Текст книги "Лаки (ЛП)"

Автор книги: Марисса Стэпли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 12 страниц)

Лаки добралась до туалета в конце зала. Закрыла дверь на щеколду и прислонилась к ней – дыхание рваное, тело дрожит.

Она достала лотерейный билет из кошелька. Вот он – артефакт из мира, который, она думала, давно умер, – смотрит ей в глаза. Ты особенная. Ты волшебство. Ты везучая. Таких, как ты, больше нет.

11-18-42-95-77.

Она достала распечатку из кармана и сверила.

11-18-42-95-77.

У неё был выигрышный билет.

Лаки хотела кричать – но не так, как кричит человек, только что узнавший, что выиграл в лотерею. Если она объявится – её арестуют. Что тогда стоит лотерейный билет?

Она сложила билет и убрала в туфлю. Потом встала и смотрела на себя в зеркало в той знакомой позе – в которой она стояла, когда нужно было что-то придумать: новую личность, новый план, новый путь к сверкающей мечте.

Придумай имя. Придумай историю. Думай.

Но она могла лишь смотреть на собственное лицо. – Лаки, – выплюнула она в зеркало. Вышла из ресторана обратно на тёмную улицу – пыталась идти так, будто у неё есть цель, – хотя чувствовала себя более потерянной, чем когда-либо прежде.

20 марта 1993 года

БЕЛЬВЬЮ, ВАШИНГТОН

Отцовский «Бьюик» чихнул, подъезжая к дому Стеф. Это был просторный двухуровневый ранчо с ухоженной лужайкой и длинным подъездом – именно таким, каким Лаки его себе представляла. На заднем плане – горные вершины; небо – водянисто-голубое, тускневшее к сумеркам. Уличные фонари мигнули и зажглись, и дети, игравшие в «поймай мяч» или кидавшие палки собакам, начали расходиться по домам – но несколько остановились поглазеть на «Бьюик», настороженные его размерами, ржавчиной, дребезжанием. Когда перед тем, как отец заглушил двигатель, тот снова чихнул, Лаки захотелось провалиться под заднее сиденье навсегда – если бы только под задним сиденьем не пришлось бы пропустить вот это: то, как закатное солнце отражалось в чистых окнах; то, как бабочки кружили к кустам, а потом стремглав взмывали прочь, словно именно это и не входило в их планы; доносившиеся с улицы запахи – не лук и нутряной жир, как в меблированных комнатах, а стейки на гриле и пироги в духовке.

– Ну, Энди, – сказал отец, поднимая бровь. – Готова?

Лаки вышла из машины. Входная дверь открылась, и в проёме, в контровом свете, стояла Дарла – мать Стеф. Залаяла собака, а потом золотистый ретривер уже несся по подъездной дорожке к Лаки. Это должна была быть Блоссом – та самая, про которую Стеф рассказывала: мама купила щенка после инфаркта папы, чтобы им обеим было легче. И и правда помогло немного, признавала Стеф. Щенок помогает от всего. Блоссом перестала лаять и уткнулась носом в руку Лаки.

– Вирджил?

– Дарла, – в голосе отца дрогнула такая эмоция, что даже Лаки почти поверила. – Прости. Ты можешь простить меня за то, что я так сбежал? Я испугался. Я так быстро, так сильно влюбился в тебя – и это казалось неправильным. Я и убежал. Не знал, что ещё делать. Я люблю тебя ещё сильнее, чем прошлым летом. Я думал о тебе каждую минуту каждого дня с тех пор.

– О, Вирджил. Я тоже. Я никогда не переставала верить, что снова тебя увижу. И вот ты здесь.

Лаки почувствовала, что её тошнит. Отец лгал Дарле снова, а Дарла велась на это. Почему она не насторожилась? Почему не держалась сердитой хотя бы чуть-чуть, не допрашивала мужчину, который сбежал ночью и не попрощался? Нет – вместо этого Лаки слышала влажные отвратительные звуки поцелуев. Она уткнулась носом в собачью шерсть, чтобы не слышать.

– Энди?

Она подняла взгляд. Стоило всего, что было.

– Боже, я правда думала, что никогда тебя больше не увижу! – воскликнула Стеф, бегом несясь по подъезду. – Помогло? Ты прошла лечение? Процедуры?

