Текст книги "Баба Клава, или Злачное место для попаданки (СИ)"

Автор книги: Мариса Бель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 13 страниц)

Глава 43. Свадьба в Злачном Раю

Альдар и Олиса решили провести два праздника свадьбы по двум обычаям. В этот день витал запах свежеиспеченного хлеба, пряной медовухи, жареного мяса и букетов полевых цветов, украшавших столы.

Олиса в подвенечном платье, которое она сшила сама (с тем самым асимметричным подолом и – о ужас! – двумя вместительными карманами, куда она тут же сунула носовой платок и засушенный цветок от Альдара), была похожа на самое настоящее солнце. Ее рыжие волосы были убраны в сложную прическу, украшенную вплетенными колосьями и васильками, а лицо сияло таким счастьем, что затмевало все украшения. Альдар, в своем лучшем камзоле, смотрел на нее так, будто она была единственным человеком на целом свете. Его темные, «сливовые» глаза лучились добротой и обожанием.

Клава, стоявшая рядом с ними во время обряда в роли посаженой матери, чувствовала, как по щекам у нее катятся слезы. Но это были слезы счастья. Она смотрела на Олису, свою первую, верную подругу в этом мире, на ее сияющее лицо, и сердце сжималось от переполнявшей ее любви и гордости. Она вспоминала их первые встречи, испуганные шепоты в темноте, поддержку Олисы в самые трудные дни. И вот теперь – этот триумф. Эта абсолютная, заслуженная радость.

– Объявляю вас мужем и женой! – провозгласил староста Мальтих, и площадь взорвалась криками «Горько!», смехом и аплодисментами.

Пир удался на славу. Столы ломились от яств, которые готовили всем миром. Равенна, настоящая героиня дня, испекла гигантский пятислойный пирог с ягодами и взбитыми сливками, который вызвал вздох всеобщего восторга. Ее пекарня приняла на работу нескольких женщин, расширилась и основное приготовление к свадьбе взяла на себя. А сама она, раскрасневшаяся и счастливая, принимала бесконечные комплименты. Она уже стала неотъемлемой частью «Злачного Рая», и Клава все чаще ловила себя на мысли, что не представляет жизни без этой доброй, сильной женщины.

Роберин, отбросив обычную суровость, пустился в пляс с деревенскими старейшинами, чем вызвал всеобщее веселье. Даже Барбос, украшенный праздничной лентой, носился между столами, подбирая упавшие вкусности и всеобщее внимание.

Но всему хорошему приходит конец. Когда солнце начало клониться к закату, окрашивая небо в нежные персиковые тона, настало время прощания. Обоз Альдара, украшенный лентами и цветами, был уже готова к долгому пути в его родной далекий город.

Олиса и Клава отошли немного в сторону, под сень почти отстроенного дома. Шум праздника тут был чуть тише.

– Ну вот и все, – прошептала Олиса, и ее глаза снова блеснули слезами, но теперь – грустными. – Я уезжаю.

– Ты начинаешь новую жизнь, Олис, – сказала Клава, сжимая ее руки. – Самую лучшую. С самым лучшим мужем. – Она сунула ей в один из тех самых карманов небольшой, туго набитый кошелек. – Это твое приданое. От меня. Чтобы у тебя всегда был свой угол, свои нитки и своя независимость. Даже в самом счастливом браке.

Олиса расплакалась уже по-настоящему и бросилась обнимать Клаву.

– Я буду так по тебе скучать! – всхлипывала она. – Ты мне как сестра! Без тебя ничего бы не было!

– Вранье, – улыбнулась Клава, гладя ее по рыжим волосам. – Ты бы все равно встретила своего Альдара. Ты – сильная. И талантливая. И теперь весь мир узнает о платьях с карманами от мастерицы Олисы! – Она отстранилась, смахнула слезу. – А скучать мы не будем. Будешь писать письма. Каждую неделю. Подробные. И как обустроишься – мы приедем в гости. Это обещание.

Альдар тактично подошел, обнял за плечи свою плачущую невесту.

