Текст книги "Лаки (ЛП)"

Автор книги: Марисса Стэпли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 12 страниц)

ЛАКИ

Марисса Стэпли

© 2021

Эта книга посвящается моей матери, Валери (1951–2020), которая научила меня быть смелой и стойкой. Но не тому, как мошенничать – это мне пришлось изучать самостоятельно.

Мир полон обмана. Но пусть это не ослепляет тебя перед лицом добродетели; многие люди стремятся к высоким идеалам, и повсюду жизнь полна героизма.

– Макс Эрманн, «Дезидерата»

Февраль 1982 года

НЬЮ-ЙОРК

Кто-то оставил младенца у ворот монастыря. И той ночью дежурить у дверей выпало Маргарет Джин. Остальные сёстры вставили беруши и не слышали воплей, пронзавших воздух. Но она всё равно лежала не шевелясь, надеясь, что кто-нибудь другой проснётся и избавит её от этой сцены. Сестра Франсин, например, – та, что обожала быть при деле. Или сестра Даниэль, у которой на всё находилось решение. Детский крик становился всё громче, а больше никто так и не просыпался.

Маргарет Джин коснулась золотого распятия на шее. Она пробыла в монастыре всего несколько месяцев – ещё проходила испытательный срок. На следующей неделе монахини должны были решить, принять ли её в свой орден. Сегодня впервые её оставили дежурить одну – проверка.

Она была никакой не католичкой. Метрику о крещении она подделала. Затея казалась ей блестящим мошенничеством – лучшим из всех, что она придумывала: прикинуться молодой женщиной, желающей посвятить жизнь церкви. Здесь её никто и в голову не придёт искать; она будет в безопасности. Только вот – от неё ждали святости. А святой она не была.

Плач не прекращался. На улице стоял мороз. Ребёнок мог умереть. Она заставила себя встать, накинуть кардиган и пойти по коридору с фонариком в руке.

Она навалилась на дверь, толкая её против ветра. На средней ступеньке лежал маленький свёрток. Розовые одеяльца. Крошечный кулачок – сжатый, дрожащий. Господи, только бы кто-нибудь другой разбирался с этим, обнаружила себя за молитвой Маргарет Джин. Эта привычка была такой же новой, как позаимствованная ряса, которую она надела сегодня. Ряса ощущалась как маскарадный костюм.

По тротуару к собору шёл мужчина. Он остановился у подножия лестницы, прислушался, а потом начал подниматься по ступенькам – Маргарет Джин стояла не двигаясь и наблюдала. Он опустился на колено. Что-то сказал младенцу, но из-за ветра и крика Маргарет Джин не расслышала. Он поднял ребёнка на руки, и девочка замолчала.

Маргарет Джин замерла, стараясь не шевелиться. Мужчина посмотрел на неё. Приложил руку к сердцу. – Сестра, – произнёс он. Ветер стих. Ряса упала вокруг её лица и плеч. Мужчина поднялся по ступеням с ребёнком на руках.

– Сестра, – повторил он.

Она кивнула. – Добрый вечер. – Мужчина был слишком красив – как Кэри Грант или Рок Хадсон. Она встречала таких мужчин, знала их с той близостью, которой у монахинь не полагалось знать. Локти его пиджака были потёрты, зато ботинки блестели, как зеркало. Волосы уложены на геле – почти не шевелились на ветру.

– Я Джон, – сказал он. – Простите, что мой ребёнок вас разбудил.

– Ваш ребёнок?

– Да. И – – здесь он возвёл глаза к небу – – слава Богу, я её нашёл. Моя жена, Глория, страдает от… ну, вы понимаете. Послеродовая хандра. – В его округлых гласных слышался лёгкий ирландский напев. – Сегодня вечером я ушёл на работу, а вернулся – она была сама не своя. Говорит, оставила ребёнка где-то. В какой-то церкви. Я всю ночь ходил по городу, пытался найти в какой. И вот она, слава Богу.

– Почему вы не позвонили в полицию?

– И упечь собственную жену за решётку? – Он смотрел ей в глаза, что-то в них ища. Она знала, что не найдёт. – Вместо этого я молился. О чуде. Вот оно! Я нашёл своего ребёнка. Теперь вы можете вернуться в постель, сестра.

Маргарет Джин посмотрела на малышку. – Вашей жене нужна помощь, – сказала она.

