Текст книги "Кошачьи язычки"

Автор книги: Мария Элизабет Штрауб

Соавторы: Мартина Боргер
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц)

Я бы охотно помогла Додо, и деньгами в том числе, но она категорически не соглашалась. «Выкручусь как-нибудь», – скажет, как отрежет. И ведь действительно справилась. Нашла новую работу, няню для малышки, через год сняла просторную квартиру. Но тогда, два месяца спустя после рождения Фионы, она была в отчаянии. Она не плакалась, не жаловалась. Но это чувствовалось.

Тогда мне и пришла идея этих поездок. Только мы трое, и всего на пару дней. Устроить себе передышку, прежде всего для Додо. Я все организовала втайне и даже Клер поначалу ничего не сказала. Я пересилила себя и пошла к матери Додо, уговорила ее посидеть с малышкой, долго думала, куда бы нам двинуть, и остановилась на Барселоне, потому что знала, как Додо любит юг. Я забронировала отель и билеты на самолет, а потом огорошила их обеих. Что им оставалось? Только собрать чемоданы.

Клер сначала ломалась, только несколько месяцев спустя я узнала, что ей предстоял развод, да и Додо ни за что не хотела никуда ехать. Наверное, ей было неприятно, что это я ее пригласила. Уж как я ее уговаривала! И только когда Клер по моей просьбе заявила, что оплатит Додо дорогу, та дрогнула. Мы провели в Барселоне потрясающую неделю. Октябрь 89-го. Прекрасная погода, мы щеголяли в платьях с короткими рукавами. В газетах мы читали о событиях в ГДР, но все это казалось таким далеким, хотя не могло не волновать. Я вроде бы не имела отношения к этой стране, ее вообще не существовало в моем мире, в лучшем случае я воспринимала ее как некое фантомное образование, на которое политики тратят свое время, Берлин для меня лежал в каком-то безвоздушном пространстве, а Европа кончалась минным полем. И вдруг я вдохновилась идеей воссоединения со своими братьями и сестрами, и Клер с Додо тоже следили за событиями с большим интересом. Никто из нас тогда и не думал, что воссоединение и в самом деле произойдет. Потому что, хотя – видит Бог – нас упорно пичкали этим словом, до сих пор оно для нас ничего не значило. Короче, наша первая совместная поездка стала выдающейся во всех смыслах.

Потом я постаралась, чтобы они повторялись снова и снова. Годом позже мы отправились в Милан, который кишмя кишел восточными немцами; после падения стены они рассеялись по всему миру. На каждом углу я слышала саксонскую речь. Год спустя мы съездили в Лондон, потом – в Прагу, в Веймар и Иен, потом – в Амстердам. Жалко только, что наши путешествия становились все короче и неделя ужалась до четырех дней. Но мы все-таки выбирались, хотя в остальные месяцы виделись друг с другом редко, от случая к случаю.

С Клер мы, по крайней мере, регулярно перезваниваемся. Она, конечно, объявляется на Рождество и в мой день рождения. С Додо все гораздо сложней. Вечером ее невозможно застать дома. Чаще всего я попадаю на очередную няню Фионы, прошу передать, что звонила, но это ни к чему не приводит. Возможно, эти вечно недовольные девицы-неумехи просто забывают это делать. Впрочем, это не имеет никакого значения, после тридцати лет ничто не сокрушит нашу дружбу. И у Додо нет никаких причин испытывать неловкость из-за той старой истории. Почему все-таки она избегает смотреть мне в глаза?

– Додо!

– Что? – отозвалась она.

– Не хочешь чокнуться со мной? – спросила я. – Всего один раз. Я торжественно клянусь, что это будет первый и последний тост за все путешествие. – Я поднимаю бокал.

Она медлит, а потом глядит на меня в упор.

– Ну ладно, – говорит она. – Выпьем за сегодняшний вечер. Никто не против? А вообще говоря, что-то я устала. Может, двинем потихоньку?

Клер

Постель действительно свежая, абсолютно белая, мне, пожалуй, удастся поспать. Я – никакая, слишком много выпила, как, впрочем, и остальные.

