Текст книги "Лаки (ЛП)"

Автор книги: Марисса Стэпли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц)

– Буду через минуту. – Она положила рюкзак на один из диванов, больше ничего не распаковывая.

Когда она вышла, он обернулся к ней. – Слушай, малышка? Комната твоя. Я буду спать на кухонной скамье или на палубе, когда потеплеет. Ты молодая женщина. Знаю, тебе нужно немного приватности.

– Всё в порядке, – сказала Лаки.

– Нет, не в порядке. Позволь мне сделать это для тебя.

– Папа, правда хорошо.

Он замолчал и уставился на залив Сан-Франциско. – Может, это и есть оно, – произнёс он наконец. Вода теперь была серебряной, небо над ней – задумчиво-синим с безвкусными розовыми разводами. Плавучие домики теснились вдоль залива яркими гроздьями. Лаки смотрела в волны, бившиеся о борт лодки, и ей показалось – вот блеснул морской лев: улыбнулся ей на миг и нырнул вглубь. Пахло жареным мясом, слышался тихий смех с соседней лодки. Может, это и есть оно…

– Это, конечно, не тот дом мечты, который я тебе всегда обещал. Но хорошо ведь, правда?

– Очень хорошо, папа.

Мимо них скользнул парусник и пришвартовался. С него донёсся детский голос: – Мама!

Почему у меня такие зелёные глаза и такие рыжие волосы? Кто моя мать? Где она?  Лаки задавала себе эти вопросы постоянно – но вслух больше не произносила, потому что отец не отвечал. Лаки видела матерей и дочерей на улице и понимала: не всегда, но нередко – мать это что-то мягкое, надёжное, прекрасное. У неё этого не было. И она тосковала по этому.

Она подумала об украденном, спрятанном в рюкзаке: дискмен, модные часы, серёжки-подвески. Зачем она скрывала это от отца? Он знал, что она ворует, и не возражал. Но эти вещи казались ей только своими. Она не хотела, чтобы он видел, кем она на самом деле хочет быть.

Но кое-что она скрывала ещё – и пора было это открыть.

– Знаю, что я не училась в школе много лет – с тех пор как мы жили с… когда были в Бельвью, – начала Лаки. – Но я занималась самостоятельно. Не отставала. Хочу проверить, достаточно ли этого. Хочу сдать экзамен на аттестат о среднем образовании – и потом, если хорошо сдам, вступительные в колледж. И потом… хочу поступить в колледж.

Отец медленно кивнул. Похоже, не удивился. – Ты хорошо всё обдумала.

– Я только об этом и думаю в последнее время.

– И, наверное, то, что ты прячешь в рюкзаке – это ещё книги.

– Да, – солгала она.

– Незачем было это скрывать. Понимаю. Всё хорошо. Я займусь делами. Ты сосредоточься на учёбе.

– Могу по-прежнему раз в неделю сидеть у таро, на набережной?

– Нет, нет. Это мелочёвка. Если ты собираешься идти в колледж, мне нужны серьёзные деньги. Не беспокойся об этом. Как я сказал – разберусь.

Она не могла поверить, что всё так легко. Была уверена, что он откажет, рассердится – скажет, что нельзя ей просто так сложить с себя роль его партнёра. Но он казался спокойным. И теперь она собиралась делать самостоятельные шаги к обычной жизни. Учёба – значит, школа. Дипломы и работа.

Отец повернулся на крошечной палубе. – Это место чувствуется как место возможностей, – сказал он.

И впервые Лаки была вынуждена согласиться.

Джон устроился в ресторан морепродуктов «Сэндбар» – легендарное место над берегом, усыпанным устричными раковинами, мерцавшими, как брошенные сокровища. Назвался Джонни Старром, сказал, что мечтал стать актёром – в это легко верилось, учитывая его внешность, не терявшую привлекательности даже при потёртых краях одежды. И его с дочерью Алейной переехали сюда из Лос-Анджелеса ради более тихой жизни после того, как любимый дядя умер и оставил ему лодку.

Был ещё несезон, но у ресторана имелась постоянная клиентура – руководители компаний и местные политики. Деньги там можно было делать, говорил Джон Лаки, – и, насколько она понимала, речь шла только о чаевых. Он работал на честной работе. Она сидела на палубе, укутавшись в свитера, занималась, а он уходил на смену. Может, он и был прав. Может, это и было оно. Их дом.