Лаки глубоко вдохнула. – Да, – сказала она. – Я на сто процентов здорова. Говорят, чудо.

Стеф просияла, потом завопила. – Правда? Это потрясающе! И теперь ты…

– Здесь, – сказала Лаки. – Теперь мы здесь. – Родители уже ушли куда-то за угол дома – продолжать воссоединение без свидетелей. Стеф закатила глаза, но потом снова взглянула на Лаки и снова улыбнулась. Блоссом по-прежнему стояла у Лаки, помахивая хвостом.

– Она тебя любит, – сказала Стеф. Блоссом была ещё красивее, чем Стеф описывала: золотистая шерсть блестела в свете зажёгшихся фонарей, большой пасть, казалось, сама собой складывалась в приветливую улыбку. Всё это было слишком хорошо, чтобы быть правдой – и тем не менее было правдой. Дарла встретила её отца с распростёртыми объятьями. Джон говорил ей: если Дарла не разозлится при виде его, значит, они смогут остаться.

Дарла с «Вирджилом» вышли из-за угла. Дарла улыбалась. Помада чуть размазалась. – Энди! – сказала она. – Дай-ка я на тебя посмотрю. Правда правда поправилась?

– Правда, – сказал папа, глядя на Лаки. Почти незаметно – и всё же так красноречиво – он поднял руку и смахнул несуществующую слезу костяшкой. – Переливания помогли. Посмотри на неё! Она совершенно здорова. Спасибо тебе, Дарла. Я надеюсь, ты можешь простить меня за то, что сделал.

– Да брось, Вирджил, я уже сказала тебе, что простила. Простила в ту минуту, как ты подъехал к дому.

В следующую секунду, как в кино, Дарла снова оказалась в его объятьях, на этот раз с ещё большей страстью. – Идём, – сказала Стеф, и Лаки пошла за ней в дом, собака – следом. Она хотела именно этого – вот именно этого. Но что-то было не так. Если бы только можно было забыть, что всё это – ложь, если бы только можно было поверить в правду их слов – всё было бы хорошо.

Проблема: забыть было невозможно. Ложь давила ей на плечи, как ярмо, когда она входила в дом своей мечты, вслед за подругой своей мечты, – и впервые в жизни поняла: нужно осторожно загадывать желания. Не всем – но ей точно нужно.

Прошло два месяца. Лаки старалась каждый день. Но думала только об одном: рано или поздно всему конец. Они с отцом никогда не говорили о том, как долго останутся, но Лаки знала: это временно. С ними всё было временно. И всё же, глядя на него, она видела, что он счастлив, что ему нравится – кому бы не понравилось? Дарла относилась к нему как к богу. «Как я рада, что есть мужчина, для которого готовить», – говорила она. – «Нет, нет, вот тебе тапочки, отдохни». Дарла даже нашла Джону работу: менеджером в мебельном магазине, которым владел семейный друг. Когда он приходил домой, Дарла ждала его с выпивкой и домашним ужином.

– Странно, – шептала Стеф Лаки. – Как будто на дворе пятьдесят второй год, а не девяносто третий. – Но Лаки видела: Стеф рада, что мама счастлива и не сосредоточена только на ней – а раньше так и было, до того как появились Лаки с отцом. До этого у Стеф было полно правил – и мама сходила с ума, если та возвращалась даже на тридцать секунд позже фонарей. Теперь по вечерам они со Стеф могли гулять по лугу с другими детьми из района, ловить саламандр руками и потом отпускать. Когда сумерки сгущались в ночь и пора было домой, они возвращались медленно, болтая по дороге – и Дарла никогда не сердилась, если они опаздывали.

Лето приближалось – и ночи становились длиннее. Впервые в жизни смена времён года означала для Лаки что-то, связанное со школой. Её записали в частную школу, куда ходила Стеф, – с поддельными документами, которые отец привёз с собой. «Их почти не проверяли», – шепнул он ей вечером, когда они с Дарлой вернулись от регистратора. «Им нужен был только большой жирный чек за обучение». Само собой разумелось, что платила Дарла. Дарла платила за всё – и это, казалось, не беспокоило Джона, а у Лаки от этого было постоянное мерзкое чувство, как после слишком большого количества сахара. Ела она без аппетита, но если когда говорила, что не голодна, Дарла широко открывала глаза от беспокойства. Прикладывала ладонь ко лбу Лаки и держала – невесомую. Лаки приходилось сидеть неподвижно, делая вид, что этот материнский жест ей привычен, что её собственная мать делала то же самое – там, в прошлом, которого не было. Слёзы каждый раз подступали, но она не давала им выйти.