Не в пример еде вино оказалось хорошее. Я тщательно его выбирала, хотела, чтобы в этот первый вечер мы пили нечто совершенно особенное. Додо все равно, она пьет все что нальют, а Нора предпочитает вина позднего урожая, самые лучшие и дорогие, как учил ее отец. Старик Тидьен, конечно, сам ничего другого в рот не брал, истинный консерватор – во всех отношениях.

В сущности, я не питала к нему неприязни, меня он никогда не доставал. «А, это малышка Баке – ну, играйте, девочки», – говаривал он. Но однажды, в разгар занятий, вдруг позвонил мне, не поставив Нору в известность. Уговаривал стать крестной матерью его первого внука, Даниеля. Нора будет тяжело переживать мой отказ, сказал он. Неужели экскурсия во Францию важней для меня, чем многолетняя дружба с его дочерью?.. Он задействовал все риторические приемы, даже предложил на три дня прервать поездку и быстренько смотаться из Франции в Гамбург и обратно, все расходы, он, разумеется, брал на себя, для Норы ему ничего не жалко. Мне едва дурно не стало, я же выдумала эту экскурсия ради отговорки. Одного слова «Пиннеберг» мне хватало, чтобы понять: я скорее умру, чем вернусь туда за чем бы то ни было. Заботу Нориного отца о счастье дочери я понимала и одобряла, но помочь ему ничем не могла.

Лишь спустя много лет, когда ни госпожи Тидьен, ни господина Тидьена уже не было в живых, я почувствовала себя в силах снова посетить пресловутое место событий. Нора прожужжала мне все уши, на сей раз – о предстоящей конфирмации Даниеля, теперь мы встречались во время наших путешествий, и я догадывалась, с каким удовольствием она познакомила бы меня и Додо со своей образцовой семьей. Что ж, теперь могу, сказала я себе, теперь я достаточно сильная. Прошедшее казалось мне далеким, даже развод уже не пугал, я пять лет в одиночку тянула галерею Давида и чувствовала себя вполне уверенно. Я тщательно подготовилась, голову себе сломала, подбирая подарки, даже придумала отговорку, чтобы не идти на мессу: ближайшая церковь находилась на Розенхоф, где все еще жила Сюзанна.

Когда я по телефону рассказала Додо о своем плане, она пришла в ярость. Она решила, что я ее предаю, но я попыталась все разумно ей объяснить. Не насторожится ли Нора, если мы будем постоянно отклонять ее приглашения? «Я еду к ней в первую очередь для того, чтобы у нее не возникло никаких подозрений. Я для нее то же, что и ты. Понимаешь, что я имею в виду?»

Додо не понимала. Ладно, ты знаешь, что делаешь, сказала она наконец. Что до нее, то у Фионы немедленно разыграется очередное воспаление среднего уха. На том мы и расстались.

Я поехала в Пиннеберг и горько пожалела об этом. Это место надо обходить стороной, как чумное.

При этом Нора приложила все усилия, чтобы мне было хорошо и я не слышала ее жалоб: непросто организовать семейное торжество за три дня, да так, чтобы красивый фасад как-нибудь не рухнул. С сыном они вечно о чем-то спорили, а дочка, эта Мириам, оказалась избалованной до предела, между собой дети тоже вечно ссорились – как кошка с собакой, а Нора поселила их в одной комнате, откуда без конца доносились крики и рев, но, наверное, это нормально для семьи, где есть дети.

Ахима я всячески избегала. Мой визит не мог его обрадовать. В понедельник утром я сидела в столовой с его старым отцом, и тут он вошел попрощаться. Мы даже не подали друг другу руки, и он сказал: «Ты – воплощенная благопристойность, Клер. Рад был повидаться». Он лгал, он боялся меня. Нора, впрочем, до самого вечера того понедельника все надеялась, что среднее ухо Фионы придет в норму и Додо появится. Она запланировала провести с нами еще два дня, и я не спешила ее разочаровывать.

Больше двадцати лет между ними двумя я находилась в положении канатоходца. Прежде чем открыть рот, приходилось десять раз подумать. Я приучила себя говорить по возможности на нейтральные темы и далеко обходить опасные зоны. И я очень рада, что сегодняшний вечер не омрачен никакими недоразумениями, хотя Додо изрядно набралась, и я побаивалась, как бы чего не вышло. Она бывает агрессивной, и тогда непросто привести ее в чувство, но все обошлось.

