Текст книги "Кошачьи язычки"

Автор книги: Мария Элизабет Штрауб

Соавторы: Мартина Боргер
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)

– Растет, – заявила она, бросив быстрый взгляд вверх. – Нарисуй мысленно немецкую «2» и сама увидишь. А вы бы полетели на Луну, если бы вам дали такую возможность?

– Зачем? – пожала плечами я. – Насладиться видами? Все, что оттуда можно увидеть, это De lange Muur. Стоит, как ты думаешь?

– Во-первых, ты сама захотела пойти к этому китайцу, – ответила она. – А во-вторых, моя милая Додо, оттуда охватить взглядом весь космос. – Ей следовало бы стать училкой.

– А как там насчет приливов и отливов? – не сдержалась я.

– Ах, перестань, пожалуйста, – не поддалась на уловку она и вдруг икнула. – Пардон. – Она быстро похлопала ладонью по губам. – Мы же договорились, что идем с тобой. Так что брось, пожалуйста, свои хитрости. Почему бы нам и в самом деле не попрыгать? Ты как, Клер?

– Конечно, – согласилась Клер, не отрывая взгляда от луны. Любой другой на ее месте давно бы навернулся на этой дурацкой мостовой на таких высоченных каблуках.

Мы причалили к диско-клубу рядом с вокзалом. Злачное местечко, в основном заполненное туристами – молодящимися, вроде нас. В Кельне, хоть убей, я ни за что не поперлась бы в такое заведение – это полный отстой, но здесь мне все равно. Музыка как раз для меня: не медленная фигня, а энергичный хард-рок – как раз то, что нужно. Мне надо набеситься, наскакаться под музыку, измотать свое тело до полной потери сил – только так я смогу все забыть.

Нора и Клер, разумеется, не одобряют такого поведения. Уселись, как прикованные, в баре, покрепче вцепившись в свои стаканы, – ну и ладно. В конце концов, один раз потерпят, таскалась же я с ними по их замшелым храмам!

Разумеется, все мужики, как по команде, пялили глаза на Клер, но она ни одного не удостоила ни взглядом, ни улыбкой. Ледяная принцесса сидела, как замороженная, – на лице ноль эмоций. Здесь, среди этих пролетариев, она, наверное, ощущала себя инородным телом и тряслась от страха – еще пригласят чего доброго! А то и – о ужас! – прикоснутся!

Иногда она меня все-таки безумно раздражает. Ну неужели эта женщина не может хотя бы раз позволить себе получить удовольствие, расслабиться? Что заставляет ее в любой жизненной ситуации изображать из себя совершенство? Есть ли на свете хотя бы один человек, который сейчас думает о ней, которому ее не хватает? Сомневаюсь. Женщина, которой можно только восхищаться, на которую можно только молиться – такие не очень-то удобны для обыденной жизни. В конце концов и Филипп это заметил. А, плевать! Они все равно не испортят мне кайф своим кислым видом! Оторвусь по полной и рухну без сил – теперь меня надолго не хватает.

Нора

Музыка такая громкая, что у меня заложило уши. Додо тут же исчезла на танцплощадке, откуда выныривала только для того, чтобы опрокинуть очередную порцию джин-тоника, – кажется, она проделала эту операцию уже по крайней мере четыре раза, – но выглядела вполне трезвой, наверное, алкоголь моментально выходит из нее вместе с потом. Я еще не совсем отошла от китайского вина и заставляла себя сдерживаться, но во всем отказывать себе не собиралась. Только не в этой поездке.

Мы с Клер сидели у барной стойки и смотрели на Додо. На мой взгляд, она ведет себя чересчур экзальтированно, хотя, может быть, мне недостает как раз того, чего у нее в избытке. Я спросила у Клер, не хочет ли она потанцевать, в конце концов, что со мной сделается, если я на минуточку останусь одна. Но она лишь покачала головой, вглядываясь в беснующуюся толпу. Мне вдруг подумалось, что она нездорова, может быть, что-то с желудком, ей бы сейчас в постель, и лучше всего грелку. Но она, как всегда, отказалась от помощи. Я не знаю более дисциплинированного человека, чем она. Подумать только, сейчас она терпит весь этот ад лишь ради Додо. Я сама охотнее всего вернулась бы в отель и легла спать, пристроив ноги повыше, но идти одной, в это время, в такой темноте…

– Пардон.