Оглядываясь на это время потом, она вспоминала его как одно из самых счастливых в своей жизни.

По вечерам отец возвращался с пакетами объедков из ресторана – в основном сэндвичи, омлеты, картошка и салаты, но иногда прятал под листом масляного салата пару креветок, крабовый кейк, горку варёных манильских моллюсков или роскошный гребешок на подушке из пасты. Он считал чаевые, пока они ели, потом прятал деньги в металлический ящик в трюме лодки. Она понимала, что на университетскую плату этого не хватит.

– Может, получу стипендию, – размышляла она вслух.

– Ты пока что думай о том, как сдать экзамены, а об остальном я позабочусь.

– Хочу помочь, папа. Меня это тяготит. Не могу же учиться двадцать четыре часа в сутки. Может, пару дней в неделю поработаю в ресторане. Нужна хостес? – Погода теплела, ресторан становился оживлённее. Джон поговорил с хозяином, и Лаки взяли на два вечера в неделю – встречать гостей и помогать убирать столы.

Однажды, когда они оба были на смене, в ресторан пришла обедать эффектная, элегантно одетая женщина с чёрными волосами, убранными в строгий французский пучок. Рядом – девушка примерно возраста Лаки: угрюмая и застенчивая, руки в карманах, ковыряет коврик у входа носком потёртых берцев.

– Хочу восьмой столик, – сказала женщина Лаки. – Вон тот. У окна. – Лаки это покоробило, но владелец ресторана говорил, что клиент всегда прав – а восьмой столик был свободен. Он находился в отделении отца. Лаки закатила глаза в его сторону, когда усаживала гостей, – он пожал плечами и улыбнулся.

Спустя несколько часов, когда обеденный наплыв давно схлынул, они всё ещё сидели. Девушка смотрела в окно с видом скучающего человека. Женщина смеялась, пока Джон стоял у их столика, оживлённо говоря.

– Нашёл себе ещё одну работу, – сказал ей отец потом, пересчитывая чаевые, пока Лаки сидела на палубе лодки и жевала чуть размокшие жареные моллюски из бумажного стаканчика.

– С той неприятной женщиной, что приходила сегодня?

– Что в ней такого неприятного?

Лаки пожала плечами. – Не знаю. Показалась грубоватой.

– Её зовут Присцилла Лашез. Она была с напарником, Марисоль Рейес.

– С напарником? Я думала, это её дочь.

– Нет, они работают вместе.

– Чем занимаются?

– Что-то вроде колл-центра. Звучит как хороший бизнес – много возможностей для роста.

– Это законно?

Он не ответил на вопрос. – Им нужен управляющий. Хорошие деньги, большие комиссионные.

Прошли недели. Отец стал проводить много времени с Присциллой и Марисоль – которую звал Рейес и относился к ней как к младшей сестрёнке, или второй дочери. Он не любил говорить о том, чем именно занимался у Присциллы – в арендованном офисе, про который говорил только расплывчато: «в центре». Когда-то они с отцом были партнёрами. Теперь нередко казалось, что они – чужие люди. Дни Лаки проходили в одиночестве: на лодке, за учёбой, или на пляже с книгой.

Однажды в начале марта Джон вернулся домой с документами: свидетельство о рождении, паспорт, карточка социального страхования – все на имя Алейны Кэденс.

– Теперь это по-настоящему ты, малышка. Алейна Кэденс. Хорошо, правда? Можешь использовать их, чтобы зарегистрироваться на экзамен на аттестат, на вступительные в колледж – и поступить. Как тебе?

– Как ты это достал?

– Присцилла. Она настоящий клад.

Лаки рассмотрела свидетельство о рождении, перелистала паспорт. Возможности закружились: не просто школа и колледж – но путешествия. Она могла поехать куда угодно, сделать что угодно, с этими документами. – Папа, я… не знаю, что и сказать.

– Начни хотя бы с «спасибо».