– Повозка ждет, солнышко мое. Но мы еще вернемся. Обязательно. – Он поклонился Клаве. – Спасибо вам за все, госпожа Клависия. За то, что сохранили ее для меня. Вы всегда будете желанной гостьей в нашем доме.

Клава кивнула, не в силах вымолвить слова. Она смотрела, как Альдар усаживает Олису в повозку, как та машет ей еще раз, утирая слезы краем платка из своего кармана. Повозка тронулась, зазвенели бубенцы, ребятня бросилась вдогонку, осыпая молодых лепестками цветов и добрыми пожеланиями.

Клава стояла и смотрела, как уменьшается вдали яркое пятнышко повозки, увозящее частичку ее сердца. Было горько и пусто. Но где-то глубоко внутри – тепло и спокойно. Ее подруга была счастлива. Она была в безопасности. И это было главное.

К ней подошла Равенна, протянула кружку теплого, душистого чая.

– Тяжело, когда близкие уезжают, – сказала она просто. – Но зато теперь у тебя есть повод съездить в гости в другие земли. А пока… – она обняла Клаву за плечи, – …пока есть я. И моя пекарня. И твой грозный стражник. И этот недостроенный дворец. Скучать нам с тобой некогда, хозяйка.

Клава обняла ее в ответ, прижалась к ее крепкому, надежному плечу. Да, Олиса уехала. Но она не осталась одна. У нее был дом. Были люди, которые стали семьей. Была жизнь, которую нужно было продолжать строить. Здесь и сейчас. В ее Злачном Раю.

Она вздохнула, вытерла последнюю слезу и повернулась к дому, где Роберин уже организовывал уборку, а Барбос гонялся за забредшей курицей.

– Ну что, – сказала она Равенне, беря ее под руку. – Пошли наведем порядок. Праздник кончился. А завтра – новый день.

Глава 44. Новоселье и Новости

Последний груз – старый, видавший виды сундук Клавы с инструментами для шитья и засушенными травами – внесли в дом под одобрительное тявканье Барбоса, который уже вовсю обнюхивал новые владения. Клава остановилась на пороге, переводя дух. На пороге своего дома. Настоящего, двухэтажного, пахнущего свежей древесиной, смолой и воском.

Он был прекрасен. Крепкий, основательный, с широкими окнами, в которые лилось осеннее солнце, освещая светлые стены из добротного бруса. На первом этаже – просторная кухня-горница с огромной печью, которую Клава так хотела. Рядом – кладовые и большая комната для Равенны, которая уже вовсю хозяйничала у печи, расставляя свою посуду. На втором этаж четыре светлые горницы. Одна – их с Роберином. Другие – пока пустовали, но в планах уже значилась как детская или комната для гостей.

– Ну что, хозяйка, – раздался за ее спиной голос Роберина. Он стоял, опираясь на косяк двери, и смотрел на нее с мягкой улыбкой, которую она видела все чаще. – Нравится? Как заказывали?

– Это… идеально, – выдохнула Клава, ощущая комок счастья в горле. Она обернулась, окинув взглядом просторную комнату, прочный стол, лавки, полки. – Просто идеально. Спасибо. Без тебя… я бы не справилась.

– Вранье, – он усмехнулся, подходя к ней. – Справилась бы. Но мне приятно, что был рядом. – Он обнял ее за плечи, и они стояли так молча, глядя на свой дом, наполненный тишиной и ожиданием новой жизни.

Вечером устроили маленький праздник. Не такой шумный, как свадьба, но такой же душевный. Пришли плотники с семьями, Равенна, несколько ближайших соседей из деревни. Сидели за большим столом на новой кухне, ели пироги Равенны, смеялись, вспоминали трудности стройки. Барбос, важный, получил свою кость и улегся под столом у ног Клавы.

Когда гости, наконец, разошлись, а Равенна, зевнув, удалилась к себе, в доме воцарилась тишина. Настоящая, глубокая, домашняя тишина. Клава и Роберин остались одни. Они стояли у печи, смотрели на огонь, потрескивающий в топке, освещающий их лица.