– Конечно. Обещаю, она её получит. Но моя жена заслуживает ещё одного шанса. Разве все дети Божьи не заслуживают ещё одного шанса, сестра?

То, как он с ней разговаривал, – будто знал её, будто знал всё о вторых шансах, которых она заслуживала или нет. Волна сострадания к нему накатила на неё так же стремительно, как грузовик с хлебом, теперь громыхавший по улице, – тот только начинал свой утренний развоз.

– Я надеюсь, – начала она, пытаясь подобрать нужные слова, – что вы и ваша семья будете благословлены удачей.

Мужчина смотрел на золотое распятие у неё на шее. – Нам бы не помешала небольшая помощь, – сказал он. – Я мог бы продать это золото. Вы не могли бы отдать его мне, сестра…?

– Маргарет Джин, – подсказала она.

– Чтобы купить продукты, – продолжил он. – И смесь, поскольку жена в таком состоянии, что молоко у неё пропало.

Ожерелье было всего лишь реквизитом. Настоящее золото, но реквизит. Она сняла его и повесила на ребёнка. – Четырнадцать карат. – Делать добро было приятно, поняла она. Отдавать, а не брать.

Она заглянула в личико малышки.

– Как её зовут?

Короткая пауза, но – Лучана, – сказал он. – Мы назвали её в честь моей матери.

Маргарет Джин решила ему верить. Она положила пальцы на лоб Лучане и осенила её крестным знамением – так же, как несколькими часами ранее это сделал священник на Пепельную среду. – Грехи твои прощены, – произнесла она, поднимая взгляд на мужчину.

Беда в том, чтобы читать Библию слишком часто, день за днём, как того требовало послушание начинающей монахини, состоит в том, что начинаешь верить: чудеса могут случиться где угодно. Даже в Квинсе. Маргарет Джин воображала, что и вправду благословила ребёнка и мужчину. Что она их защищает и когда-нибудь снова увидит обоих. Что она поступила правильно.

Она задвинула засов за собой и вернулась в свою монастырскую келью, где молилась о малышке и о мужчине, молила, чтобы на них снизошло благословение, чтобы им повезло.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Лучана Армстронг стояла в туалете заправки на границе Айдахо с Невадой. На ней была белая блузка, тёмно-синий блейзер, юбка в тон и туфли на невысоком каблуке. Волосы – в аккуратном пучке. – Прощай, Алейна, – сказала она своему отражению – и попыталась не обращать внимания на грусть. Она была уверена, что Алейна задержится надолго.

Она сняла одежду и запихала её в сумку. Потом достала мини-платье и шпильки. Влезла в платье, разгладила золотистый бисер на ткани, ощутила укол тоски, когда ладони скользнули по плоскому животу, встряхнула волосами. В зеркале отразилась незнакомка.

– Привет, Лаки, – сказала она.

В магазине при заправке она прошлась по рядам. Мужчина, покупавший сигареты, присвистнул ей вслед, пока она пыталась выбрать между сырными чипсами и крендельками. Она взяла и то, и другое и подошла к кассе, скользя взглядом по газетным заголовкам: ДЕНЬ РАСПЛАТЫ НА УОЛЛ-СТРИТ; АНАЛИТИКИ ПРОГНОЗИРУЮТ: КРАХ РЫНКА 2008 ГОДА СТАНЕТ ХУДШИМ В ИСТОРИИ. Потом её взгляд зацепился за картонную стойку у прилавка: МУЛЬТИМИЛЛИОННАЯ ЛОТЕРЕЯ, – гласила надпись. Читая её, она снова стала десятилетней девочкой, несущейся по шоссе I-90 – куда, неизвестно, – рядом с отцом. «Ты самая везучая девочка в мире», – говорил он ей всегда. И всегда покупал лотерейный билет на таких вот заправках-остановках. «Мы никогда не выиграем, но надеяться можно», – говорил он часто. «Лотерея – величайшее мошенничество всех времён, малышка. Доказывает, что наше правительство такое же, как мы: дурачит людей, заставляя верить, что любая мечта сбыться может». Когда он говорил такое, Лаки легче было мириться с тем, кто они такие и что делают.