– Спасибо, – сказала она. Но хотелось задать вопросы. Что ты делаешь для неё там, в «колл-центре»? Почему ты говоришь, что мне надо быть где-нибудь подальше, когда она приходит на ваши «встречи»? Почему Рейес никогда не смотрит мне в глаза?

Она так ничего и не спросила. И впоследствии об этом пожалела.

Лаки сдала экзамен на аттестат о среднем образовании и принялась готовиться к вступительным. Становилось теплее – значит, времени оставалось мало: нужно было сдать тест и подать документы в течение месяца. Она стащила с прилавка у лодки купальник и часто брала книги и полотенце и шла на пляж. Кожа под калифорнийским солнцем золотела; рыжие волосы светлели, солнце серебрило их прядями. Они спадали по спине почти до пояса.

– Рейес говорит, что ты там, на пляже, привлекаешь к себе внимание, – сказал ей как-то вечером отец.

– Рейес за мной следит?

– Я попросил её присматривать за тобой. Она бывалая, знает, чего здесь надо остерегаться. Лаки, будь с ней добрее. Уделяй ей немного внимания.

– Когда уделять? Я её почти не вижу. Вы либо работаете вместе, и тебе не нужно, чтобы я была рядом, либо у вас встречи с Рейес и Присциллой, и тебе снова не нужно, чтобы я была рядом. Ты вообще ещё ходишь в ресторан?

– Два раза в неделю.

– Я почти тебя не знаю в последнее время, папа. Рейес, наверное, знает тебя лучше, чем я.

Отец вздохнул. – Не ревнуй.

– Почему мне ревновать?

– Она неплохая девчонка. Просто жизнь у неё была трудная. Вы с Рейес стали бы отличными подругами, я думаю, если бы ты просто дала ей шанс.

Настоящих подруг у Лаки никогда не было – со времён Стеф, и то ненастоящей. Она говорила себе: подождёт до колледжа. В колледже у Алейны Кэденс будет масса подруг.

– Мне надо идти, малышка. Работа. Как учёба?

– Отлично, – сказала Лаки, глядя в книгу.

Лаки получила за вступительный экзамен идеальный балл – 1600. Закончила документы вовремя. – С таким результатом можешь поступить куда угодно, – сказал отец – но теперь в его голосе слышалась тревога. В металлическом ящике было достаточно денег, но не достаточно для оплаты учёбы. – Куда ты хочешь?

– Наверное, лучше остаться здесь, – сказала Лаки. – Практичнее. – Она отвела взгляд от явного облегчения на лице отца и постаралась не думать обо всех университетах, в которые хотела бы подать документы. – Университет Сан-Франциско – всего полчаса на автобусе, и там есть программа по бухгалтерскому учёту в школе менеджмента. Вот чего я хочу.

– Бухгалтер? Но ты любишь книги, любишь читать, можешь выбрать что угодно – буквально всё что угодно в мире. Это, правда? Это так…– Он осёкся.

– Скучная профессия? Скучный путь? Тебе не приходило в голову, что именно скучного и безопасного я и хочу? Ещё я обожаю цифры. Обожаю их – предсказуемость.

– Этого я о тебе не знал.

– Мы не особо разговариваем в последнее время.

Делать всё это обычное – подавать в колледж, получить приглашение, готовиться – давало Лаки глубокое, успокаивающее ощущение удовлетворения, которого она никогда раньше не испытывала. Она начала видеть перед собой карту – похожую на те, что они листали всё её детство, пытаясь решить, в какой город наведаться следующим. Но теперь это казалось дорогой, которую она прокладывала сама. Колледж, нужные сертификаты для работы бухгалтером, собственное дело или место в крупной компании – у неё был план. И впервые в жизни – без мошенничества.

Наступил июнь. Лаки надела купальник, взяла дискмен, вставила наушники. Группа Bikini Kill орала про лжецов. Сунула в карман джинсовых шорт двадцатидолларовую, схватила книгу, сошла с лодки и пошла на пристань. Это становилось её ежедневным ритуалом в дни без смен в ресторане. Больше учиться не было нужды, а больше нечем было заняться.

Сегодня её внимание привлекла компания подростков. Много небольших компаний часто бывало на пристани, некоторые успели стать знакомыми. Одна в особенности неизменно притягивала взгляд. Лаки старалась не завидовать их дорогой одежде и гаджетам, которые те воспринимали как само собой разумеющееся.