Я наклонилась в сторону, пропуская малосимпатичного субъекта, который подошел к бару. Брюнет, похож на уроженца Северной Африки, по моим прикидкам, как минимум на десять лет моложе меня. Он повернулся ко мне и бесцеремонно на меня вылупился: золотая цепь на шее, рубаха с кричащим узором, распахнутая до самого пупка и открывающая волосатую грудь. Из-за шума я не расслышала, что он сказал, но это определенно касалось меня. Он втиснулся между Клер и мною и подошел так близко, что мне в нос ударил острый запах пота.

– You like to dance?[13]13
  Потанцуем? (англ.).


[Закрыть]

Справа у него не хватало верхнего зуба, да и в остальном рот производил удручающее впечатление – крайне запущенный, и я сразу вспомнила Лотара: с такой челюстью работы ему хватило бы на целый месяц.

– No, thank you, – ответила я и выдавила из себя вежливую улыбку: не приведи бог еще подумает, что я что-то имею против иностранцев, хотя весь его вид мне в высшей степени неприятен. И сбежать ведь некуда: за спиной – стойка бара, по сторонам – плотная людская толпа.

Он не понял. Взял из моей руки стакан, поставил на стойку, схватил меня за руку… Я инстинктивно выдернула ее и еще раз повторила: «No!» – громко и отчетливо. И еще раз: «No!» Слово, понятное в любом уголке земного шара.

Он сделал какое-то короткое, стремительное движение и вдруг прижался ко мне бедрами, отвратительно ухмыляясь в лицо:

– Deutsch, hä? Tourist, hä? – И снова сжал пальцами мою руку.

У меня перехватило дыхание. От ужаса я заледенела. Откуда мне знать, на что способен подобный тип? Клер, которую щербатый приставала почти от меня загородил, откинулась на стойку и самозабвенно наблюдала за танцующими. Она что, не видит, что мне нужна помощь? Подруга она мне или нет? Тип просунул ногу мне между коленей. Я вырвалась и ударила его по пальцам, хлестко и сильно. Он ошеломленно отшатнулся и агрессивно оскалился. Неужели собирается дать сдачи? Но тут же по его лицу расплылась омерзительная ухмылка, обнажив дырку на месте недостающего зуба. Он похлопал себя по причинному месту, нагло и недвусмысленно. А потом громко и отчетливо произнес: «Ficki-ficki?»

В моем сознании тут же всплыли картинки, виденные давным-давно; порнографические сцены во всех подробностях: половые органы, снятые крупным планом, сплетенные друг с другом в экстазе тела, жесткий секс…

Два года назад, летом, Ахим уехал на две недели на юридический конгресс на Тенерифе, а Даниель с классом путешествовал на байдарках по Франции, и у меня наконец появилось время привести дом в порядок – видит бог, необходимость в этом назрела. Начала я с чердака. Мне помогала Мириам, мы скоблили и скребли, получая истинное наслаждение от наведения чистоты. Потом я отправилась в гараж, где поднакопилось изрядно хлама. Ахим все собирался там убраться, но каждый раз ему что-то мешало. Слава богу, Мириам была в школе. Я начала сортировать разбросанные инструменты и обнаружила черный пластиковый пакет без надписи, втиснутый между чемоданчиком с дрелью и машинкой для стрижки газонов. В пакете оказалось с дюжину глянцевых порнографических журналов, которые вряд ли купишь в газетном киоске, даже у Беате Узе, чьи каталоги мы втихомолку рассматривали с Додо, когда нам было по четырнадцать. Додо таскала их у Хартмута, а тот, в свою очередь, у своего дружка. Так говорила Додо.

Очнувшись от ужаса, я поставила пакет на место, выбежала из гаража, захлопнула дверь и заперла ее за собой, потом пошла в сад и стала выискивать сорняки. Мне хотелось рвать их с корнем, как будто это помогло бы мне привести мысли в порядок. Меня прямо трясло, и в сексуальном плане тоже, чего греха таить, и это меня особенно ужасало, но тогда у меня Лотар еще не шел из головы, я неслась с потоком, и потому подобные вещи действовали на меня с ужасающей силой. Лишь с большим трудом я заставила себя задуматься над главным вопросом: а чей же это пакет?