Только бы удалось заснуть. Или просто отключиться, чтобы в голове остались только приятные мысли. Первое время мне это удавалось с Филиппом, я обнимала его, прижимала голову к его спине и успокаивалась. Когда мне снился страшный сон и я просыпалась разбитой, он утешал меня, гладил, пока я снова не засыпала. Наша спальня была моей крепостью, твердыней, я была уверена, что уж здесь-то со мной ничего не случится. Так я когда-то думала. Как же я была близорука!

День второй

Додо

Ну конечно, я снова проснулась с тяжелой головой, обычное дело в последние два месяца. Ненавижу это состояние, из которого выбираюсь ценой большого напряжения. Сизифов труд, каждое проклятое утро – заново, и я спрашиваю себя, почему со мной это происходит – почему вот так разом все трещит по швам. И как это другие идут по жизни без проблем, все преодолевают шутя, пальцем не пошевелят, а квартира оплачена, и счета за отопление тоже, и еда в доме всегда есть. Взять хотя бы Нору. Трудно представить себе, чтобы она каждый раз заливала только жалкие десять литров, а ведь бывает, цена на бензин подскакивает за ночь. И вот стоишь на заправке, а в кармане у тебя ровно сотня, а тебе позарез надо в город, потому что ребенку требуются новые джинсы. Он растет, черт побери! Охотнее всего я осталась бы в постели, и натянула бы одеяло на лоб, и заснула бы, чтобы проснуться годика через три, и – оп-па! – у меня прибыльная работа, и домик с садиком, и богатенький парень на крючке. Он носит меня на руках, и в постели – first class, и забрасывает Фиону шикарными шмотками… Эти дешевые жестяные джинсы от «Альди» – такая дрянь, но что я могу поделать.

Итак, подъем. Чистка зубов. Душ. Нора не любит, когда опаздывают к завтраку. Она стоит на страже порядка во всех сферах жизни. Вчера вечером, после своего так называемого тоста, она опять завела эту песенку. Наши путешествия структурируют ее год, сказала она. Структурируют. Но я-то знаю, что она имела в виду совсем другое и пыталась скрыть свою сентиментальность. Она любит нас. Это то, что она чувствует, но не решается сказать. Может быть, потому, что это слово слишком святое, чтобы применять его к нам. Наверное, она бережет его для своего Ахима и детей. Мне без разницы.

Может мне кто-нибудь сказать, почему вода в этом заведении никогда не бывает по-настоящему горячей? Может быть, ее расходуют Христовы невесты, если им вообще дозволено мыться, заниматься своим телом, трогать грудь и все прочее. Или они моются как кошки. Между прочим, у Норы грудь до сих пор достойна внимания, во всяком случае, когда она появляется вечером в своей блузке. На ее месте я расстегивала бы больше пуговиц, и еще у нее прекрасная шея, и вообще она выглядит лучше, чем хотелось бы мне.

Она как-то изменилась со времени нашего последнего путешествия, внешне, я имею в виду. Стала стройнее. И ее глаза сияют еще ярче, чем раньше. Удивительно, как серые глаза могут иметь такой блеск. «Блеск – Нора», – всегда говорила Ма, а Хартмут каждый раз бормотал свое идиотское: «Что за сияние в нашей хижине!» – когда Нора приходила ко мне, и я готова была его задушить. Ма как-то позже поделилась со мной: она надеялась, что Нора заинтересует его, но эти надежды очень скоро рухнули.

Что мне – черт побери – надеть? Снова свою лучшую вещь, старый добрый кашемировый блейзер, которому уже восемь лет? Клер купила его мне в Лондоне, в «Акваскутуме» на Риджент-стрит, во время нашего первого путешествия, отстегнула больше четырехсот фунтов. И я потом еще целый год ходила с эксклюзивным пакетом из-под него – для понта. Как много забегаловок и ресторанов пережили мы с ним! Не говоря уже о катастрофах, вплоть до самой последней.