В компании был привлекательный парень с хорошим загаром и русыми волосами с калифорнийским блонду. Она почти каждый день в начале того лета проходила мимо него и его компании из шести-семи человек – смешанной: мальчики и девочки. Только он когда-либо смотрел в её сторону. Когда он на неё смотрел, она понимала, что значит выражение «сердце пропустило удар».

Сегодня он ей улыбнулся – и она застеснялась, спрятала лицо за сборником рассказов Лусии Берлин. И тут же пожалела о своей застенчивости. Каково это – быть одной из тех девочек в его компании?

Но она была не такой. Во-первых, они все были невысокие, а она – высокая. Они были блондинки; её волосы выгорели на солнце, но всё равно оставались рыжими – и слишком вьющимися. У них – задорные улыбающиеся личики; она почти никогда не улыбалась. Единственное в себе, что ей нравилось, – изумрудно-зелёные глаза, такого цвета она не видела ни у кого другого. Всё остальное казалось слишком большим. Нос – слишком заметный, губы – слишком широкие, в целом – слишком высокая, ноги – слишком длинные и неловкие.

Девочки из его компании носили белые, пастельные или кислотно-яркие майки; аккуратно подвёрнутые джинсовые шорты и кеды без носков в тон. Лаки ходила в самодельных шортах из старых джинсов поверх купальника и комиссионных футболках.

Что-то в нём самом тоже было другим. Она не могла этого назвать. Наверное, жил в каком-нибудь особняке на Холмах с идеальной семьёй – мама, папа, куча братьев и сестёр. Но всё равно она ощущала к нему странное родство.

Когда чуть позже она снова проходила мимо него и его компании, направляясь из туалета, он держал рожок мороженого. Лаки наблюдала из-за тёмных очков – шла медленно: как одна из девочек подлизнула мороженое, а он отдёрнул рожок, смеясь. Лаки отвела взгляд и пошла дальше – но в последнюю секунду свернула в кафе-мороженое: у «Лаппертс» впервые за долгое время не было очереди.

Внутри она растерянно изучала вкусы: «Морская соль Гавайев и карамель», «Дорога Хана», «Манго Манила». Продавщица спросила, что она хочет.

– Э-э…

Потом парень оказался рядом. Он улыбался. Она вдруг сказала: – Просто холодный кофе, пожалуйста.

– Холодный кофе? Правда? – спросил он. – Я каждый день вижу, как вы тут проходите, но никогда не заходите, хотя хотите, это видно. И вот вы наконец зашли – и берёте холодный кофе?

– Ну, я вообще-то не очень…

– «Кауайский пай», – сказал он продавщице. – Вот что она хочет.

– Я не люблю кокос, – сказала Лаки.

– Тогда «Кона мока-чип». Там есть кофе. – Он заказал ещё один рожок для себя и заплатил за оба. Потом поднял их высоко, выводя её из кафе.

Улыбка на лице той девочки, что подлизнула его мороженое, погасла, когда она увидела, что он выводит Лаки. Остальная компания смотрела с интересом.

– Спасибо, – пробормотала она, когда он передал ей рожок.

– Пожалуйста… – Он ждал. Она поняла, что должна назвать своё имя.

– Лу… – Она осеклась. – Алейна, – неловко закончила она – смущённая.

– Пожалуйста, Лу-алейна, – сказал парень, криво ухмыляясь и откусывая мороженое. – Я Алекс.

– Вот наконец-то заговорил с ней, – сказал какой-то парень в тёмно-синей кепке, надвинутой на лоб, и щёки Лаки запылали.

– Просто Алейна, – сказала она.

– Что вы делаете сегодня вечером, Алейна?

Лаки увидела, как огорчение на лице той девушки усилилось. Отвела взгляд и посмотрела на красивого парня, только что купившего ей мороженое, пожала плечами – как можно более непринуждённо.

– Не знаю, – сказала она.

– На скалах будет костёр. Не придёте?

Лаки не знала, в котором часу начинался этот костёр. Не хотела приходить слишком рано, так что читала до начала десятого, потом написала отцу, который работал той ночью в ресторане, что познакомилась с людьми и идёт к ним на пляж.