Первой мелькнула мысль – Даниель. Ему тогда исполнилось пятнадцать, а в этом возрасте все мальчики интересуются такими темами. Но я понимала, что журналов слишком много, а ведь они дорого стоят. Он не смог бы купить их на свои карманные деньги, ему и так едва хватало на какие-то прибамбасы к компьютеру и диски с играми. С другой стороны, он мог взять журналы у какого-нибудь приятеля, откуда мне знать, как другие родители смотрят на подобные вещи. Это мне кажется диким, что мой сын станет смотреть такую гадость.

Может, это покойный отец Ахима? Он часто бывал у нас, особенно в последние месяцы перед тем, как его хватил удар. Но он был старик, и все, что его еще занимало в жизни, – это еда, проблемы пищеварения да потеря его крольчатника. Чтобы он тайком рассматривал порнографические журналы? Невероятно! И еще более невероятно, чтобы он привез их к нам и спрятал у нас в гараже. К концу он совсем одряхлел, я ухаживала за ним, как за малым ребенком. Его вылазки в гараж ни за что не прошли бы мимо моего внимания.

Гости? Рабочие? Друзья детей? Кто-то чужой, использовавший наш гараж под тайник? Напрасно я ломала голову. Ни одного удовлетворительного объяснения так и не нашлось.

Наконец, осталась последняя возможность. Ахим. Но об этом я даже думать не хотела. Чтобы мой собственный муж прятал порнографические журналы – эта мысль была для меня совершенно невыносимой. Потому что это означало бы, что Ахим неудовлетворен. Сексуально. Что у него есть фантазии и желания, которыми он не хочет или не может со мной делиться. И что они достаточно сильны.

Я решила в тот же вечер рассказать ему о своей находке, которая лишила меня покоя. Я хотела получить от него объяснение, которое оправдало бы в моих глазах и его, и Даниеля. Сама я была не в состоянии придумать ни одной мало-мальски правдоподобной версии. Впрочем, не уверена, что и ему я бы поверила. Не уверена, что ему удалось бы развеять мои сомнения.

Когда в тот же вечер он позвонил из какого-то бара, в трубке слышались шум и звуки чужих голосов, и я не решилась с ним заговорить о том, что меня тревожило. Потом, когда он вернулся, я опять не сказала ему ни слова. Я вообще никому об этом не рассказывала. Вместо этого однажды, когда Мириам уехала кататься на роликах, я собралась с духом, вытащила пакет и сожгла его содержимое в камине, а пепел отнесла в компост. И приказала себе выбросить из головы эту дикую находку, забыть о ней.

В мире существуют вещи, в которых не стоит копаться. Иначе они обретают такой вес, что выносить их становится слишком трудно. После этого случая я стараюсь не заходить в гараж. Я до сих пор там не прибралась. И мне все равно. Вот только как избавиться от этого парня?!

Клер

Как прекрасно двигается Додо! Я могу любоваться ею часами. Она такая живая. Такая страстная. И в постели, наверное, тоже. Она умеет полностью раскрепоститься, не имеет привычки постоянно смотреть на себя со стороны и мучиться тем, что думают про нее другие. Я никогда так не умела. Всегда помнила, что на меня глазеют, меня оценивают. Я и Филиппа боялась, боялась, что он заметит, какая я грязная, затраханная, опозоренная. В минуты нашей близости я сдерживалась изо всех сил, не позволяла себе издать ни единого звука, боялась сама себя. Если я закричу, то не смогу остановиться, думала я. Так оно и вышло.

В 87-м, на Троицу мы поехали во Флоренцию, это уже вошло у нас в традицию. Наш город. Наш отель. Наши любимые кафе и рестораны. Но на этот раз все с самого начала пошло не так. Я всю неделю работала в галерее как проклятая, возвращалась домой поздно вечером. У Филиппа тоже настроение было не самое лучшее; застройщик затеял против него тяжбу. Если я пыталась его утешить, он раздражался и злился. Мы оба созрели для отпуска.