– Клависия, – тихо начал Роберин, не глядя на нее. – Я… не мастер на красивые слова. Ты знаешь. Но… – Он повернулся к ней, взял ее руки в свои. Его пальцы были шершавыми, сильными, но держал он ее бережно. – Этот дом… он наш. Не твой. Не мой. Наш. И я… я хочу, чтобы он всегда был нашим. Я хочу просыпаться и видеть тебя рядом. Засыпать, зная, что ты в безопасности. Делить с тобой все – и радости, и тяготы. Я люблю тебя, Клависия. Не как подопечную. Не как союзницу. Как женщину. Как свою жену. Будь моей женой. Официально. Навсегда.

Он сказал это просто, без пафоса, но в каждом слове была такая глубина чувства, такая надежность, что у Клавы перехватило дыхание. Она смотрела на его серьезное лицо, на глаза, в которых отражался огонь и ее собственное отражение. Она не находила слов. Все, что она могла сделать, – это кивнуть, чувствуя, как по щекам катятся предательские слезы счастья.

– Да, – прошептала она наконец, сжимая его руки. – Да, Роберин. Я тоже люблю тебя. И я хочу быть твоей женой. Здесь. В нашем доме.

Он не стал говорить больше. Он просто притянул ее к себе и поцеловал. Медленно, нежно, но с той самой силой и уверенностью, что были в нем самом. Это был их первый поцелуй без тревог, без спешки, без оглядки на опасность. Поцелуй, который скреплял не страсть в бою, а тихое, прочное решение быть вместе.

Их первая ночь в новом доме прошла в их общей спальне на втором этаже. Они лежали, прижавшись друг к другу, слушая, как скрипят новые половицы, как за окном шумит ветер в еще голых ветках сада, как посапывает во сне Барбос внизу. Они говорили шепотом о будущем. О скотине, которую купят весной. О саде, который разобьют. О том, как будут стареть вместе в этих стенах. Это были простые, бытовые мечты, но для них они были слаще любой магии.

Прошла пара недель. Жизнь входила в новую, спокойную колею. Клава обустраивала дом, Роберин постепенно возвращался к своим обязанностям начальника стражи, но уже без прежней одержимости работой. Они были счастливы. Просто и глубоко.

Как-то утром Клава готовила завтрак – жарила на новой плите яичницу с душистыми травами. Запах дыма и жира, обычно такой аппетитный, вдруг показался ей резким, тошнотворным. Горло сжалось. Она отшатнулась от плиты, глубоко вздохнув, стараясь подавить подкатившую тошноту.

«Переутомилась, – подумала она. – Последние недели были слишком насыщенными».

Но тошнота не проходила. Она повторилась на следующее утро. И еще через день. Клава, привыкшая прислушиваться к своему телу (и к молодому, и к старому), начала анализировать. Усталость… странная чувствительность к запахам… и… Она замерла, мысленно перебирая дни. Критические дни. Они опаздывали. Ненамного. Но опаздывали.

Сердце ее забилось чаще, уже не от тошноты, а от внезапной, дикой, оглушительной догадки. Она медленно опустилась на лавку, положив руку на еще плоский, ничем не выдающий себя живот.

Нет. Не может быть. Так скоро? После всего, что они пережили? Это же… чудо.

Но ее богатый жизненный опыт подсказывал: все симптомы налицо. А ее молодая, здоровая природа подтверждала: может. Еще как может.

Она сидела так несколько минут, не в силах пошевелиться, прислушиваясь к себе. Страха не было. Было изумление. Трепет. И огромная, всепоглощающая, тихая радость, которая разлилась по всему ее телу теплой волной.

На пороге появился Роберин, уже одетый, готовый к выезду.

– Клава? Что-то не так? Ты бледная. – В его голосе мгновенно появилась тревога.

Клава подняла на него глаза. Она не смогла сдержать улыбки – робкой, сияющей, до слез.

