Текст книги "Лаки (ЛП)"

Автор книги: Марисса Стэпли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 12 страниц)

– О. Это было бы приятно. – Лаки подумала о вялом пакете салата в своём холодильнике. – Я могла бы принести салат…

– Не, не надо. Томатный соус ведь тоже овощ, верно? Почему бы тебе просто не присесть тут на крыльце, пока я это в духовку суну? У нас был долгий день, нужно взбодриться.

С переднего крыльца Глории открывался вид на пастбище с лошадьми. Лаки сидела и смотрела на животных в угасающем свете. Пони бегал взад-вперёд по одной стороне поля, пока одна из маленьких девочек, живущих в трейлер-парке, висела на изгороди и наблюдала за ней. Три лошади сгрудились вокруг кучи сена.

Лаки услышала, как скрипнула одна из половиц на крыльце. Глория вернулась, с бутылкой «Блю Мун» в каждой руке, в горлышко каждой был воткнут ломтик апельсина.

– Видишь, я расстаралась для тебя. У меня редко бывают гости.

Глория протолкнула ломтик апельсина внутрь бутылки и сделала глоток, Лаки сделала то же самое.

– Видела, как так делают в ресторане однажды, показалось довольно вкусным, когда попробовала, – сказала Глория.

Позже Глория вынесла лазанью на пластиковых тарелках с цветочным узором по краям, а также бумажные салфетки и ножи с вилками, чтобы есть, держа тарелки на коленях. У неё также была пыльная бутылка вина, которую, по её словам, ей подарили на Рождество, когда-то давно, когда в лагере жил ещё один человек.

– Берегла её, – сказала она. – Но у меня никогда не бывает гостей.

Вкус был кислым, но Лаки всё равно пила. Она нервничала. Она всё представляла, как рассказывает Глории про билет, просит помощи. Стоит это произнести – обратно уже не вернуть. Но кто, кроме Глории, мог ей с этим помочь?

– Эй, знаешь что? – сказала Глория чуть позже. – У меня есть фотографии Джона, с тех времён, когда мы были вместе. Знаю, он тебе не совсем отец – но хочешь всё равно посмотреть? – Она не стала ждать ответа. Пошла в дом и вернулась с конвертом, открыла его, показав горсть старых снимков Глории и Джона почти тридцатилетней давности. Глория была на удивление привлекательной, с задорным лицом и стройной фигурой, улыбалась Джону так, будто он был лучшим, что она когда-либо видела. Он смотрел на неё точно так же – но он мог так смотреть на любую женщину, если хотел. Лаки это знала.

Глория отложила фотографии и отпила вина.

– Я и правда была в него влюблена какое-то время. Он говорил мне, что для нас нет ничего невозможного, что я – всё, что у него есть.

Лаки допила вино; Глория снова налила.

– Он и мне говорил то же самое, – сказала Лаки.

– Мне жаль, – сказала Глория. – Тебе досталась паршивая сделка. Хотела бы я помочь тебе больше, чем могу. – Она встряхнула почти пустую бутылку. – Хочешь, я схожу за чем-то покрепче, что действительно снимет напряжение?

– Конечно, почему нет?

Через несколько мгновений она приняла из рук Глории что-то самогонное, залпом выпила и протянула стакан обратно.

– Вот молодец, – сказала Глория. – Это всё исправит.

Губы и зубы Глории были фиолетовыми от вина, а волосы растрёпаны ещё больше обычного. Она откинулась на спинку стула и продолжала говорить. Лаки пыталась сосредоточиться на ней, но то, что было в стакане, оказалось крепким. Зрение расплывалось, пока Глория говорила.

– Я сказала ему, что он должен отвезти тебя в полицейский участок, знаешь, а когда он отказался, я ушла от него. На этом с нами было покончено. Больше его не видела – хотя иногда думала, что там дальше вышло. Надеялась хоть раз, что он решил поступить правильно. Думала, у него будет пара дней подгузников и бессонницы, и он передумает. Видно, нет. – Она продолжала говорить, а Лаки закрыла глаза. В конце концов слова Глории превратились просто в шум, смешавшийся с хором сверчков, гудением цикад и грузовиков, проносящихся по дороге. В какой-то момент она почувствовала, как Глория укрывает её колени пледом, а потом стало тихо и темно, и Лаки уснула.

