. – Я воспользовалась твоим фотоаппаратом в номере, так что заряди новую пленку, а то старую я вынула.

Клер приподняла брови.

– Что же ты фотографировала? – непривычно строгим голосом спросила она.