Ну почему я не могу держать язык за зубами! Снимала бы сейчас с карточки приличную зарплату и рано или поздно перешла бы в отдел Каннеманна, и уж тогда бы все заткнулись. Но нет, разумеется, Додо Шульц должна дать сдачи, когда Бодо К. Рюкер, этот тупой старый козел, обвиняет ее в ошибочных решениях в коммерческой сфере. С самой серьезной миной он лакомился практикантками, потому что взрослые женщины были не для него. При этом вся его рекламная стратегия для «Сирты» была полный отстой, это признавали все. Но конечно же прикусывали языки, если идея исходила от самого Бодо, хотя от него редко исходило что-то стоящее. А, ладно, что толку все это пережевывать, только желчью исходить. Много всего я бы выплеснула тогда на его лысую башку. Раз уж тебя выгоняют с работы, можешь закусить удила и высказать правду-матку. Но я только злобно взглянула на него и вылетела из его бюро, хлопнув дверью. Все стояли как громом пораженные, глядели как бараны, и никто не думал остановить меня, когда я собирала свои пожитки и, задрав нос, навсегда покидала В&R. Потому что я думала, что покажу ему, старому козлу. И всей его раболепной свите. То, что это я вынудила его заявить о расторжении контракта, дошло до меня только на улице. Сейчас на руках у меня квитанция на последнюю зарплату. Ни работы, ни рекомендаций, ни пособия. И никаких перспектив впереди.

Не пристать ли мне, в самом деле, к Клер? У нее, конечно, обширные связи, но при одной мысли о том, что придется ей исповедаться, мне делается плохо. Но разве у меня есть другой выход?

Нора

Как же я устала… Полежу еще пять минут, на улице еще темно. Как хорошо в теплой постели, когда закрываешь глаза, все является снова, каждое движение, каждое слово, пушистые волоски, ночь, которая слишком коротка… Откуда такая жуткая тоска? До сих пор. Через столько лет.

Клер

Сразу после пробуждения и перед тем, как начнет действовать «Ленц-9», возникает забытое чувство уверенности в том, что день будет легким. Или это потому, что я решила рассказать им всю правду?

Додо

Зал набит монашками. «Прошу прощения! Вы позволите?» И запах пота. Тьфу – дьявол!

Комната для завтраков – в подвальчике. Ненавижу – это всегда что-то вроде второсортной столовой или тюрьмы – со всеми вытекающими. Ах! И кого здесь только нет!

Клер сидит за йогуртом и апельсиновым соком и снова выглядит, как будто только что вылупилась из скорлупы: скромная блузка, длинная юбка, конечно же итальянские туфли. Я сажусь рядом с ней, так что мне не придется смотреть ей в глаза, если я, воспользовавшись отсутствием Норы, соберусь исповедаться ей в своих несчастьях.

– Ну, выспалась? – спрашиваю я бодро-весело.

– Все нормально, – говорит она. – Неужели Нора проспала? Может, нам разбудить ее?

Ее взгляд ненадолго задерживается на парочке в двух столиках от нас, несомненно американцах, моложе двадцати. Те молча уплетают за обе щеки и непрерывно щупают друг друга, даже между ног. Вокруг монахини – сколько поднятых в изумлении бровей!

– Спишь – меньше грешишь, – говорю я и сержусь на себя за банальность. – Кроме того, я хотела бы тебя кое о чем спросить. Без нее, если можно.

Так. Это начало. Если бы я только знала, почему мои дела так чертовски плохи. Безработных, в конце концов, как песка на морском берегу. Потерять работу сегодня – почти дело чести. Но с ней этого никогда не случалось, у нее всегда все шло гладко, о’кей, учеба, магистратура – дело, быть может, нервное, так что ж? Она унаследовала свою галерею, ела, как говорится, на серебре, никогда не вкалывала как проклятая, так почему же я должна стыдиться? Но все равно стыжусь. Пытаюсь сосредоточиться на круассане, никогда еще не видела, чтобы слоеное тесто было так аккуратно сложено. Норина Мамуля согласилась бы со мной. И все-таки я кожей чувствую на себе близорукий взгляд Клер, я слишком хорошо знаю этот взгляд: только синь и чуточку недоверия. Лед, в общем.

– Тебе деньги нужны? – спрашивает она.