Сентябрь 2008 года

БОЙСЕ, АЙДАХО

– Кэри! Где ты?

Её испуганный голос заставил Кэри сбежать вниз, гулко топая.

– Ты в порядке?

– Бетти пропала! Я выпустила её во двор пару минут назад. А теперь она… она просто пропала!

Они вдвоём часами ходили по улицам своего района, зовя Бетти по имени. Напечатали объявления и приклеили их скотчем к телефонным столбам. В конце концов Кэри пришлось вернуться в ресторан; Лаки сидела дома, ждала у телефона, глядя на бумаги, которые она достала, чтобы взять Бетти с собой в Доминику, и плакала бесконечными слезами. Точно так же, как с потерей ребёнка, это была её вина. Она была поглощена, слишком сосредоточена на деньгах, которые они переводили офшор. Она игнорировала голос, говоривший ей, что она не сделала ничего плохого, ничего отличного от того, что делала каждый день.

– Это как будто кто-то её забрал, – сказала Лаки Кэри, когда он вернулся. – Как будто кто-то её украл. Бетти никогда бы не сбежала.

– Может, она почувствовала, что мы вот-вот уедем, и не захотела ехать. Постарайся не переживать об этом, хорошо? Ты не можешь это исправить. Нам нужно двигаться дальше.

– Как я могу не переживать о ней? Она всё, что у меня… – Она чуть было не сказала: Она всё, что у меня есть . Но это было неправдой. У неё был Кэри. У них были деньги. Ей нужно было начать верить, что то, что действительно оставалось в её руках, имеет значение.

Бетти не вернулась домой. Прошли дни, и настало время им уезжать.

– А что, если кто-то найдёт Бетти? Разве мы не можем отложить отъезд? Ещё на пару дней?

– Мы не можем здесь оставаться, – сказал Кэри. – Нас поймают. Фондовый рынок упал ещё сильнее. Сколько клиентов сегодня звонило тебе, спрашивая про свои деньги?

– Слишком много, – признала Лаки.

– Детка, пора. Нам нужно отсюда выбираться. Мы и так слишком долго ждали.

Но это ощущалось неправильным. Казалось плохой приметой уезжать на такой ноте, будто, если они уедут вот так, любой шанс на счастливую жизнь будет потерян. И она всё ещё держалась за надежду. Кто-то позвонит насчёт Бетти.

– У меня идея, – сказала Лаки. – Что, если мы поедем в Лас-Вегас? Что может быть веселее? И там безопасно; мы знаем, как быть незаметными. – Внезапно это показалось именно тем, что им нужно сделать. Идеальным способом нажать кнопку перезапуска её жизни и выиграть ещё немного времени. – Мы столько потеряли. Нам нужно сделать что-то особенное – уйти с блеском. Разве нет? Прежде чем мы уедем навсегда?

Кэри обнял её, посмотрел вниз на неё.

– Это сделает тебя снова счастливой? Потому что мне ненавистно видеть тебя такой грустной.

– Да, сделает.

– Хорошо, – сказал Кэри. – Что такое ещё одна ночь в Америке, в конце концов? Никто не найдёт нас в Неваде.

На следующий день они сели в свой серебристый «Ауди» и поехали.

Февраль 1982 года

НЬЮ-ЙОРК

Маргарет Джин вернулась в постель в ту ночь, когда ребёнок плакал на ступенях собора Святой Моники, а мужчина в блестящих туфлях посмотрел ей в глаза и сказал: «Это моё дитя». Но уснуть она не смогла. Когда рассвело, она пошла к сёстрам и спросила о своём послушничестве. Ей сказали, что действительно решили принять её в орден, и она почувствовала нечто неожиданное: облегчение настолько глубокое, что оно граничило с восторгом. Внезапно именно этого она и хотела. Искупить себя – и искупить других.

Прошли недели, когда Сестра Маргарет Джин – так её теперь звали – услышала, что в приходе появилась молодая женщина, спрашивающая о ребёнке, оставленном на ступенях.

– Ты ведь ничего не слышала в ту ночь, когда дежурила, правда? – спросили её сёстры.

– Нет, конечно нет, – сказала Сестра Маргарет Джин, и они ей поверили, потому что кто бы стал лгать о таком? Бедная девушка, говорили все монахини. Бедняжка, наверное, не в своём уме.