А школа – школа была прекрасна. В школе Лаки чувствовала себя настоящей: она была на самом деле Андреа «Энди» Темплтон, ученица пятого класса. Стеф была на класс старше – поначалу это беспокоило Лаки, но в итоге оказалось к лучшему: можно было сосредоточиться на учёбе. Она быстро вырвалась в лучшие ученики класса, особенно по математике.

Едва звенел звонок – на перемене, в обед или после уроков – Стеф была тут как тут. Лаки ни разу не оставалась одна, не испытывала никаких проблем, которые обычно ждут ребёнка, пришедшего в школу в конце года. У неё уже была лучшая подруга. Не просто лучшая – они были почти сёстрами. «Мы сёстры», – шептала Стеф.

– Иногда забываю, что тебе всего одиннадцать, – сказала однажды учительница, миссис Гадсби, в один золотой послеполудень. – Ты особенный человек, Энди. Ты сделаешь что-то невероятное.

– Спасибо, миссис Гадсби. У меня никогда не было такой учительницы. – Это хотя бы не было ложью. И Лаки так старалась каждый день – говорить как можно больше правды, хоть что-нибудь настоящее.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Лаки была в Уильямсе, Аризона. Лотерейный билет лежал у неё в лифчике – она хотела держать его близко. Она всё ждала момента ликования – от того, что оказалась победительницей, – но он не приходил. Билет был несбыточной мечтой. И никакого реального плана, как его предъявить. Как и плана своего собственного искупления – пока что.

Единственное, что она успела решить: следующим пунктом будет Калифорния. Но добраться туда с теми деньгами, что у неё оставались, было проблемой. Она вышла с автостанции и заглянула в магазин за тканевой лентой, гелем для волос и чёрствым бутербродом из холодильника у кассы. Ела на ходу, направляясь к большому отелю в центре города с конференц-залом. Уверенной походкой прошла через холл, пока не нашла нужный стенд: в одном конференц-зале проходила ярмарка профессионального ухода за волосами и косметики, в другом – саммит по продажам для малого бизнеса.

В туалете она привела себя в порядок: подводка стрелкой, тёмные брови под стать новым тёмным волосам, которые она уложила назад с гелем, так что короткая стрижка смотрелась хотя бы отчасти стильно и гладко. Надеть бюстгальтер с открытым коктейльным платьем было невозможно, поэтому она воспользовалась лентой, купленной заранее: тщательно приклеила лотерейный билет к подкладке юбки изнутри. – Лиза, – сказала она зеркалу. Лиза была парикмахершей из Миннесоты с большими мечтами. Она приехала на ярмарку продавать интенсивный кондиционер и свою запатентованную технику его нанесения.

Преображённая, Лаки вышла в зал, небрежно перекинув рюкзак через плечо. Она выделялась – и одновременно вписывалась.

Изучив план отеля, она поднялась на пятый этаж в гостиничный бар. Устроившись на барном стуле, провела вторую половину дня за клубной содовой и видом переработанной программы ярмарки, подобранной на скамейке. Постепенно бар начал заполняться продавцами и парикмахерами, завершившими рабочий день. Лаки заказала мартини с водкой и целый час тянула его, наблюдая и выжидая. Рядом сел мужчина – бросил на неё один взгляд, потом другой. Приятная внешность, ничем не примечательный; серая рубашка с жёлтым галстуком. Обручального кольца не было, но бледная полоска кожи говорила сама за себя – наверняка оставил в номере.

– Позволите угостить вас выпивкой? – спросил он, как она и предполагала.

– Ах, ну… – Она уставилась в пустой бокал, и у неё внутри что-то болезненно скрутилось от неожиданности: горе – острое, настойчивое. Мысль о том, что должно последовать – флирт, улыбки, возможно, прикосновения и поцелуи с кем-то, кроме Кэри – была невыносима. И это приводило её в ярость. Кэри бросил её. Их отношения были одним большим мошенничеством – но он всё равно был единственным мужчиной, которого она когда-либо любила. Единственным, с кем она была.