Она дошла до кассы. Повинуясь порыву, Лаки схватила лотерейный бланк и вписала свои числа – те самые, которые использовала в детстве просто ради забавы: одиннадцать – потому что именно столько ей было, когда она придумала счастливые числа. Восемнадцать – потому что этого возраста она не могла дождаться, думая, что взрослость принесёт в её жизнь какое-то волшебство. Сорок два – потому что столько было папе, когда она придумала эти числа. Девяносто пять – потому что это было шоссе, по которому они тогда ехали. И семьдесят семь – просто так.

Она протянула бланк кассиру. Тот распечатал билет и вернул ей. – Подпишите его, – сказал он. – Люди забывают, потом билет крадут или теряют. На этот раз джекпот большой – триста девяносто миллионов.

– У меня больше шансов дважды попасть под молнию, чем выиграть этот джекпот, – сказала Лаки. – Это просто мечта, не больше. – Потом повернулась, опустила голову, проходя мимо камер видеонаблюдения, и вышла на парковку. Убрала билет в кошелёк и представила себя в пляжном домике на Доминике – как она иногда достаёт билет и вспоминает папу, до того как он угодил в тюрьму.

На улице её бойфренд Кэри уже закончил заправлять их серебристую «Ауди». Увидел её, ухмыльнулся и беззвучно произнёс: «Чертовски хороша». Она послала ему воздушный поцелуй и пошла к машине, покачивая бёдрами. Но её заставил обернуться какой-то голос.

– Не найдётся мелочи?

У бетонной стены заправки сидела женщина с табличкой: БЕЗ РАБОТЫ, БЕЗ ДЕНЕГ, ЛЮБАЯ ПОМОЩЬ ЦЕННА. Лаки открыла кошелёк. Выгребла несколько сотен, потом остановилась и вытащила блузку, юбку, блейзер и туфли из сумки.

– Возьмите, – сказала Лаки.

– Где я буду это носить?

– Продайте в комиссионке. Или… – Лаки наклонилась. – Наденьте, чтобы притвориться кем-то другим.

Женщина непонимающе заморгала. – Что?

– Неважно. Просто… берегите себя, хорошо?

Кэри ухмылялся, пока она шла к нему. Она села в машину, он взял её за подбородок, повернул к себе, поцеловал в губы. – Ты чертовски хороша, миссис… как мы записались в гостинице – Андерсон? По-моему, здорово, что ты зашла туда деловой банкиршей, а вышла той девчонкой, которую я знал раньше. Ты больше так не одеваешься. Мне нравится. И теперь я понимаю, почему тебе так хотелось в Вегас. – Он отпустил её, и она почувствовала, как между ними что-то сдвинулось. – Но смешно, что ты вечно думаешь, будто можно, не знаю, искупить себя или что-то в этом духе – раздавая деньги таким вот. Скоро ты перестанешь в этом нуждаться. Скоро забудешь об этом совсем.

Её вдруг кольнуло раздражение. – Таким вот? А я не пытаюсь себя искупать. Я пытаюсь помочь людям, которым нужна помощь.

– Зачем?

За окном женщина подняла руку в прощальном жесте, но Лаки отвела взгляд.

– Компенсировать украденное деньги, разыгрывая Робин Гуда? – продолжал Кэри. – Грабить богатых, раздавать бедным? Мило, наверное. – Он завёл машину и вырулил со стоянки. – Но это никогда не сработает. Мы такие, какие есть, Лаки. – Он умел бить прямо по болезненным тайникам в чужой душе. И не впервые за последнее время она ощутила щемящее беспокойство по этому поводу. Они уезжали вместе на отдалённый остров. Только они двое. Оттуда уже нельзя будет уехать.

Кэри вырулил на шоссе и прибавил звук магнитолы. В машину ворвался грохочущий техно-ритм. Он мельком взглянул на неё и улыбнулся, она улыбнулась в ответ.

– Это будет весело, – сказала она ему, надеясь убедить обоих сразу.

– Конечно. Будет. Нам нужно немного веселья. Во весь опор, да?

Она открыла пакет с крендельками и наклонила в его сторону. Просто обычная пара на обычной автомобильной прогулке, бояться нечего. – Как ты думаешь, какой будет жизнь на Доминике? Где мы будем жить? – Когда-то, в самом начале их знакомства, это была игра – мечтать о жизни, которую они построят, конструировать будущее в уме. Обдумывать новое воплощение их жизни они толком не успели – слишком спешно уезжали. – На берегу океана, очевидно – но, как думаешь, с бассейном или без?

– Мм? – Кэри запустил руку в пакет, захватил горсть крендельков, потом снова бросил взгляд в зеркало заднего вида.

