Текст книги "Кошачьи язычки"

Автор книги: Мария Элизабет Штрауб

Соавторы: Мартина Боргер
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)

Рано радуешься, Додо Шульц, ну что ты за идиотка! Предположим, эта бумажка имеет законную силу, хотя откуда мне знать, как должна выглядеть Последняя Воля. Но что мне за радость, если она завещает мне все свое имущество? Ведь прежде она должна умереть. Моя самая лучшая подруга! Моя Клер!

Нора

Да, отойдя от телефона, я по-настоящему разозлилась. Ну и пусть. По крайней мере, спортивные тапочки при мне, и мне ничего не стоит пройти через весь город и добраться до Либфрауенкирхе. Знать не желаю, чем так заняты Додо и Клер. Могли бы, между прочим, поставить меня в известность! Но, видимо, мое общество значит для них слишком мало. Фиалки я поставила в стаканчик для зубных щеток. Надеюсь, они не увянут сразу в этой духоте.

Ну да, я позвонила не вовремя. Кому какое дело, одиноко мне или нет. Но ничего, скоро я перестану донимать всех своими звонками и мешать продуктивной работе конторы. Скоро мое одиночество достигнет такой степени, что мне останется одно – самой залезть в петлю. Ладно, главное, что у Ахима и детей все нормально, во всяком случае, Мириам не пропускает уроки фортепиано, а Даниель получил по математике «четыре и три десятых», при его лени это настоящее чудо, впрочем, что тут удивляться, я-то знаю, сколько сил на это положила!

Что меня действительно беспокоит, так это его замкнутость. Он скрытен, никогда не делится своими проблемами ни со мной, ни с Ахимом, никогда не слушает наших советов. Подозреваю, что у него давно есть девица, наверное, такая же юная, как он, и, может, мне следовало дать ему понять, что я ничего не имею против, это гораздо лучше, чем тайком разглядывать порнуху, вроде тех мерзких журналов, что я случайно нашла в гараже. С другой стороны, иногда меня охватывают сомнения: а вдруг его больше интересуют представители его пола. Но здесь я бессильна. Само наше общество здесь бессильно. Вспомнить только о скандалах, которые устраивают некоторые люди, расположенные к гомосексуализму.

Для матери Додо это, конечно, было нелегко – сначала потерять своего органиста, а потом, узнать, что сын у тебя – голубой. Но, может, Хартмут потому и стал гомиком, что не имел перед глазами отцовского примера, кто знает. Hinterlader[28]28
  Оружие, которое заряжается с казенной части (нем.), так же называют гомосексуалистов.


[Закрыть] – так их называл Папашка, и ребенком я не понимала, что это значит.

Правда, Додо немного просветила меня в этой области. Помню, мы возвращались домой с каких-то соревнований, со спортплощадки, шли через лес. Додо, разумеется, удостоилась очередной грамоты, ее так и распирало от гордости, а у меня, как всегда, результаты были скромные, никогда мне не удавалось зашвырнуть этот мячик больше чем на девятнадцать метров, хотя она много раз пыталась показать мне, как надо кидать. Возле церкви Христа в зарослях кустарника валялось что-то красное, длинное и кровавое, и Додо сказала, что это женские тряпки: перед тем как заполучить ребенка, все женщины истекают кровью.

Я никогда не слышала ни о чем подобном. Это открытие настолько меня ошарашило, что я сразу заторопилась домой, сказала, меня срочно ждут. Она, как всегда, мне поверила, потому что считала, что мои Папашка с Мамулей – сущие надсмотрщики, а я у них вроде рабыни. У самой Додо все было совсем не так, после школы они с Хартмутом могли делать что душе угодно, да еще и уроки прогуливали, и ничего им за это не было. Хартмут еще в младших классах виртуозно овладел одним фокусом: призвав на помощь фантазию, печатал на пишущей машинке фрау Шульц объяснительные записки, а потом, не моргнув глазом, подмахивал внизу закорючкой – я сама много раз видела, как он это делал.