– Нет, спасибо, – сумела она выговорить.

Мужчина пожал плечами. Заплатил по счёту и ушёл.

Лаки взвешивала варианты. Либо вот это – либо ночуешь на автобусной остановке. А там тебя могут забрать полицейские и – всё. Конец.

Вскоре появился другой мужчина – сел слева. Она наблюдала за ним, пока он устраивался на стуле и заказывал пиво – спросив сначала, есть ли в баре конкретный крафтовый напиток, который он хотел. Она уловила нью-йоркский акцент. Снова взглянула на него и застенчиво улыбнулась, когда их взгляды встретились. Он ответил вежливой улыбкой, потом уткнулся в телефон. Как и предыдущий, мужчина средних лет. Приятное лицо, залысины, на левом безымянном пальце блестело золотое кольцо. Глаза усталые, под ними тени – как будто не спал прошлую ночь – ещё одна унылая деловая конференция в ещё одном унылом городке. Он достал из кейса книгу. Дейл Карнеги. «Как завоёвывать друзей и оказывать влияние на людей».

– Я обожаю эту книгу, – сказала она – что было отчасти правдой. Отец читал ей её вслух, когда ей было десять; многие концепции стали фундаментом их афер. Она всё ещё помнила «шесть способов расположить людей к себе»: проявлять искренний интерес. Улыбаться. Запоминать имена. Поощрять людей говорить о себе. Говорить о том, что интересно собеседнику. Давать людям чувствовать свою значимость. Карнеги имел в виду, что всё это должно идти от чистого сердца. У отца – нет.

Она прикрыла рот рукой. – Простите. Пристаю к вам, а вы пытаетесь читать. Не обращайте на меня внимания.

– Ничего, – сказал мужчина, явно удивлённый тем, что она к нему вообще обращается. – Книга интересная.

– Вы на конференции?

– Да. Выставка для малого бизнеса. Вы?

– Ярмарка профессионалов в области красоты и косметики.

Его телефон лежал рядом на баре. На экране блокировки – женщина с широкими бёдрами в солнечных очках, стоит на пляже, держа двух детей за руки, улыбается. Лаки сразу нарисовала его жизнь: когда он возвращается из командировок, он устал – но и жена на последнем издыхании. Вымотана с детьми, пока он сам вымотан, зарабатывая на жизнь. Ссоры. Он чувствует себя недооценённым. Она тоже. Оба, наверное, не раз мечтали о чём-то вот таком – в гостиничном баре с незнакомцем. Без последствий, потому что никто никогда не узнает.

– Это моя первая командировка, – сказала она. – Я вообще нигде раньше не бывала. И… – Она часто заморгала, потом подняла руку и промокнула кожу под глазами. – Нет, ничего. Простите. Ужасно неловко – плакать перед незнакомым человеком.

– Нет, всё в порядке, – сказал он, наклоняясь. – Что случилось?

– Просто дела идут не очень. Это… – Она сделала дрожащий вдох, потом кивнула бармену. – Можно нам два текильных шота? – Посмотрела на мужчину снова. – Выпьете со мной? Мне так нужно немного взбодриться, а текила всегда помогает.

Бармен поставил перед ними шоты и солонку. Мужчина поколебался, но сказал: – А, ладно, – и они оба опрокинули стаканчики. – Так что же вас так расстроило?

– Вам, наверное, неинтересно.

– Попробуйте.

– Ладно – как вас зовут?

– Тим.

– Тим, я Лиза. Продаю косметику для салонов. Скучно, правда?

– Думаю, там есть что-нибудь интересное.

– Ладно, хорошо. Есть, на самом деле. – Она наклонилась чуть ближе. – Понимаете, в нанесении глубоких кондиционеров есть целая техника. Особый массаж головы. И честно говоря? Если делать правильно – это не только прекрасно для клиентки, и потом она будет хотеть только тебя в качестве своего стилиста, – но и продукт лучше проникает: волосы становятся мягче и здоровее, лучше поддаются укладке, более стойкие к повреждениям… – Она осеклась. – Похоже, я уже делаю вам торговую презентацию, – сказала она, глядя ему в глаза.

– Возможно, это текила говорит, но я обожаю массаж головы, Лиза, – сказал он.