– Без бассейна, – решила Лаки. – Зачем он нужен, если есть океан? И заведём собаку – из приюта, как Бетти, и будем каждый день ходить с ней гулять по пляжу. – Слова иссякли, как только она упомянула Бетти. Объявления о пропавшей собаке всё ещё висели на столбах в их бойском районе. Потеря Бетти была ещё одной болью в её пустом теле.

– Как ты думаешь, её кто-нибудь нашёл? – спросила Лаки. – Кто-нибудь хороший?

Кэри посмотрел на неё – перед тем как снова перевести взгляд на шоссе.

– Кто нашёл?

– Бетти. – У неё встал ком в горле.

– Конечно. Держу пари, о ней сейчас хорошо заботятся. Не беспокойся о ней. Бетти устроится. – Кэри убрал одну руку с руля и взял руку Лаки. – Знаю, это тяжело. Но всё будет хорошо. – Его ладонь была влажной. Он боялся, она чувствовала.

Она тоже. Что правда, то правда.

Сентябрь 1992 года

АДИРОНДАК, НЬЮ-ЙОРК

Лаки работала вместе с отцом, а значит – колесила по стране столько, сколько себя помнила. Ей было всего десять – но на все тридцать, как говорил папа. Она многое повидала. Знала кое-что о жизни.

Например, Лаки уже знала: деньги сами не приходят – за ними надо гнаться. Что нередко изматывает. «Одним приходится работать усерднее других», – говорил отец. «Но ты своё имя носишь по праву. Когда речь о деньгах, ты везучее большинства. Только везение надо оттачивать. Следить, чтобы оно не уходило. Это будет нелёгкая работа».

Впервые в жизни у них предстоял настоящий отпуск. Недавно им крупно повезло, и отец чувствовал себя при деньгах. Он вёз её в фешенебельный отель в Адирондаке. «Никакой работы целую неделю. Только чтение, отдых, плавание, что душе угодно».

Лаки прижалась лицом к автомобильному стеклу, потом тронула золотое распятие, которое всегда носила на шее. Оно было её с самого младенчества – подарок давно потерявшейся матери, одна из немногих вещей, которые она брала с собой в дорогу, единственное, что было по-настоящему её.

Лаки сидела на заднем сиденье, окружённая книгами, «позаимствованными» из библиотеки в предыдущем городе. Красть библиотечные книги было мучительнее почти всего остального, но папа говорил, что это государство платит за книги – а государство им должно. К тому же книги были нужны для учёбы: папа учил её дома, «дорожная школа», как он это называл.

Они промчались мимо знака: ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В НЬЮ-ЙОРК, ШТАТ ЭМПАЙР. – Постой, здесь ведь я и родилась? Где-то здесь?

– Ты родилась в Нью-Йорке, – сказал отец. – Не здесь, в горах.

– Но откуда-то отсюда моя мать, правда? Откуда-то из этих мест? Ты же говорил, что Глория Деверо отсюда?

– Я говорил?

Лаки отложила книгу, которую читала, – «Элегантная вселенная». Она не знала, что другие десятилетние дети читают «Страшилки», а не книги о теории струн. Она вообще не знала других десятилетних детей. – Да. Говорил. Ты как-то вернулся поздно с покерной игры, и я спросила, откуда Глория, и ты сказал – «Адирондак».

– Не надо задавать мне вопросы, когда я выпил лишнего, – а после той покерной игры я, скорее всего, именно так и было. Слушай, о чём та книжка, что ты читаешь?

– Расскажи мне о матери, – настаивала Лаки. – Расскажи о Глории.

– Мне нужно следить за дорогой. – Это была ложь: отец мог бы вести машину на шоссе с закрытыми глазами.

– Ну пожалуйста, – сказала Лаки. – Расскажи хоть что-нибудь маленькое.

«Я однажды вернулся домой после того, как купил тебе смесь, а её – пшик – и след простыл» – вот всё, что отец когда-либо говорил об уходе матери. Он подавал это как нечто окончательное, будто мать Лаки исчезла бесследно – но она же должна была где-то существовать, разве нет?

Когда Лаки вот так заводилась и начинала выпытывать подробности, реакция отца почти никогда не была хорошей. Иногда он злился и говорил, чтобы она перестала бередить старые раны. Иногда говорил, что это жестоко – поднимать то, от чего ему так больно. Но изредка сдавался и бросал ей крошку.