Я хотела убежать, но Додо схватила палку, нацепила на нее окровавленную штуку, догнала меня и стала тыкать мне ею под нос. «И у тебя будет так же, – кричала она. – У всех девочек так бывает, когда они становятся женщинами. Не веришь? Спроси свою Мамулю!» Никогда этого не забуду.

Я бегала от нее вокруг церкви, потому что думала, что Иисус защитит меня, но она все гналась за мной. И выкрикивала, торжествуя, ужасные вещи; сейчас это может показаться смешным, но тогда мне было страшно: мужчина просовывает свой конец в женщину, а он твердый и большой, а потом его семя течет в живот женщины, и от этого бывают дети, которые вылезают у женщины между ног, из дырки, где пипка. Но еще больше меня напугало, когда она заорала, что у меня под мышками и вокруг пипки вырастут волосы, курчавые, кричала Додо, совсем не такие, как моя прическа «Порыв ветра», а как шерсть у Сталина, овчарки нашего учителя краеведения. Незадолго до этого его уволили из школы, потому что стало известно, что он коммунист. Нам было по семь или восемь лет, в школе ни о каких уроках полового воспитания тогда и не слыхивали, да и от родителей вразумительных объяснений было не дождаться, исключая, может быть, фрау Шульц. Я, разумеется, никогда не видела голыми ни Папашку, ни Мамулю, никому из нас и в голову бы пришло показаться друг другу без одежды. Я вообще никогда не видела взрослых обнаженными, кроме Адама и Евы на картинах, да и те стояли, прикрывшись фиговыми листочками. Они прикрывали особые места, которые Мамуля велела содержать в чистоте и о которых нельзя было ни упоминать, ни тем более демонстрировать их – это я запомнила. И что у мальчиков есть кое-что, чего нет у девочек, это я тоже знала, но Додо была первым человеком в моей жизни, который говорил об этом открыто, – о том, что происходит с этим самым концом и каких последствий от этого ждать.

Если подумать, она всегда слишком прямолинейно выражала свое мнение. Пожалуй, мне стоит последовать ее примеру – для большей ясности. Поговорю начистоту с ними обеими, сколько можно себя подавлять, тем более в моем положении. Куда это меня занесло? Ну-ка, посмотрим в путеводителе. Это, должно быть, госпиталь Святого Яна, боже, какая древность, стена двенадцатого века! До 77-го здесь располагалась больница. Значит, это тот самый год, когда у нас был выпускной и я познакомилась с Ахимом. А в это призрачное здание еще вовсю везли больных и умирающих. Ни за что на свете не согласилась бы добровольно лечь сюда, в это царство гнили и плесени. Здесь на каждом углу подстерегают кошмары, под этой черепичной крышей спряталось все Средневековье с его чумой и холерой. От одной мысли о том, какое бесчисленное множество человек скончалось здесь в муках, и здоровый заболеет! Не желаю смотреть на больницы, не хочу ничего о них знать! Не сейчас, не в этой поездке!

Клер

Ее рассказ о спасении моей сумки заставил меня смеяться до слез. Не знаю никого другого, кроме Додо, кто мог бы превратить пустячное происшествие в уморительный анекдот. У нее и без того богатая фантазия, а уж когда она входит в раж… Из моего мини-бара она достала бутылку коньяка и явилась с ней ко мне в ванную, где принялась в лицах представлять двух исполненных достоинства корабельщиков в шляпах а ля принц Генрих, с их степенным, медлительным выговором. Щедро глотнув из бутылки, она рухнула на колени и тут же, без перехода, начала изображать злобного таксиста, готового прирезать пассажиров, вздумавших покататься в его автомобиле.

Тут она вспомнила, что умирает от голода, схватила телефон и завела с отделом обслуживания в номерах долгую дискуссию о составных частях сандвича, отдаваясь этому занятию с такой же пылкостью, как к любому другому. Я решила подождать, пока ей принесут заказ, пусть отдаст должное сандвичу, а потом я начну свою исповедь. Впервые за все время этой поездки у меня появилось чувство, что я в состоянии это сделать. Возможно, утренний срыв был мне необходим, чтобы пробить ту стену, которую я воздвигла вокруг себя после того, как Старик в первый раз затащил меня на клетчатое белье. Я держалась целых четыре года. Это больше, чем может вынести человек.