– Ну, Тим. – Она чуть придвинулась. – Если вы обожаете массаж головы – я ваша девушка.

К третьему шоту и второму массажу головы у неё в кармане лежали его обручальное кольцо, часы и кошелёк. Никаких поцелуев не потребовалось.

– Мне давно не было так хорошо, – сказал Тим, посерьёзнев – не подозревая, что чего-то лишился, счастливый и беззаботный.

– Рада, – сказала она.

Его рука лежала близко к её. Она позволила мизинцу коснуться его. – Откуда вы взялись, Лиза? – хриплым голосом спросил он.

– Из Висконсина, – ответила она. – Я просто обычная девушка из Висконсина.

– Вы совсем не обычная девушка.

Они смотрели друг другу в глаза. – Пойдёмте ко мне в номер, – сказала она. – Дайте мне пять минут фору, чтобы я могла… надеть что-нибудь поудобнее. – Она засмеялась. – Извините, банально, но правда – а потом приходите в номер пятьсот пять. Я оставлю дверь открытой.

– Не терпится, Лиза. И не могу поверить своей удаче.

Она встала, подхватила рюкзак и послала ему последний призывный взгляд – и его влюблённому лицу.

В лифте она спустилась в холл. В туалете сняла шпильки и платье, аккуратно отклеила лотерейный билет с подкладки юбки и убрала в лифчик, надела футболку, влезла в джинсы и нахлобучила кепку.

На улице она увидела огни городского автобуса. Опустила голову и побежала к нему. Бросила монеты в кассу и села неподалёку от задней двери, отвернув лицо от окна – на всякий случай.

Автобус тронулся. Через несколько кварталов она успокоилась. Залезла в передний карман рюкзака и нащупала холодный металл: его часы, кошелёк и обручальное кольцо. Что он скажет жене о пропавших вещах? Наверное, скажет, что ограбили. И больше не совершит такой ошибки – и, пожалуй, сам не будет чувствовать себя слишком виноватым: он уже поплатился. Хотел сделать что-то плохое, или хотел этого – и что-то плохое случилось с ним в ответ.

Переживёт.

Городской автобус ехал по маршруту, который она заранее проверила, – пока впереди не засветились яркие огни ломбарда EZ Pawn. Она вошла и выложила на прилавок часы и обручальное кольцо. Женщина за стеклом взяла их молча и унесла в подсобку. Вернулась через минуту. – Мы платим двадцать три доллара пятьдесят центов за грамм четырнадцатикаратного, двадцать два – если хотите наличные сразу. Вот это кольцо – шесть граммов: сто сорок один доллар, или сто тридцать два наличными. Часы можно взять на комиссию – получите пятьдесят на пятьдесят с двухсот долларов. Или сразу пятьдесят наличными. А вот то ожерелье на вас – похоже на что-то ценное.

Лаки замешкалась, потом потянулась к застёжке на шее и расстегнула золотой крестик. Положила на прилавок. Женщина унесла в подсобку и вернулась. – То же условие: пятьдесят на пятьдесят с двухсот, или пятьдесят сразу.

Лаки схватила ожерелье обратно. – Не могу, – сказала она. – Но за остальное возьму наличными.

Женщина пожала плечами. – Итого сто восемьдесят два доллара, – сказала она, отсчитывая купюры. Вместе с двумястами из кошелька мужчины и сотней, которую ей удалось спрятать от грабителя, у Лаки теперь было почти пятьсот долларов.

Она вышла и встала у ломбарда, снова застёгивая ожерелье – материнское. Найти мать когда-нибудь – от этой мечты она не собиралась отказываться, поняла она. Особенно сейчас, когда как никогда нужна семья, которой у неё нет. Где её искать – Лаки никогда не знала – но не позволит надежде умереть.

Лаки пошла – в сторону железнодорожного вокзала. Если повезёт успеть, она доберётся до Сан-Квентина к утру и войдёт прямиком в то место, куда меньше всего хотела попасть.

Май 1993 года

БЕЛЬВЬЮ, ВАШИНГТОН

Однажды вечером, когда Лаки и Стеф вернулись домой после субботней прогулки с друзьями, Джон и Дарла ругались во дворе. Лаки замерла. Вдруг Дарла узнала правду? – Может, лучше вернёмся, – сказала Лаки. – Дадим им минуту…

– Ни за что. Уже совсем темно. Меня посадят под домашний арест.