Сестра Маргарет Джин сразу поняла, что это правда: молодая женщина действительно была не в своём уме от горя. И в этом новом воплощении себя – как помощница, как искупительница, как кто-то совсем иной, чем та женщина, какой она была раньше, – та, что выманивала у людей деньги, а потом прятала себя, чтобы не платить за свои преступления, – она собиралась ей помочь.

Когда она подошла к ступеням, молодая женщина была внизу, шла медленно, плечи опущены – портрет уныния. Волосы у неё были рыжие, как пламя, так что её было легко проследить. Сестра Маргарет Джин шла за ней, пытаясь придумать, что сказать. Наконец она оказалась достаточно близко, чтобы протянуть руку и коснуться плеча молодой женщины.

– Убери свои ру—

– Нет, нет, я не хочу тебя обидеть, – сказала Сестра Маргарет Джин. – Я хочу помочь. Пожалуйста, пойдём со мной.

В глазах молодой женщины была надежда – глазах необычного зелёного цвета, как изумруды или как лаймовые леденцы, которые Маргарет Джин в детстве покупала за гроши.

– Вы знаете, где мой ребёнок? – сказала девушка.

– Позволь мне угостить тебя завтраком. Давай поговорим.

Они пошли в кафе, которое Сестра Маргарет Джин помнила по своей прежней жизни, когда проводила время, сближаясь с больными или пожилыми людьми, живущими одиноко. Она пробиралась в их жизни, а потом в их завещания. Это было систематично и стало зависимостью. Она получала больше денег, чем знала, что с ними делать. Она говорила себе, что причиняемый ею вред не настоящий, что на самом деле она делает последние дни людей счастливыми. Но если и было что-то, чему она научилась в приходе, читая всю эту Библию, так это то, что воровство есть воровство есть воровство.

Молодая женщина молчала, глаза широко раскрыты, преследуемы, поэтому Сестра Маргарет Джин заказала за обеих: блины, яйца, картофель, фрукты, кофе, апельсиновый сок. Молодая женщина явно была голодна. Сестра Маргарет Джин наблюдала, как та ест, потом наконец спросила её имя.

– Валери Манн.

Сестра Маргарет Джин заметила, что перёд рубашки девушки мокрый, и сняла свой кардиган, чтобы дать ей прикрыть протекающее молоко. Ей хотелось спросить, кто она, откуда, почему оставила своего ребёнка на ступенях прихода – но задать этот вопрос значило бы себя выдать; девушка бы поняла, что она видела ребёнка и позволила незнакомцу унести её. Она хотела искупления – но не хотела быть пойманной. Поэтому сделала то, в чём была хороша: придумала историю.

– Я… – Сестра Маргарет Джин помолчала, потом начала снова. – Я известна своими святыми видениями. И у меня было одно о твоём ребёнке. Я видела её в долгом и ярком сне. Она красивая малышка, с волосами как у тебя, и решительным, крепким криком.

Валери отложила вилку.

– Вы видели её, – сказала она, теперь её зелёные глаза были лазерно-пронзительными.

– В своём разуме, – поправила Сестра Маргарет Джин. – Во сне.

– Так вы верите мне, что я принесла своего ребёнка в ваш приход?

– Верю. Я знаю, что она была там.

– Так что ещё? Вы знаете, где она теперь?

– Она в безопасности, – сказала Сестра Маргарет Джин. – Она любима. – Она закрыла глаза, будто видя ребёнка. Единственный способ заставить людей поверить в то, что ты говоришь, – по-настоящему верить в это самой. – Она с семьёй. Они нашли её на ступенях, и, поскольку молились о ребёнке, решили, что она чудо. Поэтому забрали домой. Тебе не нужно за неё беспокоиться. Она в безопасности, о ней заботятся. Я знаю это наверняка.

Валери сидела неподвижно, вилка теперь заброшена.

– Так кто-то её просто забрал?

– Семья. Она в безопасности.

– Они живут в хорошем доме? Родители выгнали меня, когда узнали, что я беременна. Мой парень переехал в Техас.

– Она здорова, благополучна и любима, обещаю.

– Может, обратиться в полицию? Может, попробовать найти их?

– Ты этого хочешь? Найти её? – Сестра Маргарет Джин наблюдала за девушкой, наблюдала, как та отводит взгляд, испуганно.