Я готова скинуть со стола все. Вот так, одним словом, оборвать последнюю ниточку надежды – такие, как она, это умеют. Что я должна сказать, «да»? И она вытащит свою проклятую чековую книжку? А я скажу «спасибо» – и дело сделано. И она снова будет крутой и богатой, а я – неудачницей-овцой.

– С чего ты взяла? – возмущаюсь я. – С финансами у меня полный ажур.

Ну почему я не прикусила себе язык? Какого черта! Историю о том, как я сцепилась со свиньей Рюкером, можно было преподнести как высокую трагедию. Что я не могла поступить иначе, что женщине на такой работе всегда выпадает плохая карта, что она всегда существо второго сорта, а я этого не терплю. Но она со своей галереей всегда жила на другой планете – искусство, и какие-то типы, целующие ее в щечку, и всякая постмодернистская мазня стоимостью в тысячи долларов, – так что для нее все это ерунда. У нее реноме, деньги, она сама хозяйничает в своей лавочке. Она понятия не имеет о том, что приходится терпеть другим.

– Ну? – спрашивает она.

– Забудь, – говорю я и бегу к буфету, чтобы положить на половинку круассана побольше ветчины и сыра.

Когда я возвращаюсь к столу, она листает своими ухоженными руками путеводитель. Уставилась в него, как будто меня нет. Этого мне уже не вынести! Она принадлежит к тому типу женщин, которые красуются на рекламных фото или катаются по всяким семинарам для менеджеров: красивая, крутая, официальная, обдающая холодом – просто фригидная шлюшка. Она всегда дает мне почувствовать, что ей наплевать на меня. Или ей успех вскружил голову? Раньше она была другой. Это произошло неожиданно, весной, четыре года назад. Она поперлась на эту хренову конфирмацию, с которой потом сразу же смоталась. Я тоже приехала в Пиннеберг – мать хоронить. На квартиру и прочее плюнула – то-то Хартмут обрадовался. А через две недели пришло письмо из Калифорнии. Четыре слова: «Прими мои соболезнования. Клер».

Да все я понимаю. Выражать соболезнования чертовски трудно и неприятно. Всегда звучит как-то фальшиво. Но отделываться от меня общими фразами! Что это, если не равнодушие? Я решила никак не реагировать, просто выждать. Придет еще, думала я, куда она денется. Вот вернется из Штатов, спросит, как дела, пришлет цветы или что-то в этом роде. Ага, как же.

В том году Нора хотела в конце августа поехать с нами в Прагу, но Клер не могла. Ни в сентябре, ни в октябре. И мы с Норой в виде исключения решили двинуть без нее. Мои дорожные расходы она, как всегда, взяла на себя. До сих пор не знаю, как Норе это удалось, только в ноябре мы втроем встретились в Праге.

Клер прилетела самолетом. Слепому было ясно, что она меня избегает. Ну да, я опять сидела без гроша, но разве это основание? Уже в первый вечер, на Карловом мосту, когда мы пробирались через толпу туристов к себе в отель, я не выдержала. А она на голубом глазу мне отвечает, дескать, не понимаю, чего ты так нервничаешь. Да ничего она меня не забыла, боже упаси, работала весь год как безумная, моталась по всему миру. Продавать современное искусство – это тебе не штаны в конторе протирать, и бла-бла-бла и бла-бла-бла.

Я готова была броситься в драку, но тут вмешалась Нора – наша миротворица. Если мы не сохраним нашу дружбу, заливалась она, сверкая глазами, человечество может распрощаться со своими надеждами. Мы должны доверять друг другу! Каждая из нас имеет право на пару месяцев исчезнуть с горизонта. Но позволить нашей проверенной дружбе расстроиться из-за пустяка – это безумие. Когда ей нужно, она любит выражаться высокопарно. Наверное, научилась у своего Папашки.

Думаю, она специально это все затеяла, чтобы помирить нас с Клер, по крайней мере пока мы будем в Праге. Мы приземлились в баре отеля, и через час я уже сама не понимала, чего я, собственно, раскипятилась; выпивка там была что надо, к тому же дешево.