– Да, – сказала Лаки, не двигаясь от калитки. – Но…

Голос отца взлетел в темноте. – Она моя дочь, и я решаю, к какому врачу ей ходить. У неё есть плановый приём через две недели, я отвезу её, и тебе, Дарла, не нужно волноваться…

– Я беспокоюсь не о том, что вы с Энди куда-то поедете, Вирджил! Я беспокоюсь об Энди! Её надо наблюдать чаще, чем раз в несколько месяцев, и у врача в другом штате. Я готова оплатить. Вам не нужно думать о деньгах. Вы здесь теперь – я хочу о вас заботиться, о вас обоих. Почему вы не позволяете мне?

Тишина. Стрекот сверчков. Стук двери – Лаки поняла, что это задняя дверь дома. Отец, судя по всему, закончил разговор. В темноте Дарла сидела на крыльце одна, низко опустив голову.

– Он иногда бывает таким придурком, – сказала Лаки Стеф, держась за калитку, будто если отпустить – упадёт назад. Она уже чувствовала, как всё ускользает. Она думала, что, может, они уедут этой же ночью – отец разбудит её, и они тихо исчезнут. На глаза навернулись слёзы, когда она посмотрела на Стеф. – Прости.

– За что? Ты ничего плохого не сделала, – сказала Стеф, беря её за руку. – Знаю, папа говорит, что всё в порядке, но ты, наверное, иногда так боишься – боишься, что всё просто…

– Рассыплется, – прошептала Лаки. – Да. Боюсь. Боюсь, что ничего не смогу с этим поделать.

– Нужно позволить нам о тебе заботиться. Мы теперь семья. Ты разве не думаешь, что мы были предназначены судьбой встретиться? – Стеф обожала сейчас это слово – судьба. Но нет, это была не судьба. Это было невезение. Лаки знала – Стеф нет. И это вдруг легло между ними, как клин – такой же толстый, как одна из штакетин в заборе. – Мама хочет, чтобы ты сходила к нашему педиатру, – сказала Стеф. – Она просила меня поговорить с тобой об этом, но я пока не решалась. Просто чтобы убедиться, что всё в порядке. Упомяни об этом папе, ладно?

– Ладно, – сказала Лаки – решительно. – Я поговорю с ним прямо сейчас.

Она оставила Стеф стоять и прошла во двор, пройдя мимо Дарлы, сидевшей в темноте. Потом на секунду остановилась и обернулась. Она увидела, как Дарла смотрит на неё – с открытым, ждущим взглядом. Ничего не знает, ни о чём не подозревает.

– Ты в порядке, Энди? Хочешь поговорить? Иди, посиди со мной.

– Мне нужно поговорить с папой, – сказала Лаки и отвернулась.

Она нашла его в спальне, сидевшим на своём краю кровати. – Слушай, малышка, я хотел остаться здесь подольше, хотел это для тебя – но что-то начинает немного…

– Просто отведи меня к педиатру. Он осмотрит меня и найдёт в полном здравии, без признаков болезни – что совершенно верно, правдиво и чудесно. Они будут так рады. И тогда мы останемся. Может, навсегда. Пожалуйста, папа? Я правда этого хочу.

– Ты не понимаешь, – сказал он вполголоса. – Это не так просто. Так или иначе, здесь нам не было бы счастья навсегда.

– Почему нет?

– Потому что человеческой природе не свойственно быть довольным. Твоё счастье в конечном счёте всё равно распалось бы – даже если бы ему не угрожало то, что рассыплется из-за всей лжи, которую мы наплели, чтобы оказаться здесь. – Мы. Соучастие. Одна шайка.

– Я всего лишь ребёнок, – сказала она – но слова не прозвучали убедительно. Ей никогда не давали быть просто ребёнком. Вот почему она хотела остаться. Стать ребёнком, который мог бы – может быть, просто может быть – вырасти в обычного человека. Такого, как все. Не вора, не одиннадцатилетнего мошенника.

– Ты немного любишь её, правда? – спросила она. – Дарлу? Так же, как она тебя?

Он выглядел грустно, когда сказал: – Нет. Не могу. Ты же понимаешь, как это бывает с жертвой? – Лаки отказалась кивать. – Я чувствую к ней презрение. За то, что она так доверяет. Когда человек ведётся на такое – с потрохами, – я никогда, никогда не смог бы полюбить такого человека. Ты понимаешь, Лаки.