Она пошла той же дорогой, что и раньше днём. В темноте слышался звук гитары и тихий голос, певший что-то о том, что всё создано, чтобы разрушиться. Потом показался огонь, а за ним в его свете громоздились скалы. Лаки ступила на освещённую кострищем полосу песка, и Алекс вскочил с низкой каменной стены, где сидел. Это он перебирал гитарные струны и пел.

Он прислонил гитару к стене и пошёл ей навстречу. В руке – красный пластиковый стакан. – Хорошо, что пришли. – Его улыбка освещала ночь не хуже любого костра. – Вот, попробуйте. Догоняйте остальных. – Его сегодняшняя компания была здесь; они улыбались и кивали, но держались поодаль.

– Что это?

Он пожал плечами. – Понятия не имею. – Выглядел он старше в темноте. Она задалась вопросом, сколько ему лет – и не покажется ли ей семнадцать слишком мало. Она взяла у него стакан и сделала глоток – стараясь не поперхнуться и не закашляться. На вкус – как запах растворителя для красок. С примесью виноградного сока, но не лучше. Они долго сидели молча, глядя на костёр. Потом, когда стакан несколько раз перешёл из рук в руки и опустел, Алекс предложил прогуляться по берегу.

– Давайте, – сказала она – но когда встала, голова слегка кружилась, а он, казалось, не чувствовал никакого эффекта от выпитого. Она никогда ещё не была пьяна – и близко к тому тоже. Большинство её ровесников к этому времени накопили куда больше подобного опыта, а для неё это была первая вечеринка. Она нередко чувствовала себя не в такт – но сегодня это ощущение было острее обычного. Все кружились под одну и ту же музыку, а она попадала не в ритм.

Алекс, кажется, не замечал. – Вы здесь в гостях? – спросил он. – Я всегда вижу вас на пляже, но никогда не с кем-то. И, похоже, вы здесь уже какое-то время.

Он наблюдал за ней? Это льстило и пугало. – А. Ну. Да. Я здесь с папой. Живём на парусной лодке в заливе.

Он коротко взглянул на неё. – Правда? Здорово. Вам нравится?

– Это по-другому.

– По-другому, чем…

– Чем где бы то ни было ещё.

– Где вы ещё жили?

– В разных местах, – сказала она. – Папа… работал в продажах. Мы здесь задерживаемся. Осенью пойду в университет Сан-Франциско.

– Классно! Отличный университет.

– Вы учитесь в колледже?

– Пока взял паузу.

В темноте его рука нашла её. Ладонь была тёплой и сухой, и она боялась, что её собственная стала горячей и влажной от волнения. – На какую программу поступаете в СФУ? – спросил он.

– Менеджмент бизнеса. Бухгалтерский учёт, – сказала она, внезапно засмущавшись того, как пресно это звучало.

Но он сжал её руку и сказал: – Я обожаю цифры.

Она невольно сжала в ответ. – На цифры всегда можно положиться, – сказала она и засмеялась. – Боже, я звучу как такой зануда.

– Может, мне нравятся зануды, – сказал он. – Особенно красивые, загадочные зануды. Мне нравятся цифры, Алейна. Нравится, что они предсказуемы – когда столько всего в жизни не таково.

Она почувствовала, что её видят – впервые. Удовольствие от этого было как полёт. Они двигались вперёд, рука в руке. Эмоциональная интенсивность простого соединения рук с другим человеком – того, как они в одно мгновение стали единым целым, – удивила её. Он, наверное, держал за руку десятки девочек; для неё же всё это было откровением.

Скоро они приблизились к заливу и к ресторану. Тёплое, счастливое чувство рассеялось. Лаки потянула руку Алекса – остановила. Не хотела столкнуться с отцом. Это был её момент, только её – а отец засыпал бы её вопросами, на которые она не могла и не хотела отвечать. Кто он, откуда, можно ли ему доверять, почему ты в этом уверена?

– Может, вернёмся, – сказала она. Алекс смотрел на неё сверху вниз – с непроницаемым выражением.