– Почему это ожерелье было так ей дорого? Почему она оставила его мне? Если ей было не нужно никакого дела до меня – зачем вообще что-то оставлять?

Лаки думала, что он промолчит. Но потом: – Она ходила в приход Святой Моники, – нехотя позволил себе отец. – То ожерелье подарила ей монахиня, жившая там.

– Приход? – повторила Лаки.

– Ну, типа церковь.

Лаки никогда не бывала в церкви. – Что там происходит? – спросила она. – В церкви?

Ещё молчание. Потом: – Много разговоров о том, что значит быть хорошим человеком. О том, что Бог может сделать с тобой, если ты плохой. Куда он может тебя отправить. О преисподней.

– Понятно. – Лаки нахмурилась. Об аде она слышала, но особо не задумывалась. Люди иногда говорили отцу, чтобы он убирался в ад.

Она коснулась ожерелья и снова посмотрела в окно на бархатистые Адирондакские горы, постепенно обретавшие очертания. Какой бы мало она ни знала о религии, о том, что делает человека хорошим и что – плохим, она боялась, что они с отцом определённо плохие. Они лгали, они крали, они ускользали. Она прочла достаточно книг о героях и злодеях, чтобы понять, на чьей они стороне.

Она хотела задать ещё дюжину вопросов, но, пожалуй, на самом деле не хотела ответов. Она снова взялась за книгу, а отец нашёл на радио трансляцию матча «Янкис».

– Ещё часок, малышка. Сядь поудобнее и расслабься. Нас ждёт чудесная неделя.

В конце концов они подъехали к элегантному отелю, стоявшему на острове, соединённом с материком коротким мостом. Остров был окружён сверкающими водами озера Джордж.

– Здесь останавливался Никсон, – сказал отец, когда они приближались к «Сагамору». Последовала небольшая лекция, пересыпанная фактами. – Никсон сделал кое-что хорошее, – подытожил он, заруливая на круговую дорожку и останавливаясь перед величественным белым зданием. – Но это потонуло во всём плохом. Так обычно и бывает.

Лаки любовалась башенками, балконами и витражными окнами отеля, а потом сосредоточила внимание на людях, слонявшихся вокруг.

– Вот тебе и урок, и всё твоё чтение – считай, школа на сегодня сделана, малышка.

Лаки едва слышала его. Это было бы маловероятно, она понимала, – но она всё равно искала мать, вглядывалась в лица гостей и персонала. Теперь у неё была ещё одна подсказка: мать ходила в церковь. У неё была знакомая монахиня.

Подошёл парковщик. Она опустила стекло и высунула голову. Воздух был свежий. Неделя обещала быть чудесной. Лаки чувствовала это.

Наверху, в гостиничном номере – с большим окном, открывавшим вид на горы, озеро и территорию курорта, – отец поставил потрёпанный чемодан, облепленный наклейками из всех мест, где они побывали. Он плюхнулся на кровать у окна, не снимая блестящих туфель, заложил руки за голову, довольно вздохнул и закрыл глаза. Лаки положила свой маленький чемодан на вторую кровать, расстегнула его и принялась распаковываться. Вытащила жёлтый купальник и покосилась на отца.

– Можно мне в бассейн?

– Ты в отпуске, Лаки. Делай что хочешь, чёрт возьми.

– А вдруг детям моего возраста не разрешают быть в бассейне без взрослых?

Отец лежал с закрытыми глазами. – Тогда просто солги насчёт возраста, – сказал он.

На улице Лаки некоторое время бродила по территории отеля. Обошла стороной шумный бассейн и спустилась к берегу озера – но едва вошла в воду поплавать, спасатель свистнул и закричал: – Здесь нельзя плавать!

Лаки обернулась и прищурилась. – Почему нет?

Спасатель указал вдоль берега на небольшой участок, размеченный буйками. – Зона для купания там!

Лаки направилась к зоне для купания. Там было людно. Она постояла у воды минуту, разглядывая копошащуюся массу тел, кричащих взрослых и визжащих детей. Потом повернулась и пошла обратно к бассейну. Там она уселась на краю, свесив ноги в воду, в самый тихий уголок, какой нашла – а он был совсем не тихим, – и стала наблюдать за детьми: кто плавал, кто плескался, кто плевался водой, кто кого топил. Она заметила мальчика, который подплыл к бортику и ухватился за бетон, зажмурившись, застыв в блаженстве. В воде под ним расплылось желтоватое облако, и она отвела взгляд с отвращением.