Как-то раз, примерно за полмесяца до моего четырнадцатилетия, он явился, когда я выходила из дома с бутылкой «Нуль-нуль». Я собиралась на загородную велосипедную прогулку, с которой не намеревалась возвращаться. Через неделю нашли бы меня где-нибудь в кустах. Или вообще не нашли бы. Накануне вечером мы поспорили, можно сказать, впервые так откровенно. Он сидел у меня на занятиях по подготовке к конфирмации, и пастор Людерс велел нам выбрать какое-нибудь место из Библии. Я нашла один стих из 35-го псалма: «Милость Твоя до небес, истина Твоя до облаков». Он понравился мне из-за неба и облаков, которые напоминали о снеге и буре, а снег и буря для меня означали Данию, Кристину и Эрика Серенсенов. Но Старик уперся, он утверждал, что этот же стих много лет назад выбрала Сюзанна, а потом предложила его же мне, хотя сама она этого не помнила. Он горячился все больше. И нашел другой стих: «Призови меня в беде – и спасу тебя». Он настаивал, чтобы именно его я сделала девизом своей жизни. Я до сих пор уверена, что он не понимал всего цинизма ситуации.

В тот же вечер он позвонил пастору Людерсу, чтобы высказать свое мнение. После того как он положил трубку, я накричала на него – впервые в жизни, а потом сказала, что вообще не пойду на конфирмацию. Никто меня не заставит. Я орала, он бушевал, Сюзанна металась между нами и слезно умоляла нас помириться. Конечно, выбор стиха очень важен, но не настолько же! «Оставь ребенка в покое, Вальтер!» – скулила она, но он ее не слушал, пока она не заплакала. Тогда он обнял ее и погладил по спине. А на меня зашипел: «Неужели тебе не стыдно? Довела мать до слез! Знаешь ведь, какая она нервная!»

А на следующее утро он перехватил меня, когда я пыталась запихнуть в сумку на велосипедном руле средство для чистки туалета. Отобрал бутылку и потащил меня в спальню. Он выглядел испуганным, уверял, что любит меня без памяти, что ему больно, что мы поссорились, и, само собой разумеется, я могу взять тот стих, который сама выбрала, если он значит для меня так много. И что я должна быть к нему ласковой, потому что он готов ради меня руку себе отрубить. И что, если я буду делать глупости, Сюзанна повесится. С того дня он глаз с меня не спускал, проверял все: мою комнату, мои школьные тетради, мои платья. Он все держал под контролем: мое тело, мою душу – всю мою жизнь. Он не разжал клещи, и когда мне исполнилось пятнадцать. И не разжал их до сих пор.

Над чем это Додо хохочет в трубку? Я всегда завидовала ее таланту установить контакт с любым человеком, от почтальона до официанта, два слова – и они лучшие друзья. Над ней Старик не посмел бы надругаться, она уже в одиннадцать лет умела любому дать отпор. С Норой у него тоже ничего бы не вышло, у нее такая особенная душа – цельная, как будто круглая, ей нельзя причинить вред, она неуязвима, и это замечает каждый, кто имеет с ней дело. Я полагаю, что роман Додо с Ахимом был обречен, едва на горизонте появилась Нора. Она всегда права и всегда будет права, что бы ни произошло. Родители любили ее, поэтому и она научилась любить. Она воспринимает свою любовь к Ахиму как нечто само собой разумеющееся и потому нерушимое. А я… Откуда мне знать, как любят?

Вечером накануне моего 14-го дня рождения они так громко спорили, что я через дверь слышала их голоса. Сюзанна вдруг решила, что надо пригласить моих подруг и пару-тройку мальчиков из нашего класса. Она предложила устроить вечеринку у нее в гончарной мастерской, в подвале. В четырнадцать лет, кипятилась она, подростку гораздо интереснее веселиться с ровесниками, чем таскаться по культурным мероприятиям с родителями. Потом она перешла на крик: «Пора дать девочке вести нормальную жизнь!»