– Все в порядке, – прошептала она. – Все более чем в порядке. Роберин… кажется… у нас будет ребенок. Наше дитя. В нашем доме.

Он замер на месте, обдумывая ее слова. Его лицо выражало полное недоумение, которое постепенно сменилось шоком, а затем – таким ослепительным счастьем, что Клава почувствовала, как у нее самой наворачиваются слезы.

– Ребенок? – он произнес это слово с благоговением, как самое драгоценное и невероятное на свете. – Ты уверена?

– Почти, – кивнула Клава. – Нужно будет, конечно, чтобы Нюра подтвердила. Но я… я чувствую.

Он пересек комнату в два шага, опустился перед ней на колени и осторожно, дрожащей рукой, прикоснулся к ее животу.

– Наше дитя, – повторил он, и его голос дрогнул. Он посмотрел на нее, и в его глазах было столько любви, нежности и гордости, что ее сердце готово было разорваться от счастья. – Здесь. В нашем доме. В нашем Раю.

Он обнял ее за талию, прижался щекой к ее животу, и они сидели так молча, пока не пришел стражник, напоминая Роберину о службе. Но он даже не пошевелился. В этот момент для него не существовало ничего важнее, чем она, их дом и новая жизнь, что зарождалась внутри нее. Их настоящее счастье только начиналось. И оно было прочным, как стены их дома, и глубоким, как сама жизнь.

Глава 45. Процветание

Год спустя «Злачный Рай» было не узнать. То, что начиналось как полуразрушенная усадьба с насмешливым названием, превратилось в образцовое, процветающее поместье, эталон для всей округи. Идеальная картина, которую можно было бы принять за иллюстрацию к доброй сказке, была на удивление реальной.

Лето стояло щедрое и ласковое. Поля вокруг усадьбы золотились тяжелыми колосьями пшеницы и ячменя – урожай обещал быть богатым, таким, что амбары, отстроенные заново, едва ли вместят. На огородах буйствовали грядки с овощами – от привычной картошки и капусты до диковинных для этих мест тыкв и кабачков, за которыми ухаживала сама Клава, используя свои знания и легкую магию для улучшения почвы.

За прочным новым забором паслось разросшееся стадо. Рядом с козой, важной и умиротворенной, резвился ее крепкий козленок, а также пара молодых коров, купленных на доходы от продажи излишков зерна. Куры и гуси деловито бродили по двору, а на дальнем лугу стояли ульи с пасеки – скромной, но уже приносящей душистый мед.

По стенам двухэтажного дома вился дикий виноград, у входа цвели пышные кусты гортензии, посаженные Клавой. Из открытого окна на первом этаже доносился стук деревянной ложки по миске и довольное гуление – это Равенна, чья пекарня стала местной достопримечательностью, пыталась накормить кашей самого младшего обитателя «Рая».

В доме пахло свежим хлебом, сушеными травами и молоком. На втором этаже, в светлой горнице, отведенной под мастерскую, Клава принимала свою первую клиентку – молодую жену мельника. На столе лежали лоскуты ткани, а Клава, уже заметно поправившаяся после родов, но все такая же энергичная, показывала ей простой, но остроумный крой платья для работы на мельнице – с усиленными рукавами и, конечно же, парой вместительных карманов. Рядом, в плетеной колыбельке, спал ее главный шедевр, ее гордость и радость – сын Виктор.

Витя, как уже звали его все в доме, был крепким, румяным карапузом с темными волосами отца и ясными, внимательными глазами матери. Сейчас он спал, посасывая во сне кулачок, и Клава время от времени поглядывала на него, и ее сердце сжималось от нежности.

Роберин, вернувшийся с объезда своих новых, расширенных владений (лорд-наместник, оценив его стойкость и преданность, увеличил зону его ответственности на весь округ), скинул сапоги у порога и первым делом направился не к столу, а к колыбельке. Он замер над спящим сыном, и его суровое лицо смягчилось до неузнаваемости. Он потрогал пухлую щечку пальцем, и Витя во сне сморщил носик. Роберин улыбнулся – редкой, счастливой улыбкой, которая появлялась только здесь, в стенах этого дома, глядя на этих двоих.