Потом рядом кто-то сел. Девочка примерно её возраста, с каштановыми волосами – такими же гладкими и блестящими, какими у Лаки были жёсткими и похожими на спирали. Девочка тоже спустила ноги в воду, и Лаки посмотрела вниз. На пальце у неё было колечко, сверкнувшее на солнце.

– Разве не нелепо? – сказала она.

Лаки опешила. – Да, – сумела ответить она, желая согласиться, что бы это ни значило.

– Ну то есть – вот оно, целое прекрасное озеро, а от нас ждут, что мы будем плавать вот там. – Она указала на пляж и крошечную зону для купания, потом обернулась к Лаки и к бассейну. – Или вот здесь. Нет уж, спасибо.

Лаки попыталась оценить девочку, но оценивать ровесников она не умела. У неё было ощущение, что то, что видишь, – то и есть. – Да, – сказала она. – Нет уж, спасибо. Вон тот мальчик, по-моему, только что написал.

Девочка расхохоталась и вытащила ноги из воды. – Фу-у!

Лаки тоже вытащила ноги и обхватила колени руками.

– Хочешь прогуляться? – сказала девочка. – За поворотом спасатель не видит, там можно нормально поплавать. – Она встала, и Лаки тут же вскочила следом. – Я Стеф, кстати.

Лаки обожала это имя – оно было в её списке любимых. – Я Андреа, – сказала она – имя, которое они с отцом условились использовать в этой поездке. – Все зовут меня Энди. – Это она придумала на ходу и обрадовалась, потому что Стеф улыбнулась.

– Энди. Мне нравится, – сказала она. – Пойдём.

Они со Стеф гуляли, пока солнце не начало садиться за воду и горы не сменили серо-зелёный цвет на лиловато-синий. – Мама будет волноваться, – сказала Стеф наконец. – Мне пора возвращаться.

– Да, мой папа тоже, – сказала Лаки, хотя, скорее всего, это было неправдой.

– Вы только вдвоём с папой?

Лаки кивнула.

– Мы тоже только вдвоём с мамой, – сказала Стеф. Она начала было вставать, но снова плюхнулась на песок, и Лаки ждала, что будет дальше. Небо над ними наливалось густой синевой.

– Папа умер, – сказала Стеф.

– Мне очень жаль.

– Спасибо. Я скучаю по нему.

– Как он умер?

– Сердечный приступ. Он был очень здоров, но, наверное, слишком много работал и нервничал. Мама всегда говорит: не работал бы он так надрываясь – был бы жив. Она плачет из-за денег, которые у нас есть. Отдаёт их на благотворительность, говорит – лучше бы мы были бедные, а он живой. А иногда я забываю, что он умер, и начинаю его искать. Извини. Наверное, ты не понимаешь.

– Понимаю, – сказала Лаки. И добавила свою ложь, как серёжку к серёжке. – Моя мама тоже умерла. – Выдуманная история легко слетела с губ. Она даже не почувствовала себя виноватой – так сильно ей этого хотелось. Когда она замолчала, Стеф взяла её за руку и сжала. Солнце почти зашло. На небе мигнула и утвердилась звезда. Лаки сжала руку Стеф в ответ; по щеке скользнула слеза. Она плакала не от горя и не о матери. Впервые в жизни она плакала от счастья. Она завела друга.

– Ладно, давай разберёмся, – сказал отец на следующий вечер. – Я по-прежнему Вирджил, а ты – Энди для краткости. Мы из Лансинга. Приехали в конце лета побаловать себя. Заехали через Торонто ради удовольствия, поднялись на Си-эн тауэр. Твоя мать умерла в прошлом году. Редкое заболевание крови. Блестяще, Лаки. Правда.

– Я не старалась быть блестящей. Просто рассказала тебе на случай, если ты с ней поговоришь. Не хотела, чтобы ты испортил мою историю. Она моя по…

– Я сегодня болтал с её матерью. Зовут Дарла. Договорился, что мы все вчетвером поужинаем. Похоже, отпуск закончился, малышка. Теперь у нас работа. Эти люди при деньгах. Дарла была в теннисном браслете у бассейна, вообрази. При этом кольцо не снимает, но, спасибо тебе, я знаю, что она вдова. В общем, встречаемся через полчаса, и нам нужно кое-что ещё состыковать в нашей легенде. Скажем им, что ты тоже больна – той же редкой наследственной болезнью крови, что убила твою мать. Что я не могу оплатить лечение, что мы сюда приехали по твоему желанию, и я хотел его исполнить, потому что – ну, я просто не знаю, сколько тебе ещё осталось.