– Оставление ребёнка – преступление. Если я попытаюсь её найти, придётся признаться, что я сделала. – Одна из слёз молодой женщины упала на столик из формайки.

Сестра Маргарет Джин презирала себя. Но теперь она зашла слишком далеко.

– Где ты живёшь, девочка?

Валери подняла взгляд.

– Я живу в приюте, – сказала она, потом вздохнула. – Я хотела для себя намного большего, понимаете? Я была решительно настроена оставить ребёнка, поступить с ней правильно – но потом, когда она родилась, и я осталась одна, без единого человека, без денег, вообще без ничего, я просто – сломалась. Увидела свою жизнь и то, какой она станет. Увидела других женщин с детьми, живущих в приюте, и как беспросветно у них всё. Внезапно я решила, что у моей дочери – я назвала её Джулией – должен быть шанс на что-то лучшее. – Она закрыла лицо руками, и плечи её тряслись какое-то время. Плач был тихим, но интенсивным, будто внутренний крик. Он не привлекал внимания. – Я так испугалась. Я совершила ошибку. Думала, может – у меня была такая идея, что я могу оставить её с кем-то, кто найдёт ей хорошую жизнь, а я всё ещё смогу закончить школу, поступить в колледж и кем-то стать – что мы обе можем кем-то стать, даже если для этого придётся разойтись. Я решила, что если она останется со мной, мы обе останемся никем. Что мы, может, даже будем голодать. Я решила, что приношу жертву, и что это ради её же блага. Я в это верила – но как я могла? Я проснулась сегодня утром и поняла, что никогда не стану кем-то без неё. Поэтому я вернулась – а её уже нет.

Сестра Маргарет Джин сказала:

– Я собираюсь тебе помочь. – Она думала быстро, говорила тоже быстро, чтобы не передумать. Думала о деньгах на счету в банке, о котором никогда никому не рассказывала, о деньгах, которые должна была отдать церкви, но не отдала. Так было даже лучше. – Найди квартиру, приходи обратно в приход, покажи мне её, и я оплачу аренду. Закончи школу. Мы будем встречаться каждую неделю, пока ты не закончишь, а потом придумаем дальнейший план.

Зелёные глаза Валери широко распахнулись.

– Но почему? Почему вы мне помогаете?

– Мои видения всегда для меня – призыв что-то сделать. Я буду тебя поддерживать. Убеждусь, что, отказавшись от ребёнка, ты не пожертвовала собственной жизнью. Что ты действительно кем-то станешь.

На мгновение Валери прищурила эти яркие зелёные глаза. Сестра Маргарет Джин подумала, что та может начать сомневаться в её мотивах, но нет. Она просто кивнула и вернулась к завтраку.

– Кем бы тебе больше всего хотелось стать? – наконец спросила Сестра Маргарет Джин у Валери.

– Я всегда хотела быть юристом, – ответила Валери, всё ещё глядя в тарелку. – Может, даже судьёй, или окружным прокурором, или, не знаю. Чем-то значимым.

– Не отпускай эту мечту, – сказала Сестра Маргарет Джин. – Займись квартирой. Будем встречаться здесь первого числа каждого месяца. Договорились?

Валери кивнула.

– Да, – сказала она.

Так всё и началось.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Кто-то светил ярким светом в лицо Лаки. Она с трудом открыла глаза. Голова была такой, будто по ней ударили молотком. Яркий свет, поняла она, был солнцем. Она заснула в одном из шезлонгов на террасе Глории. Посмотрела вниз и увидела, что уронила кошелёк. Всё высыпалось по всей террасе. Она подняла визитку Рейес, пятёрки от кассирши из магазина, несколько своих удостоверений. Потом опустилась на четвереньки, вдруг охваченная паникой, и начала торопливо всё перебирать. Её лотерейный билет. Его не было.

– Глория? – крикнула она, встав. Она проверила внутри лифчика, вывернула карманы, но билета не было.

– Есть кто-нибудь? – Она постучала в дверь Глории, но ответа не последовало. Попробовала ручку; дверь была не заперта. Внутри было тускло и тихо. Пахло персиковым освежителем воздуха. Кровать Глории была неубрана и пуста. В раковине стояла грязная посуда и бокалы из-под вина. На столешнице стояла бутылка ликёра с надписью «100 proof» на этикетке.