Я похолодела. Она что-то знает? Все время знала? Старик, который до этого молчал и ворчал скорее добродушно, вдруг обрушился на нее: опекунство – это долг перед Господом и людьми, они должны воспитать ребенка интеллигентным, образованным человеком, а это сложная задача, которую не решишь за один день. Неужели она не видит, что малышку совершенно не интересуют пошлые танцульки в паршивых забегаловках с тупоголовыми тинейджерами, которые только и думают, как бы потискаться в темном углу! В конце концов, не для того он брал меня из приюта, спасая от падения на социальное дно! Возможно, Сюзанна опять заплакала, но этого я уже не слышала.

На следующее утро у меня поднялась температура, и мне пришлось остаться в постели. После обеда Додо и Нора принесли мне подарки, но в комнату их не пустили – Сюзанна утверждала, что у меня грипп и они могут заразиться. Старик на три дня оставил меня в покое. Идею отпраздновать мой день рождения задним числом никто не поддержал. Я в том числе.

На следующей неделе, вместо того чтобы идти после обеда на подготовку к конфирмации, я уехала в Гамбург, на выставку, – я часто так делала. Мы договорились с Додо, что в крайнем случае она меня прикроет. И разве случайно, что именно в тот день там экспонировался небольшого формата групповой портрет восемнадцатого века, изображавший молодое семейство с ребенком, сидящее за круглым столом. Я остановилась перед ним как вкопанная. Эрик и Кристина Серенсены. Она – в роскошной шляпе с перьями и голубой блузе с глубоким декольте, он – длинноволосый, в небрежно расстегнутом сюртуке, а между ними, между его рукой и ее грудью, – я. Маленькая девочка, на голове – миниатюрная копия материнской шляпы, а на толстощеком лице – смесь наивности, любопытства и растерянности. Рассмотрев девочку на картине, я дала себе клятву, что к следующему дню рождения стану свободной, чего бы мне это ни стоило.

Додо

Меня всегда тянуло на экзотические рецепты, и мы со смазливым типом из отдела обслуживания в номерах сошлись на индейке с ананасом. Пожалуй, я чуток перебрала, но кто скажет мне хоть слово в осуждение. В ожидании заказа я плюхнулась на ее кровать, на которой почему-то лежал чемодан – ее шикарный металлический чемодан, сейчас явно сломанный: кто-то выкрутил замки, и они смотрели в разные стороны.

«А как ты насчет индейки?!» – крикнула я и приподняла крышку с единственной целью – проверить, работают замки или чемодан надо отдавать в починку. И что же я увидела?! Целых три упаковки таблеток! Знаю я это чертово снадобье, у Акселя есть дружок, ассистент врача в берлинской больнице «Шарите», так у него их всегда навалом, надо думать, медики глотают эту дрянь горстями, еще бы, им-то рецепт выпрашивать ни у кого не нужно. Сказать или промолчать? Честно говоря, я давно подозревала что-то подобное. Зря, что ли, она с ума сходила по этой своей сумке? Не сумка ей была нужна, а таблетки. Но теперь хотя бы понятно, почему ее так расколбасило в туалете. Я бесшумно закрыла чемодан.

– Нет, я есть не хочу, – ответила она.

Ясное дело. Кто сидит на колесах, тому есть не обязательно. Но за каким чертом она травится этим дерьмом? У нее же все есть!

– Тогда придется мне слопать обе порции, – отозвалась я. – А что это у тебя с чемоданом? Я же принесла тебе сумку! Или ключ был не там?

Из ванны донесся только легкий всплеск. Я пошарила в ее сумке – теперь я хорошо в ней ориентируюсь – и выудила пачку сигарет. Мои пальцы скользнули по кошельку. Что в нем, мне тоже известно.

– Зачем ты его сломала? Можно взять твои сигареты?

– Принеси мне тоже, пожалуйста.

Понятно. По-видимому, сейчас у нас состоится small talk.[29]29
  Болтовня ни о чем, пустая беседа (англ.).