– Как дела у моего богатыря? – тихо спросил он, подходя к Клаве и обнимая ее за талию.

– Только что объелся каши у Равенны и уснул, – прошептала она в ответ, прижимаясь к его плечу. – А у тебя? Все спокойно?

– Как на молочной ферме, – усмехнулся он. – Никаких «теней», никаких безумных инквизиторов. Только споры о границах пастбищ да одна пропавшая овца, которую мы нашли спящей в канаве. Скучно.

– О, как я люблю эту скуку, – искренне сказала Клава, и они оба рассмеялись.

Идиллия. Это слово как нельзя лучше описывало их жизнь. Работа на земле, забота о доме, о ребенке, о хозяйстве. Вечера у печи, где Клава шила или изучала травы, а Роберин чинил сбрую или составлял отчеты. Выходные, когда они вместе гуляли по своим владениям, и Роберин носил Витеньку на плечах, а Клава срывала цветы для гербария.

Равенна стала не просто помощницей, а настоящим членом семьи, «тетей Раей» для Вити и самой близкой подругой для Клавы. Они вели хозяйство вместе, делили заботы и радости. Ее пекарня приносила стабильный доход, а ее пироги и хлеб славились далеко за пределами их округи.

Иногда, в самые тихие минуты, Клава ловила себя на мысли, что все это – сон. Что она вот-вот проснется в своей старой квартирке в Воронеже, одинокая и никому не нужная пенсионерка. Но тогда она слышала гуление Вити, чувствовала твердое плечо Роберина рядом или слышала с нижнего этажа довольное ворчание Равенны, возившейся у печи. И понимала – это реальность. Ее реальность. Ее прекрасный, выстраданный, настоящий «Злачный Рай».

Глава 46. Визит Старого Знакомого

Идиллия длилась золотым, медовым летом. Витя делал первые неуверенные шаги, цепляясь за ножки стульев и подол материнской юбки. Роберин был поглощен планами постройки новой конюшни. Клава разбирала собранные травы, раскладывая их для сушки на широком подоконнике своей мастерской. Воздух был густым и сладким от запаха скошенного сена, цветущей липы и свежего хлеба из пекарни Равенны.

Именно в этот момент абсолютного, глубокого покоя в доме появился он.

Просто… возник. Словно всегда было там, в углу комнаты, у печки, прислонившись к притолоке и с интересом наблюдая, как Витя пытается дотянуться до яркого клубка шерсти, который Клава уронила.

Старик из Небесной Канцелярии. Все тот же: в стоптанных сапогах, потертом пиджаке, с вечно живым, юрким взглядом из-под мохнатых бровей. В руках он вертел не документ, а… спелое яблоко из их сада.

– Н-не пугайтесь, гражданка, не пугайтесь, – произнес он голосом, похожим на шелест старых газет. – Прохожим был, по делам. Думаю, дай зайду, проведу контрольный опрос. Условия труда проверю.

Клава вздрогнула. Сердце на мгновение ушло в пятки – не от страха, а от неожиданности. Год. Целый год она почти не вспоминала о нем, о том странном бюро, о своем «испытательном сроке». Ее жизнь здесь, в «Злачном Раю», стала настолько настоящей, что прошлое казалось сном.

– Вы… – выдохнула она, инстинктивно делая шаг к Вите, который, нахмурившись, с интересом разглядывал незнакомца.

– Я, я, – кивнул старик, откусывая от яблока. Хруст был на удивление громким. – М-да. Сорт ничего себе. Уход чувствуется. – Он обвел взглядом комнату: аккуратные полки с травами и тканями, детская колыбелька, прочная мебель, запах дома. Его взгляд остановился на Вите, потом вернулся к Клаве. В его глазах мелькнуло нечто похожее на удовлетворение. – Ну что, Клавдия Семеновна? Доложу по результатам проверки. Испытательный срок… год, как и договаривались… пройден. С отметкой «отлично».