Лаки побежала к офисному трейлеру, но он тоже был пуст. Она взяла трубку и попробовала позвонить на мобильный Глории, но сразу сработал автоответчик.

Дрожащей рукой она набрала номер Рейес.

– Алло?

– Это я.

– Эй, я пыталась дозвониться до тебя в лагерь! Я несколько раз говорила с Глорией, но она всегда говорила, что ты занята. Она передавала тебе какие-нибудь мои сообщения?

– Нет. Не передавала.

– Как у вас дела?

– Не очень, – с трудом выговорила Лаки. Комната кружилась, и она думала, что её может стошнить. Она вцепилась в столешницу.

– Слушай, вообще-то я всего в двух часах отсюда. И со мной твой отец. Его выпустили! Скоро всё объясню. Увидимся через немного.

Лай Бетти известил Лаки об их прибытии. Она встала и вышла из офисного трейлера, теперь чуть увереннее держась на ногах после того, как выпила половину содержимого кулера в офисе Глории.

Рейес вышла из внедорожника, а следом выпрыгнула Бетти, радостно поскакав вперёд. Лаки наклонилась поприветствовать её, на мгновение почувствовав облегчение. Но оно длилось недолго.

– Твой отец заснул. Мы уже несколько дней в дороге. Он измотан. Давай дадим ему отдохнуть. Расскажешь мне, как тут дела.

– Тогда заходи. Я сварю кофе.

Бетти оставалась рядом с ней. Внутри Лаки нашла банку Folgers, насыпала кофе в фильтр, включила кофемашину, занимала себя в углу офиса, пытаясь придумать, что сказать Рейес. Когда кофе был готов, она разлила по двум чашкам.

– У нас нет молока или даже сахара. Чёрный подойдёт?

– Конечно.

Они вышли и сели в шаткие садовые кресла, брошенные перед офисом. Бетти свернулась у ног Лаки.

– Так, расскажи, как всё прошло с Глорией.

– Ты сначала расскажи, что случилось с Джоном?

– Всё было так быстро, – сказала Рейес. – Мне позвонили сразу, как только я тебя высадила. Судебное заседание было назначено на следующий день. – Лаки бросила взгляд на внедорожник Рейес, где её отец – нет, не отец, где Джон Армстронг – спал на переднем сиденье, голова склонена набок, рот приоткрыт. Он выглядел как очень старый человек. Как чужой. Кем он для неё теперь и был. – Быстро определили, что он уже отбыл срок за свои настоящие преступления, а положение о «третьем страйке» отменили. Так что вот он.

– Замечательно, – сказала Лаки.

– Ты не звучишь такой уж счастливой. У тебя всё в порядке?

– Я узнала, что он не мой отец, – сказала она.

– Что?

Дверь внедорожника открылась. Бетти залаяла. Джон проснулся и вышел из машины. Он озирался, растерянный. Рейес встала. Тихим голосом сказала Лаки:

– Не знаю, о чём ты говоришь, но лучше пока не говорить ему то, что ты только что сказала мне. Он правда сдаёт, часто путается. Ему нужно к врачу, но он сначала хотел увидеть тебя.

Рейес развернулась и побежала к машине.

– Эй, Джон! Всё хорошо. Я тут. И смотри, я привезла тебя к Лаки!

Его лицо озарилось в тот момент, когда он её увидел. Весь гнев Лаки на мгновение рассеялся. Она услышала в голове голос Кэри, говорившего ей, что когда Джон наконец выйдет из тюрьмы, он будет другим человеком, полностью для неё потерянным. Но в этот момент, когда его глаза так вспыхнули, он был тем мужчиной, которого она помнила.

А потом уже не был. Потому что теперь она знала правду. Он был потерян для неё. И Глория пропала, и лотерейный билет тоже. Она не могла с этим справиться. Она наконец сломалась. Ей пришлось подавить рыдание.

Лаки встала со стула и быстро пошла к реке. Бетти последовала за ней.

– Лаки, подожди, это я, твой старик папа! Меня выпустили! Ты не рада меня видеть? Почему ты убегаешь? Ты плачешь?

Она продолжала идти, пока не оказалась на краю берега реки. Бетти оказалась рядом первой, потом Джон.