Про себя я давно уже называю Клер Ледяной принцессой, и былой непринужденности между нами больше нет. Я и теперь это замечаю. Иногда мне кажется, ей стоит безумных усилий терпеть меня эту пару дней в году. И ей это удается благодаря ее хваленой дисциплине – этому ледяному корсету, который не дает ей ни шагу сделать без оглядки, не позволяет ни радоваться, ни разозлиться по-настоящему. Депрессия для нее – непростительная ошибка, возвращение к своей природе. Иногда смотрю на нее, и мне кажется, что это не она, а ее клон с искусственными тормозами. Всегда какая-то не такая, какой должна быть.

Да и я тоже хороша. Вот интересно, что обо мне думают другие? Представляю – мужчины, алкоголь, да еще моя чертова несдержанность – букет что надо. На самом деле каждая из нас троих одурманивает себя как может. Взять хоть Нору – она же живет иллюзиями. Как же, семья – это святое. Только это и держит ее на плаву, это ее наркотик, – впрочем, дозволенный обществом и безвредный для здоровья.

Нора

Мы стали пленницами средневековой крепости со стенами шестиметровой толщины. Голое помещение, куда мы забрались, представляло собой нечто вроде комнатки в башне с узкими бойницами, забранными пуленепробиваемым стеклом, через которые далеко просматривалась плоская местность. Додо заковала себя в железные цепи и надела оковы. Запястья ободрала до крови. Клер улеглась прямо на землю и заснула. Может, умерла? А я встала у окна и любовалась пейзажем – просторным, красивым и таким умиротворяющим, чуть подернутым на горизонте синеватой дымкой, как на картинах старых мастеров. Помнится, Папашка любил рассуждать о синих далях – по воскресеньям, когда пил вино, разумеется, позднего урожая, Мамуля озабоченно смотрела на него, а меня выставляли вон, стоило ему в третий раз наполнить бокал. На следующее утро на кухне всегда стояла пустая бутылка. Лишь когда я привела в семью Ахима, вино в доме появилось и в будни, и даже Мамуля постепенно привыкла, выпивала после обеда бокал шампанского – для кровообращения, как она говорила. Советовала и мне, а то у меня шея трещит, как щебенка под ногами. Но мне нельзя, Биттерлинг категорически запретил алкоголь. Вчера я все же выпила, пришлось, иначе моментально возникли бы подозрения. Что со мной будет? Лучше сейчас об этом не думать.

Мы сидели в темнице, и, хотя я понимала, что мы никогда отсюда не выйдем, мне это было безразлично. Стоны Додо меня не трогали. Почему бы ей не встать и не выглянуть наружу, думала я. Цепи-то – из папье-маше, а кровь и содранная кожа нарисованы. Она снова разыгрывает спектакль – хочет меня напугать, она это любит, обожает заставлять меня мучиться муками совести. Еще в школе натренировалась. Однажды засунула мне в карман пальто дохлую мышь, я завизжала как резаная, и все засмеялись. Кроме Лотара.

И тут я заметила у горизонта маленькое темное облачко, оно быстро приближалось и росло, и я поняла, что это птицы, скворцы или дрозды, целая туча, и они галдели и летели прямо на меня, как у Хичкока, но, что удивительно, я не испугалась. Потом – без задержки – они пролетели через бронированное окно, и не задели стекла, и не поранились сами. Покружили надо мной – с ветром и громким хлопаньем крыльев. На некоторое время от бесчисленного множества птичьих тел потемнело, но вот они пронеслись через комнату и исчезли за противоположной каменной стеной. От изумления и счастья я остолбенела. Я чувствовала себя такой же свободной, как эти птицы. Мне захотелось поделиться этим упоительным чувством свободы с Додо. Но тут я увидела, как она, несмотря на свои цепи, пробирается к Клер и целует ее в губы. Как Принц Спящую красавицу. А Клер сомкнула руки на шее Додо и неожиданно ответила на ее поцелуй так, как сама я никогда бы не решилась.

Клер

Как это вышло – буквально только что я была так уверена в себе? Почти счастлива. Как это у меня получилось? И как опять достичь того же состояния? Дело не только в бессоннице, это у меня уже много лет. Дело в Додо, конечно. В том, как она с вымученно беззаботным видом сидит рядом и набивает утробу углеводами, жирами и кофеином. Почему она так и не задала свой вопрос? Что хотела у меня узнать?