[Закрыть] Оно и к лучшему, это позволит избежать неприятных тем, иначе я проболтаюсь. Мне нельзя себя выдавать! Она, должно быть, меня любит. Вот и хорошо. Пусть скрывает от меня свою тайну до последнего вздоха, я ведь вовсе не жадная до денег, во всяком случае, для меня это не принципиально, но она должна любить меня и ни на секунду не усомниться в том, что с завещанием поступила правильно. Тогда, быть может, в один прекрасный день на мою Булочку прольется золотой дождь. Джинсы от модного дизайнера, лучшее нижнее белье, собственная квартирка. И каждую минуту – светлые воспоминания о доброй маме, то есть обо мне, у которой оказалась такая щедрая подруга.

Я встала возле ванны на колени и одним движением зажгла ее крутым «Дюпоном» обе сигареты. Она улыбнулась. На ее мраморных плечах осели невесомые лепестки пены, источающие кокосовый аромат, ясное дело, от геля. Она взяла сигарету в зубы.

– Ну вот, тебе уже лучше, – сказала я, – и это прекрасно.

– Я выпустила струйку дыма, и она тоже. На кафельных стенах ванной собрались мелкие капли влаги. На ее длинных ресницах тоже дрожала водяная пыль.

– Тебе никто не говорил, что ты бабенка что надо? – дурашливо пробасила я с интонацией соблазнителя.

– Прекрати, – отмахнулась она. – Не видишь, я пытаюсь собраться с духом. Я хочу кое-что тебе рассказать.

Будь по-твоему, моя раскисшая Ледяная принцесса. Я поудобнее устроилась на полу и погрузилась в собственные мысли. К примеру, о том, каким образом вытянуть из нее причитающийся мне куш. Конечно, с того момента, когда я совершила свое открытие, роясь у нее в сумке, положение могло измениться. Во всяком случае, сейчас нельзя ни о чем ее просить, это было бы совсем уж бессовестно. Но как же мне выволакивать из грязи свою телегу?

Она прислонилась головой к бортику ванны и прикрыла глаза. В мыльнице дымилась сигарета.

Еще там, на катере, когда я понятия не имела ни о таблетках, ни о завещании, мне уже показалось, что с ней что-то не так. Она выглядела такой незащищенной, что я подумала: за этим блестящим фасадом не все благополучно. Возможно, в ней слишком мало злости, чтобы уметь противостоять этой паскудной жизни. А может, просто слишком много красоты. Известно ведь: самые красивые женщины расшибают себе лоб больнее других – в тот далеко не прекрасный день, когда начинают понимать, что вокруг них увивается все меньше мужчин и уже далеко не каждый жаждет их общества.

Когда она только появилась в нашем классе, я с первой секунды поддалась ее обаянию. У нее были светлые, цвета меда, блестящие волосы, собранные в конский хвост, – я сама давно о таком мечтала, – и совершенно белая, выгоревшая на солнце прядь. Ей никогда не надо было краситься, не надо было раздобывать пакетики с хной, как мне. Потрясающая внешность досталась ей просто так, без малейших усилий с ее стороны.

Она заняла парту за мной и Норой, и на первом же уроке я заработала замечание в дневник, потому что сразу начала вертеться, так не терпелось мне с ней поболтать. Девочка, сидевшая за моей спиной, интересовала меня гораздо больше, чем дроби или члены предложения, она притягивала меня как магнит. У нее в ушах матово переливались настоящие жемчужины, а глаза светились какой-то тайной, она совсем не походила на других девочек из Пиннеберга, она была как раз такая, какой хотела быть я, она была другая. Никогда не смущалась перед учителями, как это часто бывало со мной. В школе Клер чувствовала себя свободно, как будто ее окружала аура, в которую никто не решался вторгнуться.