– Лаки. Это ведь ты, правда? Я в последнее время сам не свой. Это ты? Ты ведёшь себя так, будто мы чужие.

– Ты понимаешь, где мы, Джон? Ты знаешь, что это за место?

Он медленно повернулся, оглядывая убогое окружение.

– Не… не совсем?

– Лагерь Деверо. Ты рассказал мне о нём, когда я навещала тебя в тюрьме всего несколько недель назад. Помнишь это?

– О, а, точно, было такое. – Он выглядел ошарашенным. – Рейес говорила. Она мне рассказывала, напоминала. Чёрт. Ты встретила Глорию. Ты её разыскала. Я говорил тебе не делать этого, но ты сделала.

– Сделала. Я встретила Глорию и выставила себя дурой, сказав ей, что я её давно потерянная дочь, а оказывается… оказывается, ты украл меня с каких-то чёртовых церковных ступеней?

Она пыталась сохранять спокойствие, но голос повышался.

– Не украл, – сказал он, качая головой. – Тебя бросили! Я тебя спас…

– Ты лгал мне всю мою жизнь! Ты мне не настоящий отец. И Глория никогда не была моей матерью.

Рейес начала было подходить, но теперь отступила, давая им пространство.

– Так ты думаешь, я никчёмный? Просто потому что я пытался скрыть от тебя одну вещь? Что с тобой не так? Думаешь, ты такая идеальная?

– Я преступница, – сказала она, голос теперь тише. – Ты вырастил меня такой. И мужчина, которого я думала, что люблю, был преступником, а теперь он, наверное… – Она чуть не всхлипнула, но проглотила. – Он, скорее всего, мёртв, а меня будут привлекать за всё, что мы натворили, и даже больше. И мой единственный шанс, единственное, что у меня было – теперь лотерейный билет у Глории, и она исчезла.

– Этот лотерейный билет! Где он, где Глория? Забери у неё. Я могу его обналичить, и не возьму ни цента, ни единого чёртова цента, потому что ты права, я поступил с тобой плохо, солгав тебе, но, клянусь, если ты позволишь мне это исправить, я всё сделаю лучше. Я обналичу его для тебя. Попрошу Рейес отвезти меня прямо сейчас. С такими деньгами ты сможешь что угодно! Полиция никогда тебя не найдёт…

– Я только что сказала тебе, билета больше нет! Глория его украла!

– И что? Мы её найдём.

Лаки только покачала головой.

– Как? Как мы доберёмся до неё раньше, чем она обналичит его?

Он посмотрел на реку, потом снова на неё.

– Я полюбил тебя в ту секунду, как увидел, знаешь. Это не то, что ты думаешь. Я хотел о тебе заботиться. Я заботился о тебе. Я говорил, что ты моя дочь, потому что именно так всегда и чувствовал. Ты и есть моя дочь.

– Нет. Ты меня не любил: ты увидел мой потенциал. Увидел способ вылепить меня и использовать в своих аферах. Нет ничего, что ты можешь сказать, чтобы стало лучше, так что даже не пытайся.

– Когда ты была маленькой, очень долгое время ты даже не знала, что такое мать, – сказал он. – Тебе было четыре… может, пять, когда ты впервые спросила. Я застыл. Не мог придумать, что сказать. И я сказал, что твоя мать – Глория, потому что она была первой женщиной, о которой я подумал. Ложь просто закрутилась оттуда. Я никогда не думал… – Он развёл руками, не находя слов.

– Ты никогда не думал, что я её найду.

– Полагаю, нет.

– Я больше не хочу с тобой разговаривать. Хочу побыть одна. Идём, Бетти. Пойдём.

Она пошла прочь от него, к своему домику. Прежде чем зайти внутрь, она обернулась и увидела, что отец стоит один. Рейес подошла к нему. Она положила руку ему на плечо, и он склонил голову; Лаки видела, что отец плачет. Нет. Не отец.

Бетти заскулила, и она увела её внутрь. Лаки задёрнула штору и села на кровать, глядя в пустые ладони.

Было слишком поздно. Ничто в её жизни уже никогда не изменится к лучшему. Единственное, что оставалось, – сдаться властям и заплатить за свои преступления.