Мне надо к себе в номер. Всего одну таблетку. Надо придумать благовидный предлог, нельзя же вот ее здесь бросить. Но мне срочно надо идти, срочно, пока не заявилась Нора. Поздно, она уже здесь. Еще на пару минут придется задержаться. Завязать беседу, казаться озабоченной и деловой. Как я это умею.

Додо

Без одной минуты десять она появляется в зале для завтраков, сверкающая чистотой и розовая, как будто целый час играла в теннис, а потом приняла контрастный душ. Сама жизнь. Смеется – не завела будильник, извиняется перед нами, посылает официанта за чистой чашкой. Мимоходом приветствует просиявших монашек, обещает пересказать нам свой сон – все одновременно.

Если уж я проспала, мне требуется добрых три часа, чтобы привести себя в норму. У Норы все по-другому, с легкостью подниматься над жизненными неурядицами – вот ее метод, и он действует блестяще. Маленький пример: если ее раздражает вонючая пепельница рядом с тарелкой, она не станет брюзжать, а просто уберет ее с глаз подальше на подоконник. Все – пепельницы нет. Для нее. Точно так же между делом снимает с моего кашемирового жакета пушинку, которая мешает не мне, а ей. И попутно что-то несет о птицах, которые якобы пролетали сквозь ее тело.

Наверное, она каждое утро чистит Ахима щеткой с головы до пят, желает ему удачного рабочего дня и с любовью спрашивает, что приготовить на ужин… Просто представить себе невозможно, чтобы она когда-нибудь проваливалась в такие черные дыры, как я. Чтобы не знала, что делать, а неприятности сыпались на нее как из худого мешка. Нет, у нее всегда все ладится. Она даже как будто не замечает, что мы сидим, и ждем, и не позволяем себе закурить, пока она за обе щеки уплетает яичницу. Смеется, тараторит и втирает нам, что каждое утро за завтраком пересказывает Ахиму свои сны.

– А он тебе? – невинным тоном спрашиваю я.

– Представь себе, – салфеткой она смахивает с уголка рта крошки яичницы, – ему никогда ничего не снится.

– Так не бывает, – возражаю я. – Всем людям снятся сны.

– А он говорит, что ему никогда не снятся, – настаивает Нора. – Папашке, кстати, тоже. Так бывает. У мужчин, мне кажется.

Мне лучше знать, но спорить с ней я не рискую. С другой стороны, может, Ахиму и правда ничего не снится и он мне врал. Я вообще готова приписать ему слишком многое.

– Ну, хорошо, – говорю я, – тебе снились птицы. – Что бы это значило?

Она хмыкает, но между бровей вдруг появляется крохотная морщинка.

– Иногда меня охватывает чувство свободы. Представляете? Не могу описать, но это так… Ну, как будто я совсем ничего не вешу. Я была… – Она замолкла, подбирая слова.

– Так что с тобой было?

Она снова смеется. У нее две несимметрично расположенные ямочки, которые раздражали меня с первого дня нашего знакомства, потому что все остальное у нее упорядоченно. Ямочка возле одного уголка рта – того, что она обтирала салфеткой, – чуть выше, чем вторая. А еще я заметила на ее лице грим. Никаких излишеств, но меня не проведешь. До сих пор она в этом не нуждалась, во всяком случае, по утрам.

– … счастлива, – закончила она.

– Во сне, – подкалываю я. – Или наяву?

– Разумеется! – выпалила она как из пистолета.

Слишком быстро выпалила, мелькнуло у меня. Или это предчувствие? Неужели до нее что-то дошло? Мне сделалось дурно. Я все спланировала совсем не так. Довольно с меня ее милостей, в последний раз терплю. Она явно что-то затевает, но ей больше не удастся разыгрывать передо мной героиню. Может, мне ее испытать? С другой стороны, а хочу ли я знать, что ей известно?

– Если желаете затеять диспут о счастье и несчастье – в добрый час, – бросает Клер и поднимается. – Встречаемся в вестибюле через четверть часа. – И, уходя, оставляет мне свою пачку сигарет. Там как раз осталась последняя.