Он сделал еще один хрустящий укус.

– «Злачный Рай»… – он усмехнулся, – …а ведь получился, ей-богу. Не злачный, а прямо-таки образцово-показательный. Хозяйство – в порядке. Семья – в сборе. Наследник – имеется. Социальные связи – налажены. Магию… – он кивнул на травы, – …в мирных целях применяете. Резюмирую: прижились. Вросли корнями. Пользуетесь уважением. Любовью. Принесли… э-э-э… ощутимую пользу месту своего назначения. Честь и хвала.

Клава молчала, чувствуя, как в горле снова встает ком. Он говорил о ее жизни, как о отчете, но каждое его слово было правдой. Самой важной правдой.

Старик доел яблоко до огрызка, аккуратно положил его на стол.

– А теперь, согласно инструкции… – он вытер руки о пиджак, – …предоставляю вам выбор. Окончательный и бесповоротный. Вариант А: завершение миссии. переход в другой мир. С полной компенсацией морального вреда… и, на ваше усмотрение, – с памятью о случившемся или с полным ее аннулированием, дабы не травмировать психику. Вариант Б… – он сделал паузу, и его взгляд стал серьезным, – …полная интеграция. Разрыв связей с прошлым миром. Остаетесь здесь. Навсегда. Со всей памятью. Со всей болью. Со всей радостью. Со всем, что успели приобрести. И… что можете потерять в будущем. Это уже ваш мир. Ваша жизнь. Окончательно.

Он замолчал, ожидая. В доме было тихо. Слышно было, как за окном кудахчут куры, как где-то на поле окликает кого-то Роберин. Слышно было причмокивание Вити.

Клаве не нужно было думать. Не нужно было взвешивать. Ответ жил в ней уже много месяцев. Он был в каждом венчике на полях, в каждом смехе сына, в каждом касании Роберина, в каждом свежем каравае из печи Равенны. Она смотрела на старика, и на ее губах играла легкая, спокойная улыбка.

– Вы знаете мой ответ, – сказала она тихо. – Я остаюсь. Здесь. С памятью. Со всем.

Старик кивнул, будто так и знал. В его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

– Расчетный был ответ, – пробормотал он. – Но процедура есть процедура. Своей рукой надо написать. – Он потянулся в карман пиджака и достал оттуда гусиное перо, испачканное в чернилах. И потрепанный, пожелтевший листок бумаги. – Вот тут, гражданочка. В графе «Окончательный выбор».

Клава взяла перо. Бумага была пустой. Она посмотрела на старика.

– Что я должна написать?

– Что чувствуете, – пожал он плечами. – Главное – искренне. Техника у нас… чувствительная.

Клава наклонилась над листком. Она не стала писать заявление. Она вывела всего одно слово, большое, размашистое, идущее от самого сердца:

ДОМ

Чернила на мгновение вспыхнули мягким золотым светом и впитались в бумагу. Слово осталось, но теперь оно выглядело не написанным, а как будто выросшим из самой фактуры листа.

Старик забрал бумагу, бережно сложил ее вчетверо и сунул обратно в карман.

– Ну вот и славно. Дело закрыто. Ордера на изъятие не последует. – Он поправил пиджак. – Живите, гражданка Клавдия Семеновна. Живите долго и счастливо. Вы свое… ну, вы поняли. Заслужили.

Он кивнул ей, потом Вите, который помахал ему ручкой. Потом повернулся и вышел в сени. Клава проводила его взглядом. Она не пошла провожать. Она знала, он уже исчез. Как и появился.

Клава положила руку на еще плоский живот – там уже теплилась новая жизнь, о которой знали только она и Роберин. Она смотрела на свою семью, на свой дом, на свое поле. На свой Рай.

Выбора не было. Он был сделан давно. Сердцем. И сейчас это сердце, глядя в окно, билось ровно и спокойно. Она была дома. Окончательно и навсегда.