Октябрь 2008 года

  НЬЮ-ЙОРК

– Я всё ещё мечтаю однажды её найти, – сказала Валери. Было первое число месяца. Они с Сестрой Маргарет Джин сидели в закусочной, где встречались уже почти тридцать лет. – Это было бы чудом. Правда ведь?

– Чудом, – ответила Сестра Маргарет Джин. – Да. Так и было бы.

Годами Сестра Маргарет Джин медленно опустошала содержимое того проклятого банковского счёта, полного нечестно нажитых денег, пока не осталось почти ничего. Аллилуйя. Колледж для Валери, юридическая школа, долгий подъём наверх. Она действительно стала юристом. А теперь была окружным прокурором Манхэттена. Сестра Маргарет Джин испытывала гордость. Это была величайшая радость её жизни. Она это сделала. Мир стал лучше благодаря Валери Манн, а значит, стал лучше и благодаря Сестре Маргарет Джин. Ты прощена , – говорила она себе – хотя знала, что это неправда, не совсем. Простить её мог только Бог. И Валери была одинока, несчастна. У неё было почти всё: невероятная карьера, деньги, хорошего рода известность – и всё же у неё не было близких людей. Она так и не вышла замуж. Сестра Маргарет Джин не знала, есть ли у неё друзья, но подозревала, что не особо. Её тайна, вероятно, слишком нависала над всем. Валери не общалась со своей семьёй; иногда упоминала давно умершую бабушку, с которой была близка, но отношения с родителями закончились давным-давно, когда те выгнали её за беременность. И Сестра Маргарет Джин видела, что даже спустя почти тридцать лет тяжесть отказа от собственного ребёнка всё ещё давит на Валери. Это изолировало её от всех.

– Я ищу её повсюду, – говорила Валери, месяц за месяцем, год за годом, во время их регулярных встреч в том же самом кафе, одном из немногих остатков города, который изменился, и куда они упрямо продолжали возвращаться. Сестра Маргарет Джин хотела сказать: Я тоже ищу её повсюду. И его тоже ищу.  Но лишь улыбалась и кивала, сочувственно. Она держала свои мысли при себе, как всегда.

– Но дело в том, что, кажется, я её видела, – сказала теперь Валери. – Знаю, такое уже случалось, и я всегда ошибалась, но месяц назад я увидела эту молодую женщину в новостях, и не могу перестать о ней думать. Она так на меня похожа. – Валери подвинула телефон через стол. Она казалась моложе, говоря так, менее похожей на состоявшуюся женщину, какой стала, и больше на испуганного, грустного ребёнка, каким была, когда Сестра Маргарет Джин впервые встретила её в этой закусочной.

Сестра Маргарет Джин посмотрела на фото симпатичной молодой женщины в накрахмаленной белой блузке и тёмно-синем блейзере, наклонившейся к камере, с улыбкой в глазах. Она вынуждена была признать, что та действительно похожа на Валери. Тот же цвет волос, те же кудри, та же форма лица, тот же рот – те же необычные глаза. Она увеличила изображение.

– Поразительно.

– Её разыскивает полиция, – сказала Валери. – За растрату. Я пыталась узнать о ней больше, но всё заходит в тупик. Ни родителей. Ни семьи. Знаю, не стоит тратить на это время. Но не могу перестать смотреть на это фото.

Не в первый раз Сестра Маргарет Джин подумала о мужчине в блестящих туфлях, о том, какую жизнь он мог дать ребёнку, которого она позволила ему увести в ту ночь. Могла ли девочка настолько сбиться с пути? Конечно, могла. Всё возможно. Но она надеялась, что нет.

– Не думаю, что это может быть твоя дочь, – сказала она Валери, подвинув телефон обратно.

– Не думаешь? – Валери долго смотрела на изображение, потом убрала телефон. – Наверное, никак не узнать.

– Нет, – сказала Сестра Маргарет Джин, чувство вины навалилось тяжелее. – Никак.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Лаки всё ещё сидела в своём домике. Она пробыла там одна несколько часов, не зная, что делать дальше. Снаружи начался дождь, темнело. Лаки встала с кровати и снова посмотрела в окно. Белый внедорожник всё ещё стоял; Рейес и Джон теперь были внутри, ждали.

Бетти спала, свернувшись у изножья кровати, но открыла один глаз, когда Лаки открыла дверь.