Уже в дороге мы повздорили. Из-за пустяка. Заговорили о строительстве моей любимой церкви Сан-Миниато аль Монте, я сказала что-то, что ему не понравилось. Лучше бы я промолчала! Филипп обиделся: дескать, я постоянно гляжу на него свысока и отчитываю его, как ребенка, – что за чушь! Последние часы перед Флоренцией мы оба не проронили ни слова. Он вел машину слишком быстро, с ожесточенной миной на лице, а я судорожно придумывала, что бы такое ему сказать, что-нибудь простое и ласковое, но ничего не приходило в голову.

Так же молча мы вошли в отель, где нас, как всегда, радушно встретили, и поднялись в номер с видом на купол собора. В комнате стояли свежие цветы, в ведерке нас дожидалась бутылка шампанского, кровать была застелена прекрасным покрывалом в стиле пейсли,[14]14
  Пейсли – цветной орнамент, названный по имени города в Шотландии.


[Закрыть] в теплых красноватых тонах. Как только мы вошли к себе, мне полегчало. И я снова обрела дар речи.

– Давай сразу поедим, – предложила я. – Я только быстренько приму душ.

Филипп кивнул мне, улыбнулся и сказал:

– А я пока открою шампанское.

Когда я вышла из душа, он лежал на кровати и смотрел на меня. Он разулся и сдернул покрывало. Я увидела постельное белье в клетку.

– Извини, – сказал он. – Сначала это. Иди сюда. – И протянул ко мне руки.

Я прижала полотенце к груди и старалась не смотреть на постель.

– Что такое? – Он сел.

– Постель, – сказала я. – Не мог бы ты позвонить и попросить, чтобы они перестелили белье? Белым. Или любым другим цветом.

– Зачем? Белье свежее.

– Оно в клетку. Я не выношу белья в клетку.

Он поднял брови:

– Я прошу тебя, Клер.

Я пошла к телефону:

– Если ты не можешь, я сама позвоню.

В его голосе послышались нетерпеливые нотки:

– Прекрати истерику. Не все ли равно, на чем спать? – Он взял меня за руку и потащил к себе.

Внезапно я оказалась на кровати. Клетчатое вокруг, подо мной, надо мной, рядом со мной, что-то красное поодаль, а я голая, руки на моем теле, повсюду, я съежилась в комок, меня обуял смертельный страх, я сжала кулаки и закричала. Я кричала, кричала, кричала. Я выплескивала наружу весь свой страх, весь ужас, все отвращение. Пока Филипп не ударил меня по лицу и я не потеряла сознание.

Постояльцы из номера ниже этажом позвонили портье. Они решили, что наверху убивают женщину. Это потом мне Филипп рассказал. И еще он рассказал, что именно я кричала. «Не трогай меня, или я тебя убью!»

Филипп вызвал врача, тот сделал мне укол, и я проспала до следующего утра. На белом постельном белье. Филипп провел бессонную ночь на кушетке и весь день не мог оправиться от шока. Именно тогда мне надо было все ему рассказать. Может, он сумел бы преодолеть отвращение.

Но я не сделала этого. Прошли недели, прежде чем он снова прикоснулся ко мне, но это были безрадостные, мимолетные прикосновения, без страсти, без ответного желания. Он боялся снова разбудить во мне фурию. Никогда уже между нами не было прежней близости. Все ушло. Он ждал год, целый год.

Что там Нора меня дергает? Чего ей от меня надо?

Додо

Я бы еще танцевала и танцевала, но Нора потребовала, чтобы мы возвращались в отель. Для нее вечер кончился эпизодом с этим средиземноморским хлыщом. Клер пальцем не пошевелила, чтобы помочь ей, хотя она эксперт по части отшивания парней, но она как будто пребывала на другой планете. Я некоторое время наблюдала с другого конца танцплощадки, как этот тип клеится к Норе, он действительно выглядел на редкость омерзительно – из тех, кто ни за что сам не отвалит. Когда дело зашло достаточно далеко, я сказала себе: ну ладно, сейчас я тебе покажу, а то кое-кто, как видно, не знает, как отгоняют навозных мух. Не прошло и трех секунд, как парень сделал ноги. Держу пари: он не скоро меня забудет.

Нора убеждена, что я спасла ее от самого страшного бедствия. Подумать только, что у нее за жизнь, какой-то тепличный режим, с ума сойти.