– Может, – сказал он, увлекая её с тропинки в тень, глядя ей в глаза, поднимая руку, чтобы ладонью обхватить её щёку – бережно, как будто её лицо было чем-то хрупким и драгоценным. Он наклонялся всё ближе и ближе, пока единственным, что оставалось сделать, было…

Их губы встретились в темноте – и перестало иметь значение, что ей не с кем было поговорить о том, каким бывает первый поцелуй, что делать, как наклонить голову. После первых нескольких секунд ничего этого уже не было важно. Казалось – она делает это всю жизнь. Кое-чего о нём она не знала – но всё узнает. Она была как персонаж из книги. Он был её Джоном Торнтоном, её Генри Тилни, её Гэбриэлом Оуком. И жизнь её собиралась измениться.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Лаки стояла в телефонной будке у автовокзала Сиэтла. Волосы теперь были светлыми – обесцвеченными в туалете и постриженными ещё короче. Она позвонила в справочную и попросила номер телефона лагеря Деверо в Нью-Йорке. Записала на ладони, потом бросила монеты в автомат и набрала – адреналин кипел в крови. После нескольких гудков ответил мужчина с хрипловатым голосом. – Лагерь Деверо, слушаю?

Лаки не произнесла ни слова.

– Алло? Алло?

– Глория есть? – выдавила она.

– Секунду.

Трубку положили, послышался приглушённый разговор, потом мужчина крикнул: – Глория! Тебя к телефону!

Шёл дождь. Снаружи мир был похож на акварель в разных оттенках серого, только кое-где – всплески цвета: фиолетово-золотые сиэтлские автобусы, зелень дерева, тёмно-синий плащ спешащей женщины, красный её зонтика.

– Алло? Чем могу помочь?

Лаки не могла говорить.

– Алло-о-о?

Трубка была так плотно прижата к уху, что было больно – и когда Глория бросила трубку, это тоже было больно. Лаки поморщилась, потом положила трубку на рычаг и вышла из будки. Стояла под дождём, ожидая вдохновения. Если она ещё не была готова говорить с матерью, что дальше, куда теперь?

Она шла какое-то время, потом нырнула в кофейню. В углу у окна сидели двое полицейских. Один поймал её взгляд, когда она входила, – она быстро улыбнулась, не отводя глаз виновато, что могло бы привлечь внимание.

Встала в очередь, купила маленький кофе и вышла. Полицейские не обернулись, когда она уходила, – и паника отступила. Она привыкала жить в постоянном страхе. На улице, на ходу, она чувствовала сквозь одежду лотерейный билет, приклеенный к рубашке. Билет помогал. Он был якорем к иному будущему. Она снова остановилась, увидев вывеску букинистического – и по порыву вошла: как только переступила порог, знакомый запах старой бумаги и книжных полок ударил в нос. Книги казались спутниками, утраченными на пути.

В разделе художественной литературы она провела пальцем по корешкам, потом перешла к французской литературе. Скользнула глазами: Камю, Колетт, Дюрас, Гюго – «Отверженные». Она сняла книгу с полки. Начинала читать её ребёнком – и оставила в Нови, так и не узнав, что стало с несчастным Жан Вальжаном и трагической Фантиной. Это был твёрдый переплёт – десять долларов, дороже, чем могла себе позволить. И можно было бы сунуть под свитер: хозяин магазина был в другом ряду, расставлял книги. Но она не стала красть. Подошла к кассе, позвонила в звоночек и заплатила. Прижала книгу к телу, под свитером, и пошла обратно на автостанцию.

– До Фресно, пожалуйста, – сказала она кассиру у стойки – наконец приняв решение, главным образом потому, что выбора не оставалось. В автобусе она вытащила книгу и начала читать. Она понимала Вальжана – то, как он впитывал личины, которые примерял. Она знала, что он не настоящий, но всё равно чувствовала себя менее одинокой, менее чужой себе самой и всем вокруг – когда читала.