– Папа. Пожалуйста, неужели обязательно? Одной лжи мало?

Он укладывал галстук перед зеркалом, но теперь обернулся к ней, озадаченный.

– Мы здесь всего на неделю. Потом уедем, как всегда, и ты её больше никогда не увидишь. Она тебе не подруга. Это наша работа! Помни: сейчас у нас деньги есть, но удача переменчива. А деньги не вечны. Я потратил чёртову уйму на эту неделю.

Лаки поникла. – Ты же сам сказал – это отпуск! Сказал, что только отдыхаем!

Отец вздохнул и присел рядом с ней на кровать. – Когда возможность сама идёт в руки – надо брать, малышка. Иначе её возьмёт кто-то другой. Думал, я тебя этому научил. Нельзя расслабляться – ни в минуту веселья, особенно в минуту веселья. Давай, шевелись. Причешись и вытри лицо. Нас ждут внизу.

На следующее утро Лаки сидела у бассейна, опустив ноги в воду. Бетон скрёб бёдра. Стеф плюхнулась рядом, и Лаки повернулась, пытаясь запомнить её – чтобы никогда не забыть. Волосы Стеф рассыпались по плечам. Веснушки на носу, кривоватая ухмылка – но сейчас она не улыбалась.

– На следующей неделе школа, – уныло сказала Стеф, опуская ноги в воду рядом с Лаки. – Лето почти кончилось. Не верю.

Лаки искала ответ, но Стеф вдруг что-то вспомнила и смутилась. – Прости. Тебе же не в школу. Тебя учат дома. Потому что ты…

В ту минуту Лаки почувствовала это по-настоящему: больна. Ей было плохо – от мысли о том, что она притворяется больной перед человеком, которого должна воспринимать как «жертву», а хочет называть подругой. Настоящей. Ей было плохо по всему телу – словно у неё и вправду была та редкая болезнь крови, которой болела якобы погибшая мать, которую она на самом деле никогда не встречала.

– Я не больна, – сказала Лаки. Слова жгли горло. Неужели она и вправду собиралась предать отца, нарушить его версию? Им придётся уехать из отеля. Немедленно. Она никогда больше не увидит Стеф. Но всё равно. Скоро она в любом случае её не увидит – и, что хуже, её предполагаемая подруга запомнит Лаки, запомнит это – на всю оставшуюся жизнь.

– Папа просто так говорит, – продолжала Лаки, уставившись прямо в солнце, желая, чтобы оно выжгло ей глаза. – Я не больна. Я здорова. Со мной всё хорошо.

Стеф повернулась. Протянула руку и положила поверх руки Лаки. – Правда? – спросила она.

– Правда, – ответила Лаки.

Стеф на мгновение задумалась. Потом сказала: – Всё в порядке.

– Нет, – сказала Лаки, и теперь она плакала. – Не в порядке.

– Понимаю. Ты хочешь притвориться, что здорова, – тогда и будешь здорова. Я слышала, как мама говорила по телефону с банком. Это должно быть сюрпризом, но она собирается дать твоему папе деньги на процедуры. Ты поправишься. Разве не здорово?

У Лаки потемнело в глазах. – Твоей маме не стоит этого делать…

– Ах, Энди. Всё хорошо, у нас много денег. Ты сможешь ходить в школу. Может быть. – Лаки почувствовала, как слёзы текут по щекам к подбородку – кап, кап – на ключицы. – Может быть, вы переедете поближе ко мне, в Бельвью, и мы будем жить рядом. Я знаю, маме бы это понравилось. Ей очень хочется снова увидеть твоего папу. И мы будем ходить в одну школу, и всё будет просто идеально. А может быть… – она уже держала Лаки за руку, – наши родители поженятся. И мы станем сёстрами. Ну же, представь себе!

Лаки отвела взгляд от солнца, поморгала до тех пор, пока мир не вернулся к резкости, уставилась в воду бассейна – на их ноги под ней, рядом, бок о бок. Стеф тоже надела ей колечко на палец; их одинаковые кольца поблёскивали в волнах. Ноги-сёстры.