– Нет.

Только понимала. Сама чувствовала то же самое по отношению к Дарле и иногда, в тёмные, тревожные минуты, – даже по отношению к Стеф. Хотелось тряхнуть её и сказать: Алло, ты не замечаешь? Почему ты всему этому просто веришь?

– Ты мог бы уехать, а я бы осталась, – прошептала она. – Ты мог бы просто… исчезнуть.

Он включил лампу, и она увидела его лицо. Он выглядел грустно, и ей стало стыдно от собственного предложения. – Малышка. Я понимаю, как тебе этого хочется. Но ты правда думаешь, что она относилась бы к тебе так же, если бы я просто исчез? Она смотрела бы на тебя и видела меня.

– Ладно. Неважно. Забудь.

– Ты и я – мы нужны друг другу. Ты же это знаешь.

Лаки сглотнула. Но ком в горле казался постоянным. Что, если ложь оседает внутри и превращается во что-то уродливое? Что, если она и правда заболеет? – Знаю, – сказала она. – Но я просто хочу один год. Один целый год в одном месте – быть Энди. А потом можем уехать.

– Чем дольше остаёмся – тем тяжелее будет.

– Мне всё равно, – сказала Лаки. – Не понимаю, как может быть тяжелее, чем сейчас. Каждый день я жду, что ты скажешь мне, что пора. Мне нужна конечная дата – и достаточно долгая, чтобы я хотя бы чувствовала… хотя бы чувствовала, что это всё по-настоящему было.

В долгой тишине, последовавшей за этим, она была уверена, что он придумывает дюжину отговорок – каждая железная, неоспоримая. Но вместо этого он сказал: – Хорошо. Оставь это мне. Постараюсь.

– Спасибо, – сказала Лаки и вышла из комнаты – чувствуя впервые в жизни, что выиграла в лотерею. И понимая, что этого всё равно окажется мало.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Лаки стояла с раскинутыми руками, пока охранник у высоких ворот с колючей проволокой проводил обыск. Лотерейный билет лежал в кошельке – совершенно невинный.

– Хорошо, вон туда, – сказал охранник, закончив, и Лаки двинулась вперёд вместе с остальными. Она прошла по гравиевой дорожке и скоро оказалась в приёмной, где нужно было во второй раз предъявить удостоверение личности. Она была Сарой Армстронг, племянницей Джона Армстронга. Жила в Сан-Франциско, работала в банке. Это удостоверение она использовала для посещения отца уже десять лет. Он отсидел меньше половины срока.

Охранник взглянул на водительское удостоверение, потом на неё. – Сделали причёску? – Лаки кивнула. – У него есть ещё один посетитель. Только что вошла. Так что вам придётся подождать в зоне ожидания перед комнатой для свиданий, пока не придёт ваша очередь.

Лаки опустилась на треснутый пластиковый стул. Кто навещает отца? Она стиснула зубы от раздражения, пока тянулись минуты.

Почти через час из комнаты для свиданий вышла женщина. Лаки не видела её девять лет. Тёмно-коричневые волосы убраны в низкий короткий хвост, выбриты снизу. Свободные джинсы, майка, рабочие ботинки со стёртыми мысами. Марисоль Рейес. Бывший «деловой партнёр» отца по тому делу, которое и посадило его в тюрьму.

– Лаки?

Она встала. – Что случилось? Вербуешь Джона в новую рискованную аферу – когда выйдет? Тебе вообще разрешено сюда приходить, Рейес?

– Условия досрочного освобождения не запрещают посещения заключённых. И нет, конечно же я не вербую его. – Она потянулась к карману.

Охранник шагнул вперёд и сказал: – Эй! – когда та достала прямоугольник картона.

– Просто даю ей визитку, – сказала Рейес. Охранник подошёл и осмотрел её перед тем, как передать Лаки и вернуться на место. «Марисоль Рейес, – гласила карточка. – Водитель Фонда третьего срока Сан-Диего».

– Что это?

– Организация, в которой я теперь работаю. Некоммерческая…

– Серьёзно, Рейес?