Раньше всех из нас у нее появилась грудь. Перед уроками физкультуры я смотрела на нее в раздевалке и завидовала. Но потом я неожиданно ее обогнала, потому что у меня первой в классе начались месячные. Как все нормальные девочки, я, конечно, находила это неудобным и отвратительным, но в то же время принимала как некое посвящение. Следующей после меня оказалась Нора, и ее Мамуля завела для нее специальную тетрадочку, которую Нора потом постоянно таскала с собой. Это было ее расписание, скрепленное подписью фрау Тидьен и старой Оппенковски. Нора переносила «Красную Армию» очень тяжело, даже спортом в эти дни не могла заниматься. А потом, безо всякой задней мысли листая дневник Ледяной принцессы, я случайно обнаружила, что та уже целую вечность среди «посвященных», просто не считала нужным об этом говорить. Я чувствовала себя обманутой вдвойне и потребовала от нее объяснений. Она в ответ просто сказала, что у нее эти дела начались еще в одиннадцать лет, но больше на эту тему распространяться не стала. Я поняла, что ей неприятно это обсуждать и заткнулась.

Если я правильно понимаю, мы с Клер всегда как бы соревновались друг с другом. В детстве мы сами не отдавали себе в этом отчета, настолько были разными, просто две противоположности, и для себя, и для остальных, но прежде всего – для Норы, так что нам и в голову не приходило соперничать. Додо и Клер, Клер и Додо. Мы были парой, а Нора – фоном.

Возможно, я – единственный в мире человек, с которым, считая школу и Мюнхен, ее связывает столько лет тесного общения. Но знаю ли я, что происходит в ее душе? То, что она ни разу даже не намекнула мне на свой план с завещанием, как раз понятно, – чтобы в крайнем из самых крайних случаев это стало для меня приятным сюрпризом. В конце концов, кому еще ей оставить свою кучу денег, детей-то у нее нет? Но зачем она жрет таблетки? И как я понимаю, намного больше, чем нужно для здоровья.

– Эй, – окликнула я ее. – Ты что там, уснула?

Она с зажмуренными глазами нащупала кран и пустила теплую воду.

– Я должна тебе кое-что рассказать, – сказала она. – Об очень давних делах. И я очень прошу тебя набраться терпения. Мне это нелегко, понимаешь?

– «Понимаешь» – это слово из Нориного лексикона, – хмыкнула я. – Кстати, она жутко надулась. Видимо, в ближайшие часы нам придется с ней поговорить, как думаешь?

Она погрузилась в воду с головой, оставив на поверхности только волосы. Со временем ее конский хвост постепенно, сантиметр за сантиметром, укорачивался, но как-то незаметно, так, что это не бросалось в глаза. Похоже, дело дошло до того, что от него скоро вообще ничего не останется. Она вынырнула и пригладила ладонями голову.

– Если будешь меня перебивать, ничего не получится. Я хочу рассказать тебе о том, что случилось, когда я была маленькой. Потому что это меня мучает до сих пор…

Она запнулась, и я на всякий случай еще раз прикурила сразу две сигареты.

– Когда Баке взяли меня из приюта, – начала она, – мне было четыре года, и…

– Что я, не знаю? – не удержалась я. В конце концов, что она со мной, как с чужой? Мы ведь подруги, и знакомы всю жизнь. – Сначала вы жили в Киле, потом в Плене, а потом они переехали в Пиннеберг, и ты пришла в наш класс. У тебя были сережки с настоящими жемчужинами.

Она затянулась и сунула окурок тлеющим концом в пену.

– Была коробка… – снова заговорила она. – В ней хранились вещи моих родителей. Письма, фотографии, сувениры. После их смерти ее передали в приют, а потом вручили Баке. И они все уничтожили. Все. Осталась всего одна фотография. Они хотели, чтобы я начала жизнь с ними с чистого листа.

В дверь постучали. Ага, моя индейка с ананасом.

– Секундочку! – воскликнула я и бросилась к двери. – Не забудь, ты остановилась на словах «жизнь с чистого листа».

Нора

Я им помешала, в этом нет ни малейших сомнений. Они ждали заказ в номер. Додо попыталась при виде меня скрыть удивление. А может, это был испуг? Или досада? Во всяком случае, я явно явилась некстати, прервала их секретный разговор, какая бестактность. Интересно, о чем они говорили? Уж не обо мне ли?

Я остановилась в дверях.

– Извините за вторжение, – пробормотала я. – Я только хотела узнать, есть у вас планы на сегодняшний вечер или нет.

– Черт бы побрал мою вечную вежливость!