– Всё в порядке, девочка, я скоро вернусь. – Лаки побежала по мокрой траве к офису, игнорируя Рейес и Джона, наблюдавших за ней. Она зашла внутрь. Сначала попробовала мобильный Глории, на всякий случай – но он всё ещё был выключен. Это напомнило ей об исчезновении Кэри, о том утре в номере отеля в Вегасе, когда она пыталась ему дозвониться, и части его предательства медленно и тошнотворно вставали на свои места. Это было то же самое чувство бесплодного разочарования, страха и покинутости.

Она отбросила эти воспоминания, положила трубку и оглядела тусклый, пустой офис. Всё, что она чувствовала, – пустые пространства вокруг неё и внутри неё. Место, которое когда-то занимал отец, – теперь он больше не был её отцом. Место, которое когда-то занимала Глория, – теперь у неё не было образа матери, за который можно было бы держаться. Место, которое когда-то занимал Кэри, – теперь он исчез, возможно мёртв, и больше не был тем, кого она могла бы когда-либо надеяться понять. И место, которое когда-то занимал лотерейный билет, та бурлящая надежда, что жила внутри неё и держала на плаву? Это была зияющая дыра, как рана. Глория сказала ей, что она не её мать, но всё же Лаки начала чувствовать, что, возможно, могла бы начать ей доверять. Она даже начала представлять, как рассказывает ей про билет, просит обналичить его. Вместо этого она позволила себе расслабиться, и Глория украла у неё билет в момент наибольшей уязвимости. Она закрыла лицо руками.

Дверь скрипнула. Это была Рейес.

– Эй, как ты держишься? Что происходит?

Лаки покачала головой.

– Просто уйди. Пожалуйста? Тебе бессмысленно тут оставаться.

Но Рейес пододвинула стул.

– Понятия не имела. Джон мне тоже никогда не рассказывал. Мы сейчас немного поговорили об этом. У него бывают моменты ясности, и какое-то время недавно казалось, что он понимает, что натворил, что ты узнала. Он правда хочет тебе помочь.

– Мне не нужна его помощь. Я вообще не хочу, чтобы он был здесь.

– Но дело в том… Ну, он просто так тебя любит. Раньше я завидовала этому. Думала, что если бы у меня был хоть кто-то в жизни, кто заботился бы обо мне так, как он заботится о тебе, если бы у меня, может, был настоящий отец, у меня всё было бы хорошо.

– У меня не было настоящего отца.

– Лучше, чем тот, что был у меня. Он избивал меня до полусмерти. Меня забрали из дома и отправили в приёмную семью. Именно так я в итоге встретила Присциллу, и это почти разрушило мне жизнь, так что…

Единственным звуком был стук дождя по крыше трейлера.

– Тюрьма – это жестоко, – сказала Рейес. – Она много у тебя отнимает. Достаточно посмотреть, в каком состоянии твой отец сейчас, чтобы это понять. Но она правда помогает понять важность второго шанса.

– Я никогда не смогу простить его за то, что он лгал мне о том, кто я.

– Он хороший человек.

Лаки фыркнула.

– Ты, должно быть, не встречала много хороших мужчин в своей жизни.

– Он был добр ко мне, когда никто больше не был. Он продолжал работать на Присциллу, потому что хотел попытаться обеспечить мою безопасность.

– Я думала, это потому что он пытался оплатить мою учёбу.

– Это было только частью причины.

Ещё тишина, ещё капающий дождь.

– Твой отец рассказал мне про лотерейный билет.

Лаки подняла взгляд.

– А, – сказала она. – Теперь понятно, почему ты так добра ко мне.

Рейес рассмеялась.

– Правда, Лаки? Ты думаешь, я хочу помочь тебе и быть твоей подругой из-за какого-то призрачного шанса, что мы правда найдём эту Глорию, которая украла твой билет, и получим его назад? – Она покачала головой, всё ещё смеясь. – Ты понимаешь, что я рискую потерять, если меня поймают с тобой, беглянкой? Само пребывание здесь с тобой – прямое нарушение условий моего досрочного освобождения. Отвезти тебя на автовокзал на днях – это тоже был для меня большой риск. Не говоря уж о том, что Присцилла, вероятно, попытается меня убить, когда узнает. У меня тогда даже понятия не было про билет, разве нет? Тебе придётся когда-нибудь научиться просто доверять людям. Это избавит тебя от кучи боли.