Нора смотрит ей вслед. Все смотрят ей вслед. «Красивая юбка», – говорит Нора с набитым ртом, но тут же замирает и даже жевать перестает. Официант уже в дверях, распахивает перед Клер дверь, сгибается в поклоне. Лица ее мы не видим, но я точно знаю, какое у него сейчас выражение: любую услугу она всегда принимает с мраморной улыбкой. Ей не требуется улыбаться по-настоящему. В отличие от нас с Норой Ледяная принцесса относится к тем женщинам, перед которыми распахиваются все двери. Во всем мире. Подобная любезность со стороны таксистов, полицейских, кондукторов, продавцов, банковских служащих или официантов не настолько забавна, как может показаться, в том числе с точки зрения Норы. Держу пари, сейчас она скажет: «Мда-а».

– М-да-а, – говорит Нора, подвигает к себе корзинку с булками и берет сразу две.

«Мда…» – это Пиннеберг. «Мда…» – это фирменная тидьеновская примочка, позволяющая выразить сложный комплекс чувств одним звуком и легким щелчком пальцами. Ахим, ставший истинным Тидьеном, теперь, случись ему наткнуться на несокрушимое препятствие, говорит только: «Мда…» При мне, по крайней мере. И Норин Папашка тоже. Гарантирую, что он кормил Ма своим чертовым «мда», когда она просила у него помощи при разводе, а денег, чтобы заплатить гонорар адвокату, сразу наскрести не смогла. Она рассказала мне это в 89-м, в Кельне, когда я вернулась из Барселоны, из своей первой поездки с Норой и Клер, она нянчила Фиону и пожила со мной еще пару дней, а потом отправилась в Берлин, к Хартмуту и Мишель, очень уж ей хотелось взглянуть на дыры в Стене.

Все-таки с ней мне было невероятно хорошо. В тот раз мы никуда не спешили и хоть пообщались по-человечески. Когда Булочка засыпала, а я наконец слезала с телефона (я пыталась устроиться на работу), она садилась, укладывала ноги повыше и начинала рассказывать. Как однажды вернулась от молодого Бургдорфа, парикмахера с Банхофштрассе с лошадиным прикусом, и прямо перед охотничьим домиком, где мы тогда жили, увидела «фольксваген» с открытым багажником, а на сиденье рядом с водителем – Мариту Бетхер, которая уже пару недель обучалась у моего отца игре на органе. Совершенно невзрачная, вспоминала Ма, настоящая Церковная мышь. Ма тогда ничего такого не подумала, но Церковная мышь сидела в нашем «фольксвагене». Ма остановилась и спросила, как успехи в учебе, как и полагалось законной жене пиннебергского органиста при встрече с ученицей мужа. Церковная мышь отвечала вполне пристойно, продолжала Ма, сказала, что счастлива попасть к такому внимательному педагогу. А потом из дома вышел отец, он нес два чемодана, которые положил в «фольксваген», и сказал Ма: «Я не могу по-другому, Альмут». И больше ничего. Сел рядом с Церковной мышью, завел машину и пропал навсегда. Ни разу не побеспокоился о детях, ни разу не прислал ни пфеннига. Слинял с концами. Десять лет мать не могла переступить через свою гордость, чтобы начать его искать. Только в 71-м напала на его след и подала заявление на развод в напрасной надежде выколотить из него хоть немного бабла.

Не знаю, видела ли она его еще хоть раз, но на ее месте я бы обязательно с ним встретилась, хотя бы для того, чтобы плюнуть в лицо этому мерзавцу. Кроме того, мне было бы просто любопытно. Но он не шел ни на какие контакты: ни звонка, ни письма – ничего. Ответил через адвоката, который и разъяснил нам его финансовое положение, оказавшееся настолько жалким, что нечего было и думать вытрясти из него хоть пару пиастров. Ма следовало бы предъявить иск, в крайнем случае потребовать наложить арест на его имущество или что-нибудь в этом духе. Уж как только я ни уговаривала ее, но она осталась непреклонна. Снять с него последнюю рубашку – да как же можно. Я бы на ее месте дошла до высших инстанций, этот говнюк так просто от меня бы не отделался. А вот поди ж ты, когда Ма предложила нам с Хартмутом съездить к нему, я отказалась. Струсила, должно быть. Не хотела испытывать на прочность свою ненависть. Он стал бы ныть и канючить, выпрашивая прощение. Этого мне еще не хватало.