– Кто знает, – сказала Лаки, отнимая руку от руки Стеф, чтобы растереть щёки до сухости. Но Стеф подняла руку и снова поймала её.

– Я знаю, – сказала она. – Знаю, что у тебя всё будет хорошо. Однажды всё будет так, словно эта редкая болезнь просто… исчезла.

– Да, однажды, – сказала Лаки. – Именно так всё и будет.

ГЛАВА ВТОРАЯ

В глубине «Белладжо» Лаки нашла взглядом Кэри – тот стоял, прислонившись к дальней стойке бара, и наблюдал. Она подмигнула ему, потом снова посмотрела на свои карты. Соперник слева от неё – парень настолько юный, что у него на подбородке были прыщи – сделал ставку в игре в техасский холдем.

– Двести.

Она притворилась, что напряжённо думает. Звуки казино поднимались вокруг: музыка, звон стекла, смех, чей-то возглас.

– Я повышаю до трёхсот, – ответила она. Прыщавый едва сдержал смешок.

– Мэм, это незаконное повышение, – сказал крупье. – Ставку нужно удвоить.

– Правда? Ну, тогда удваиваю.

– Четыреста, мэм?

– Именно.

Крупье обратился к невзрачному мужчине средних лет справа от Лаки. Тот был в обручальном кольце, но пялился на неё с самого начала и не скрывал этого. Он тоже повысил, потом попытался заглянуть в вырез её платья. Лаки притворялась, что слишком недалека, чтобы заметить. Четвёртый игрок – мужчина в мешковатом пиджаке – спасовал. Прыщавый тоже.

– Я тоже пасую, наверное, – сказала Лаки, перебрасывая рыжие кудри через плечо. Она чувствовала на себе взгляд Кэри с другого конца зала. Позволила себе снова встретиться с ним глазами; уголок рта приподнялся в тайной улыбке. Получив новые карты, она прижала их к декольте, загородив обзор соседу. Кэри засмеялся. Это было хорошо. Она надеялась, что он тоже так чувствует. Ради этого она и хотела сюда приехать: чтобы оба нашли дорогу друг к другу до отъезда.

– Мэм? Карты на стол, пожалуйста.

– Ах, простите. Забыла и это правило. – Лаки положила карты на стол и улыбнулась мужчине.

Мужчина в мешковатом пиджаке сделал колл до флопа. За последний час он повышал лишь однажды. Это означало, что у него крупная карта – впрочем, это ничего не меняло. Когда подошла её очередь, она повысила до шестисот, кивнув с таким видом, будто гордилась тем, что наконец разобралась в правилах.

– Двадцать пять сотен, – сказал прыщавый.

Мужчина средних лет уравнял ставку прыщавого, и мужчина в мешковатом пиджаке тоже.

– Я иду ва-банк, – сказала Лаки, поглядывая на Кэри. Но он разговаривал с каким-то мужчиной у стойки, склонившись к нему, с напряжённым выражением лица. Укол страха, шёпот в ухо. Кто это?

– Простите? Алло? – Прыщавый наклонился, сощурился. – Вы блефуете?

Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, сложив руки перед собой. – Не могу же я вам это сказать.

Он пожал плечами. – Пас, – сказал он. Двое других тоже спасовали.

Крупье кивнул Лаки и подвинул к ней фишки – на девять тысяч долларов. Банк был её. Кэри снова стоял один, прислонившись к стойке и глядя вдаль.

– Ладно, – сказал прыщавый. – Покажите ваших тузов, если вы не блефовали.

– Я же не говорила, что не блефую. – Лаки встала, перевернув карты. Карты были ужасные: пятёрка пик, десятка бубей. Она посмотрела на свой выигрыш, потом половину подвинула крупье в качестве чаевых – тот заморгал от изумления – а остаток – прыщавому. – Удачи. Было здорово. Спасибо всем. – Игроки смотрели, ошарашенные, пока она поворачивалась и направлялась к бару.

– Эй, надо было оставить фишки себе, – сказал Кэри, когда она подошла. – Ты, похоже, много выиграла.

– Зачем? Завтра уезжаем. На нашем счёте на Доминике денег хватает. Пришлось бы показывать удостоверение личности, чтобы обналичить. К тому же это было ради удовольствия. Видела бы ты их лица! Оно того стоило.