Спустя несколько часов она посмотрела в окно. Автобус приближался к границе Калифорнии – она увидела это на дорожном знаке, промелькнувшем мимо. Она уставилась на своё отражение в стекле и начала медленно менять осанку. Её зовут Жан, решила она. Жила в Лос-Анджелесе, пыталась зарабатывать сценарием, но неприятная история с одним знакомым разрушила финансы и мечты. Медленно, за последний год, она потеряла всё – и в конце концов оказалась на улице. Ничего подобного она не могла себе представить. Какое-то время ночевала на пляже в Санта-Монике, но там было небезопасно. Одна бездомная женщина – имя уже не вспомнить – рассказала ей о «Месте Присциллы». Она назанимала денег на автобусный билет – и вот, ищет, где преклонить голову. Присцилле она не скажет, кто она на самом деле. У неё цветные линзы, короткие осветлённые волосы. Другой голос, другая осанка, всё что угодно – лишь бы стать неузнаваемой. Может, не выйдет – отец мог позвонить и предупредить. Но надо попробовать. Нельзя просто войти и назвать себя.

Темнело, она была голодна и затекла. Поесть было нечего. Она провела большим пальцем по лотерейному билету под рубашкой и думала о том, как важен этот маленький клочок бумаги – как долго он сможет её поддерживать, если она найдёт способ предъявить его, не угодив в тюрьму. Нести его в «Место Присциллы» было слишком рискованно, поняла она. Наверняка обыщут – ищут наркотики и другие запрещённые вещи, прежде чем пустят в приют. Она убрала руку от билета. Это был просто клочок бумаги – но он значил для неё всё теперь. Нужно держать его в безопасности. И у неё была идея.

– Мне нужна ячейка пять на пять, – сказала Лаки молодому человеку за стеклянным прилавком склада-хранилища. Она протянула ему два удостоверения на имя Сары Армстронг; он едва взглянул, потом вернул права и карточку социального страхования – и в обмен передал буфер и несколько бланков.

– Видела ваше объявление в газете, – сказала она. Ни о каком объявлении она не знала, но предполагала – какое-нибудь да есть. Акция всегда найдётся, а отец учил её, что просить о ней надо – иначе сама ты дура.

– Правильно. Двадцать один доллар за первый месяц плюс десять долларов сервисного сбора.

– Звучит хорошо. Ячейка с кодом, не с ключом?

– Верно.

– И доступ круглосуточно после сегодняшнего дня по коду?

– Тоже верно.

– Отлично. Я переезжаю от бойфренда, нужно немного вещей похранить, пока новое жильё не подвернётся. – Придя сюда, она обошла здание с заднего двора и достала из мусорного бака несколько коробок с выброшенным содержимым: книги, одежда, бумаги, битая посуда, комплект энциклопедий. Они стояли сейчас у двери.

Молодой человек кивнул – ни капли не интересуясь её историей. – Наличными или картой? – спросил он.

– Наличными, – сказала она, просовывая под стекло две двадцатки и ожидая сдачи. Формально она была совсем без денег. Заполнила бланк, попутно положив в карман ручку, пока молодой человек вводил данные в компьютер. Потом он подсунул ей листок с кодом ячейки. – Это ячейка сорок четыре, второй этаж, – сказал он. – Тот же код для входной двери в нерабочее время.

– Поняла, спасибо.

Она перетащила наверху первую коробку, потом вторую, открыла ячейку по коду и зашла внутрь. Стояла, оглядываясь. Из-за одной из коробок выскочила сороконожка и напугала её. Взгляд обследовал пустую комнату – сверху вниз. Вот: над головой – пожарная сигнализация. Детектор дыма был в металлической клетке, но она встала на коробку, просунула пальцы внутрь, сдвинула пластиковую крышку и вложила сложенный лотерейный билет. Слезла, достала ручку, стащенную у кассы, и записала код ячейки на старом чеке – только на случай, если забудет. Зашифровала, сделала похожим на список покупок. 16234170 превратилось в:

16 грибов

  2 фунта шпината

  3/4 фунта белой фасоли

  170 унций риса

В рюкзаке была клейкая лента и канцелярский нож. Она надрезала бумагу на внутренней стороне обложки «Отверженных», вложила чек внутрь и заклеила. Нож оставила в ячейке, в одной из коробок.

Убрала книгу в рюкзак, заперла ячейку и вернулась к входу, где были телефон-автомат и телефонная книга. Найдя адрес «Места Присциллы», она пошла пешком.

Август 1999 года

САУСАЛИТО, КАЛИФОРНИЯ

– Ты всегда оказываешься рядом, когда мне нужен, – сказала Лаки Алексу. Они лежали на полотенце на укромном участке пляжа, который стал их местом встречи.