Додо потащила меня в комнату.

– Планы, планы… Да брось ты свои церемонии!

В комнате страшно накурено, просто дышать нечем, но я промолчала, в конце концов, это же не мой номер. В приоткрытую дверь ванной я увидела Клер – в ванне, лицом к стене. Во мне опять зашевелилось дурацкое чувство ревности: ей неприятно, что я застала ее голой?

– В общем, я вас приглашаю, – провозгласила я. – «Эрмитаж», лучший ресторан города, французская кухня. Идет? Я заказала столик.

– Французское – лучше не бывает, – хихикнула Додо. Что она имела в виду? – А где ты так долго пропадала? – Она изобразила жгучий интерес. – А ну давай, колись! Чем занималась без нас?

Лицемерит, как всегда.

– Ничем таким особенным, – ответила я. – Немного погуляла. Потом заказала столик. На восемь часов, нормально? Встречаемся без десяти, хорошо? – Я сделала шаг к двери, намереваясь уйти, пока окончательно не задохнулась.

– Хорошо, – легко согласилась она и вдруг в упор посмотрела на меня: – Ты чем-то недовольна?

Недовольна! Вот в этом она вся! Ей и в голову не придет, что я могу быть обижена, огорчена, расстроена. Что мне может быть одиноко, что я чувствую себя отвергнутой. Нет, по ее мнению, я недовольна.

– Чем я могу быть недовольна? – буркнула я. – Ладно, до встречи.

Я чуть помедлила, надеясь, что она предложит мне остаться. До восьми еще целых два часа, мы могли бы провести это время вместе, выпить чего-нибудь, поболтать, просто посидеть вместе, наконец, прогуляться! Но они не стали меня удерживать, им не терпелось остаться одним. Или они думают, что я ничего не замечаю? Или, наоборот, специально постарались, чтобы я заметила?

Клер

Не успела исчезнуть Нора, явился коридорный. Додо с сандвичем в руке удобно устроилась на моей кровати и принялась щелкать пультом телевизора. Уже забыла наш разговор. Я опять упустила подходящий момент.

Я заставила себя выйти из воды. В крошечной ванной висело облако пара. Я замерла на месте, не представляя, что делать дальше. Медленно, как во сне, в запотевшем зеркале появился силуэт женщины: сначала плечи, потом грудь, живот. И над всем этим – мое лицо. Единственная часть меня, по которой я себя узнаю. Если со мной все в порядке.

У меня нет привычки разглядывать свое тело в отличие от Додо, которая рассматривает себя как дорогой товар, критически, как будто через лупу, отыскивая там морщинку, там прыщик, там признаки целлюлита или вылезший где не надо волосок. Мне все равно, как я выгляжу.

Поначалу Филипп тоже любил меня разглядывать, с ног до головы. Иногда он просил меня лечь в постель и, не притрагиваясь, изучал меня. Я пыталась лежать смирно и заставляла себя думать о чем-нибудь другом, старалась хотя бы мыслями ускользнуть от его взгляда, но мне удавалось отвлечься всего на несколько секунд, а потом в мозгу неизбежно всплывали одни и те же картины. Тогда я вздрагивала, как будто от холода, и побыстрее натягивала на себя одеяло. Что он чувствовал, когда дотрагивался до меня? И что я сама при этом чувствовала?

Я опустила руку на живот, другую положила на правую грудь и закрыла глаза. Я силилась вспомнить, что ощущала, когда он трогал мое тело. Бесполезно. Я не чувствую ничего.

Додо

Слопав два сандвича с индейкой – и ананасом! – я объелась, но уж конечно не откажусь вечером попировать за Норин счет. Надеюсь, что лучший в городе ресторан – одновременно и самый дорогой, так что ей придется раскошелиться, а за мной дело не станет. Единственный, кто в их семейке считает деньги, это Ахим, но мне плевать. Кто знает, когда мне опять выпадет возможность поесть в шикарном заведении? Где, скажите на милость, мне заводить знакомства с теми, у кого хватает бабла на такие удовольствия? На бирже труда?