Рейес хотя бы хватило совести покраснеть и отвести взгляд. – Всё легально. Это группа адвокатов, которые помогают третьесрочникам – таким, как твой отец, – выйти на свободу. Я водитель, как написано на карточке. Забираю людей, если адвокатам удаётся добиться их освобождения, помогаю с документами, одеждой, едой, с поиском жилья…

– И, может, вербуешь их? Для своей так называемой благотворительности? Может, навязываешь их Присцилле? Тебе должно быть стыдно…

– Я больше не работаю на Присциллу. Ты же знаешь, как я всегда хотела вырваться от неё. Но послушай – у нас нет времени говорить об этом. Твоему отцу плохо. – Рейес бросила взгляд на часы за их спинами. – Тебе нужно зайти к нему.

– Как плохо?

– Забывает. Многое. Просто позвони мне, хорошо? Поговорим об отце, но… – Она шагнула ближе и понизила голос. – Я видела тебя по телевизору. И обещала твоему отцу всегда смотреть за тобой. Позвони мне.

Потом Рейес вышла из комнаты ожидания, а Лаки прошла в комнату для свиданий – что-то вроде столовой. Она разглядела отца – сидел один за столом в углу, уставившись в пустоту. Он стал меньше.

Завидев её, он попытался встать, потом снова сел. Вина, которую ей удавалось держать в узде, окружила её роем.

– Привет, дядя Джон, – сказала она, усаживаясь за стол.

– Как дела, Лаки?

– Не надо меня так называть, – тихо сказала она.

– Прости. Это было…

– Сара.

– Правильно. – Он улыбнулся, смущённый. – Прости. Давно уже. Сара Армстронг. Моя племянница.

– Рейес говорила, что тебе нездоровится.

Он нахмурился. – Говорила? Ты видела её там? Ну, не настолько уж мне плохо.

– Десять минут до конца! – крикнул охранник у двери.

Обрывки чужих разговоров поднялись вокруг. «Так скучаю по тебе…» «У нас кое-какие трудности…» «Лапша быстрого приготовления была бы неплохо, ещё шоколадка…» «Малышка Кэти вчера такое выкинула…»

– Я в беде, – наконец сказала Лаки. Но улыбалась, чтобы со стороны выглядело как обычный разговор. Отец тоже улыбнулся – улыбка чуть дрожала. – Кэри. Он…

– Он снова объявился – столько лет спустя?

– Это сложно. Я не говорила тебе, но мы были вместе. Последние десять лет. – Невозможно было понять, удивлён ли он. Он выглядел скорее обиженным. – Прости, ладно? Нет времени всё объяснять – но он меня бросил.

– А, ладно, туда ему и дорога. Я не говорил тебе, но всегда знал, что он…

– Ты не понимаешь. Мы… работали. – Она смотрела на отца, надеясь, что он поймёт. – Зашли слишком далеко. Были задействованы большие деньги. Чужие.

– Понятно, – сказал отец. – Я знаю, что значит «работать».

– У нас был план. Уехать на Доминику. Но вместо этого он сбежал. Позавчера. Теперь меня ищут. Я в беде. – Она увидела боль в его глазах – и это было тяжело: боль, которую она намеревалась причинить ему, уехав.

– Правда, не знаю, чем могу помочь, – сказал он грустно. – Не отсюда. Прости, малышка. Я никогда не хотел, чтобы с тобой такое случилось.

– Но у меня есть кое-что, что может помочь. Кое-что важное. – Она покосилась на ближайшего охранника, но тот не обращал на них внимания. – Помнишь, как мы с тобой ездили в детстве, ты всегда позволял мне покупать лотерейный билет с моими счастливыми числами? Помнишь?

– Конечно, – сказал он. – Как же.

– Я купила билет – чтобы вспоминать тебя.

– Как будто я умер или что-то такое? Ушёл из твоей жизни, и всё, после всего, что было…

– Я выиграла.

Он замолчал. Несколько раз моргнул. – Сколько?

– Весь банк.

– Не шути.

– Я выиграла триста девяносто миллионов долларов.

Он расхохотался. – Правильно ли я слышу? Ты не разыгрываешь меня?

– Зачем мне приезжать сюда, в моих обстоятельствах, чтобы рассказывать тебе шутку про выигрышный лотерейный билет?

Он помолчал. Потом: – Ну, и что ты собираешься с этим делать?

– Вот за этим и пришла к тебе.