– Где мне ещё быть и что ещё делать, кроме как ждать, чтобы провести с тобой время, и мчаться, как только ты позвонишь? – Он поцеловал её, потом посмотрел в глаза. У него была эта привычка смотреть на неё сосредоточенно и заинтересованно – будто видел её каждый раз впервые. – Где мне ещё хотеть быть, кроме как с женщиной, в которую я влюбляюсь? – пробормотал он.

Женщина. Влюбляется. Он давал ей ощущение взрослости. Но она отстранилась. – Мы почти не знаем друг друга, – заставила она себя сказать – слыша голос отца, как мало ей ни хотелось. – Как мы можем влюбляться?

Его улыбка стала шире. – Это значит, ты тоже влюбляешься в меня?

– Алекс. Думаю, ещё рановато говорить наверняка…

Он засмеялся. Самолюбие его явно не было уязвлено. Он был такой лёгкий в общении, такой простой рядом. Такой уверенный в них. – Ладно, ладно. Надо узнать друг друга лучше. Меньше поцелуев, больше разговоров, верно? Так что – что ты хочешь знать?

– Может, будем целоваться и разговаривать, – сказала она с улыбкой. – Где ты родился?

– Здесь.

– Твои родители здесь живут?

Тень прошла по его лицу.

– Родители умерли, – сказал он.

– Прости, не нужно было…

– Нет, всё хорошо. Просто… до сих пор трудно об этом говорить. Наверное, всегда будет.

Он поднял руку и провёл пальцем по её челюсти, потом поцеловал её.

– Какими они были?

– Замечательными родителями. Настоящими искателями приключений. У папы был маленький «Сесна», который он держал на нашей даче у Маир-Вудс. Мы проводили там всё лето, выбирались туда при первой возможности по выходным.

– Что случилось? – прошептала она, сердце сжалось от сочувствия. Представить только – иметь всё это, любящую семью, обоих родителей – и потерять.

– Отказ двигателя. Разбились. Мне было плохо в тот день, и мне было всего восемь, так что я остался дома – с няней. И… выжил.

– Алекс. Мне так жаль.

– Я всё ещё помню, каково это – летать с ними. – Его голос звучал издалека. – Каким маленьким казался мне мир оттуда, сверху. И каким большим чувствовал себя я. Каким важным, каким особенным – там, смотришь вниз… С тех пор всегда хотел снова.

– Мы купим самолёт когда-нибудь, – сказала она автоматически, отчаянно желая вернуть ему радость.

Он снова засмеялся – грусть слетела быстро. – О, купим? – сказал он. – Но мы же знакомы всего несколько недель – как мы можем влюбляться и планировать покупку маленьких самолётов…

Он не закончил. Они снова целовались. Наконец она вынырнула и прильнула к его груди.

– Что было потом? – спросила она.

– После родителей…?

– Да.

– Ну, было нелегко. В основном меня растили в приёмных семьях. А теперь, после восемнадцати, я сам по себе. У меня паршивая квартира – ты знаешь, там слишком грязно, чтобы тебя туда приглашать. Но у меня большие планы на будущее.

– Очень жаль о родителях, – сказала она.

– Не жалей. Всё хорошо. Ну же, дальше. Что ещё хочешь знать?

Они сели лицом друг к другу. Любимый роман? Его – «Великий Гэтсби». Её выбор был труден: между «Деревом растёт в Бруклине», «Возлюбленной» и «Играй как задумано». – Но вообще-то сейчас я читаю много рассказов, – сказала она, немного смущаясь. – Мне обязательно выбирать между рассказами и романами?

Он засмеялся. – Не паникуй. Со мной тебе не придётся ни от чего отказываться.

Оба любили старое кино. Его любимым был «Асфальтовые джунгли». Её – «Топкапи», но с нежностью – «Моя прекрасная леди». Оба любили мороженое больше чипсов, собак больше кошек. – Надо завести собаку и самолёт, – сказал он.

– Да, – сказала Лаки. – Из приюта, правда?

– Приютный самолёт?

– Собаку, балда. Большую. Самую большую приютную собаку, какую найдём.