Но с чего это Нора вдруг решила проявить такую широту натуры, вот вопрос. Безоглядная щедрость отнюдь не принадлежит к числу ее добродетелей. Чем она делится охотно, так это полезными советами, своим временем, сырными палочками, пятновыводителем и житейской мудростью. Но бабки? Увольте. Единственный раз в жизни я собралась с духом и попросила у нее немного взаймы. Перед нашим с Клер путешествием, когда Ахим еще был со мной. И что же она мне ответила? «Лучше не надо, Додо. Понимаешь, я уверена, что, если я дам тебе в долг, это разрушит нашу дружбу».

Да уж, она мастерица так вывернуть дело, что ты будешь вся в дерьме, а она – в белом фраке. Только нимба над башкой не хватает… На самом деле она не дала мне тогда денег по той простой причине, что мы не захотели взять ее с собой. Она намекала, заходила так и этак, но мы притворились глухими. Какой кайф – путешествовать с Норой! Сама не умеет развлекаться и другим не дает. Она до самого выпускного каждый год ездила отдыхать только с Папашкой и Мамулей – можно себе представить!

Позже я долго размышляла, как бы все сложилось, если бы мы тогда пригласили ее с собой. Если бы не дали ей возможности три недели подряд окучивать Ахима. Неужели я сейчас стала бы такой, как она – счастливой самодовольной мещанкой?

Нора

Еще минуточку, и я приду в норму. Надо расслабиться. Тогда спазм отпустит. Надо мобилизовать все оставшиеся силы. В такие моменты я всегда вспоминаю Папашку. «Ищи во всем плюсы, – повторял он. – Если кто-нибудь или что-нибудь тебя мучает, постарайся взглянуть на дело с другой стороны. В мире нет ничего, что не имело бы своих преимуществ».

Старый добрый Папашка. Если бы не он, научивший меня справляться с любыми перегрузками, меня бы сейчас просто не было – ни в этой кровати, ни в этом отеле, ни в этом городе, это точно. Во всяком случае, в компании с Додо и Клер. Это он объяснил мне, что значит расставлять приоритеты, и, если бы не это умение, я бы потеряла голову еще тогда, в страшную ночь после конфирмации Даниеля, в ночь, о которой не хочу и вспоминать. Я ее сложила, убрала на дальнюю полку, пересыпала нафталином, заперла на замок, а сверху еще и запечатала – так же надежно, как позже свой роман с Лотаром.

Ахим рано утром уехал в Геттинген на важное совещание, но Клер вполне могла побыть еще пару деньков. Кроме того, я не теряла надежды, что и Додо все-таки объявится. Она всегда ненавидела семейные праздники. Я же не дурочка, я все поняла: воспаление среднего уха у Фионы случилось как нельзя кстати. А ведь я несколько раз писала ей, что вся суета завершится уже к понедельнику. Но она так и не приехала.

Мы с Клер очень устали и хотели лечь пораньше. Накануне мы не спали до двух часов ночи, да и выпили прилично. На ужин доели остатки праздничных закусок. За столом, кроме детей, сидели только мы с Клер и отец Ахима. Потом собрались отправить Эриха обратно в приют, в Куммерфельд. Он провел у нас уже три дня и жаждал остаться еще, но у нас всего одна гостевая комната. Мириам и так пришлось освободить свою комнату для Клер и временно перебраться к брату, из-за чего дети, разумеется, перессорились. Я постоянно все улаживала и всех мирила, стараясь действовать как можно деликатнее, чтобы ни Клер, ни Эрих ничего не заметили. Иначе Клер моментально переехала бы в отель, а я ни в коем случае не хотела этого допустить. Я так обрадовалась, что она наконец со мной, в последний раз она приезжала в Пиннеберг аж в 77-м. Я целую неделю ее уламывала.

Кроме того, Эрих ужасно действовал мне на нервы. Он к тому времени окончательно впал в маразм, постоянно рассказывал одни и те же военные истории. Пока была жива Марго, она его хоть как-то унимала. А то вдруг пускался в воспоминания о своем крольчатнике в Вильгельмбурге, который от рассказа к рассказу становился все больше похожим на дворец. И часами сидел в туалете.