– Обрати внимание, – сказала я, – ты по-прежнему имеешь успех у мужчин. Даже у сопляков до тридцати.

Она сделала жалкую попытку улыбнуться, но ей все это вовсе не показалось таким уж веселым. Клер вообще никак не отреагировала на происшествие. Молча топала за нами в своем шикарном белом пальто, на расстоянии, разумеется. Невозмутимая, как всегда. Интересно, она вообще-то врубилась в то, что случилось? Или Ледяная принцесса снова парит в высших сферах?

Для поддержания тонуса мне не помешало бы пропустить еще стаканчик, можно в баре отеля, но Нора торопится в постель. Сопляк основательно испортил ей настроение, но и отключиться от этой темы она не в состоянии, еще бы, такой опыт! Боже мой, в каком мире живет эта женщина!

– Как ты его ловко отшила, Додо, – повторила она в десятый раз. – Я бы так ни за что не смогла.

Ну, с меня хватит.

– М-да, – буркнула я. – Все-таки иногда полезно иметь подругу из низов?

Она замерла.

– Из низов? – переспросила она, как будто и слова такого никогда раньше не слышала. – Но я никогда так о тебе не думала! Правда, нет!

Ах нет? Пускай не рассказывает мне сказки! А то она не замечала, как ее чопорные родители, Папашка с Мамулей, смотрели на меня, и на Ма с Хартмутом, конечно, тоже, – как на сброд. Ма с ее разводом, дети целый день без присмотра, брошенные – ни воспитания, ни манер, предпоследняя ступень социальной лестницы, ниже только алкаши и преступники. А вдобавок ко всему вскоре выяснилось, что Хартмут – гомосексуалист, ах, какой скандал! Норина мать, конечно, никогда не питала восторгов от того, что ее единственная и горячо любимая дочка выбрала в подруги меня, но раз уж изменить она все равно ничего не могла, то пришлось ей махнуть рукой на свои социальные предрассудки. Каждую пятницу они кормили меня обедом, питательным и полезным, благотворительность, так сказать.

Чаще всего после этого я оставалась у них ночевать и спала в Нориной комнате на розовой кушетке в оборках. Ма, конечно, радовалась, что я так славно устроилась, да еще под присмотром, потому что это означало, что по пятницам она могла работать на час дольше обычного. Хартмут был парень самостоятельный, его она не боялась оставлять одного. Она действительно испытывала благодарность к Тидьенам за их христианское милосердие. Ну а я, разумеется, держала хвост пистолетом и никогда не рассказывала ей, как мне противно – вечно ловить на себе взгляды, которыми обменивались Норины старики, когда я роняла еду или говорила с набитым ртом: нет-нет-только-не-делай-пожалуйста-замечаний-это-ребенок-она-еще-ничего-не-понимает.

И эти чертовы подарки, которые мне преподносила Мамуля, в основном Норины обноски, она ведь крупнее и ростом выше, с важностью изрекала фрау Тидьен. Я брала это старье и говорила спасибо, а дома запихивала в шкаф, с глаз долой, скорее я вышла бы на улицу голой, чем напялила бы на себя эти тряпки, в которых Нору видела вся школа. Гораздо охотнее я рылась на чердаке в старых платьях матери, чтобы сварганить из них что-нибудь для себя. У нас была швейная машинка, с которой я прекрасно управлялась, может, порой я выглядела нелепо, зато чувствовала себя вполне комфортно, по крайней мере, у меня был стиль, чего, вот ей-богу, нельзя было сказать больше ни о ком из девчонок, кроме Клер, конечно.

Но самым мерзким в ночевках у Норы были не придирки ее матери. Больше всего я ненавидела этот якобы приветливый и терпеливый тидьеновский тон. Все их бесконечные «спасибо-пожалуйста». Помню, как-то среди ночи я пошла в туалет и оттуда услышала, как старая Тидьениха впаривает своему мужу, что, дескать, у меня потертая зубная щетка и что она должна приучить меня чаще принимать душ. «Ты бы видел ее нижнее белье, Карл-Август, это нечто ужасное». Я проскользнула в Норину комнату, снова легла на кушетку, но сначала натянула под ночную сорочку свои застиранные трусы. Потому что боялась, а вдруг они и правда припрутся осматривать мои вещи. Я чувствовала себя грязной, хотя белье, как и Нора, меняла каждый день, разве что мое было кое-где заштопано да резинка подрастянулась.

На следующий день за завтраком я не могла смотреть им в лицо. Я попрощалась, вежливо поблагодарила их и больше никогда не оставалась в этом доме на ночь. Ma этого, конечно, не поняла, ведь Тидьены так хорошо относились ко мне. Тогда я сказала, что просто скучаю по дому, и она успокоилась. Нора, конечно, тоже ничего не уразумела, для нее пятницы всегда были Highlights[15]15
  Здесь: светлые дни (англ.).


[Закрыть] недели, и она все пыталась меня уговаривать, но я не поддавалась. «Ты можешь переночевать у меня», – сказала я ей как-то, но, ясное дело, никто бы ей не позволил, старики Тидьены наверняка думали, что мы живем в какой-нибудь убогой, замызганной конуре, посещение которой может повредить их ненаглядной доченьке. Старуха Тидьениха ни разу не снизошла до того, чтобы к нам зайти, хотя разве это не нормально, познакомиться с матерью лучшей подруги дочери? Но куда там. Ma не была для них comme il faut[16]16
  Здесь: приличная женщина (фр.).


[Закрыть] – и этим все сказано.

Сколько я себя помню, мне всегда казалось, что у меня все сложится лучше, чем у Ma. На меня никто не посмеет смотреть свысока. Но сегодня я пришла к тому же, что и она: мужа нет, зато есть ребенок, ни приличного образования, ни денег. Наследственное это, что ли? Одно я знаю твердо: у Фионы должно быть хорошее нижнее белье. Чего бы это мне ни стоило.

Нора все никак не успокоится.

– Ты не можешь всерьез думать, что мы когда-нибудь смотрели на тебя свысока только потому, что у вас было меньше денег, – горячо проговорила она и скривилась, как шимпанзе, у которого сперли ананас. – Ты ведь так не думаешь?

Не желает знать правду, ну и не надо.

– Конечно нет! – слащаво воскликнула я. – И вообще, не бери в голову!

Нора

Мы обе несли околесицу, я тоже лукавила и оттого чувствовала боль. Как раз сейчас, когда у меня назрела неотложная потребность кое-что наладить в своей жизни. Этому учил меня еще Папашка. «Надо вовремя наводить порядок в своем хозяйство, девочка моя, – говаривал он. – Всегда вовремя убирай за собой. Потом может оказаться поздно».

Конечно, Додо права насчет своих подозрений, и сегодня я готова ей все объяснить. Но тогда нам неизбежно придется вспомнить о ее матери, а это не та тема, которую так просто затронуть. Вот оно, то самое хозяйство, которое я никак не могу привести в порядок и даже ворошить его не хочу. Оно давит на меня тяжким грузом, хотя себя мне не в чем упрекнуть. Просто я понятия не имею, куда все это заведет. Может, когда-нибудь вся эта история и выйдет на свет…

Если бы она только узнала правду, между нами все было бы кончено. Навсегда. Не осталось бы никакой возможности помириться еще раз – я же знаю Додо. Я не могу рисковать. Сейчас мне, как никогда, нужна ее дружба.

Клер

Почему я не предложила Додо выпить со мной еще по стаканчику? Почему сижу одна в этом плюшевом баре? Зачем я вообще с ними поехала? Неужели во мне так сильна иллюзия, что на всем свете у меня остались только эти двое и больше никого и ничего нет? Почему все всегда проходит мимо меня?

Никак не получается сообразить, что же мы делали сегодня вечером, тем более что говорили. Еда у этого китайца, это я помню. De lange Muur. Звучит, как моя жизнь. Потом я едва не потеряла контроль над собой. Потом какая-то музыка, Троица во Флоренции, Додо, танцы, возвращение домой, холод, лед, снег, Дания. Или это таблетки устроили в моей голове такую карусель? Я чувствую себя, как недавно на башне: в голове ни одной ясной мысли, я не понимаю, что происходит здесь и сейчас. И будет происходить завтра.

Еще бокал, последний, все равно я уже пьяна. Осталось еще два дня. За это время всякое может случиться. Все должно быть хорошо.