Текст книги "Когда Кузнечики выходят на охоту (СИ)"

Автор книги: Марина Ли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

Глава 8. Как правильно принимать подарки от коллег

В Девичьей башне горел свет – во всех этажах, а не только в том, который был выделен в мое личное пользование, а во дворе пылал костер, вокруг которого суетились мужчины с музыкальными инструментами в руках и по-праздничному одетые девушки.

Мы остановились за кругом света, и Джона крепко сжал мою руку.

– Если это обещанный праздник, – в растерянности пробормотала я, – то должна признать, что твой размах со времен Академии стал более... кхм... масштабным, что ли...

– Не пугайся, – просипел в ответ приятель. – С моим размахом ничего не приключилось. Я к этому бардаку не имею никакого отношения.

– Нет?

– Нет. Я хотел посидеть у тебя, как в старые добрые времена. Приготовил бутылку вина, немного фруктов, твои любимые сырные шарики с миндалем. Теперь, конечно, подобраться к ним незамеченными не получится...

– О. Тогда…

Я не знала, что сказать. Просто стояла рядом с Джоной и смотрела, как вокруг костра появляются скамейки и стулья, как мужчины бегают в Девичью башню и назад с завидной легкостью, схожей с беспардонностью. Носят какие свертки, стулья, переругиваются...

– Осторожно с зеркалом, Каспер! Вряд ли малышка-целительница обрадуется, если ты его разобьешь.

Малышка-целительница?! Я просто язык проглотила от возмущения. Малышка-целительница? Они серьезно? Большего оскорбления я в своей жизни не слышала. Разве что от бабки, но она так давно и так основательно записала себя в ряды моих врагов, что ее слова я давно уже перестала принимать всерьез. Да и она никогда не называла меня малышкой.

Я взрослая, самостоятельная, я… я обязательно просчитаю формулу заклятия, которое вызовет типун на языке каждого, кто произнесет словосочетание малышка-целительница, Джону внезапно осенило:

– Слушай! – воскликнул он. – А может, пока они тут, мы ко мне.

– Эрэ Агава! А мы уже заждались. Принимайте комнату и давайте уже веселиться.

Голоса я не узнала, но это и неудивительно. Сегодня я со столькими людьми успела познакомиться, что даже имен всех не упомнить, что уж говорить о голосах. А вот Джона говорившего явно узнал

– Кот из дому – мыши в пляс, – пробормотал он со страдальческим видом и, не выпуская моей руки, пояснил:

– Мэтр ночные посиделки не жалует. Говорит, что для этого всего... – Дернул шеей и слегка повернул голову в сторону костра. – …у щитодержцев, и у Гая Беррингтона в том числе, есть увольнительные.

– Кто он?

– Полагаю, один из поклонников твоего кулинарного таланта.

– Эрэ Агава, ну что же вы!? – снова окликнули меня от башни, и я, бросив на Джону виноватый взгляд, пожала плечами.

Мы стояли в тени, и большинству веселящихся были незаметны, и поэтому, наверное, могли уйти почти незамеченными. Но, во-первых, это было бы некрасиво, а во-вторых, мне претила мысль, что толпа мужчин разгуливает по моей спальне. Пусть даже преследуя при этом самые благие цели.

– Надо идти. Они мне зеркало там принесли.

– Интересно знать, зачем тебе второе? – проворчал Джона, а когда я недоверчиво посмотрела на него, разве л руками.

– Что? Удивляешься, что я решил помочь тебе устроиться на новом месте? Хорошего же ты обо мне мнения!

Мы шагнули в дрожащий круг света, созданный высоким пламенем костра, и со всех сторон в наш адрес посыпались слова приветствия и смешки, словно мы не виделись менее получаса назад в общем зале за ужином.

– Я о тебе самого лучшего мнения, – возразила я, глядя на Джону с теплотой. – Спасибо. Ты лучше всех. Честно.

Он убрал челку с глаз и странно посмотрел на меня. Долго, тяжело. Непонятно...

– Честно? – Заломил бровь, немного склонив голову. – Если честно, то, видимо, стоит.

– Эрэ Агава! Ну что же вы! Принимайте мебель, пока скряга Брай не отжал все обратно, да выпьем наконец за ваш приезд!

– Чтоб тебя разорвало! – прошипел Джона, и рывком развернулся к башне, а мне ничего не оставалось, как последовать за ним.

В суматохе и толчее я знакомилась заново с некоторыми из щитодержцев, благодарила, улыбалась, показывала, куда поставить мебель, смеялась из-за того, что теперь у меня будет два стола и два зеркала (оба эти предмета, как и холодильный шкаф, которого не было в моем списке, в обход кастеляна добыл для меня мой друг), хохотала над тем, что на всех окнах моей огромной комнаты будут разные шторы, приветствовала девушек, пришедших на праздник из замкового поселка и хуторов, снова знакомилась, говорила до хрипоты, пила горячее вино, смеялась. И так получилось, что даже не заметила, как уснула.

Казалось бы, вот я сижу на деревянном чурбачке с пылающим лицом – дело в огне и вине, а не смущении – и с растре панной прической, смеюсь над очередной шуткой, прижимаясь к теплому боку Джоны, а в следующее мгновение моя голова касается прохладной подушки и в уши льется родное ворчание:

– Поставлю защиту на вход в башню. Могилой Предков клянусь, чтобы ни один мужик свои шары к этой двери и не думал подкатывать.

– Какие шары? – сквозь сон прошептала я.

– Любые! – рыкнул Джона, а затем бережно укрыл меня одеялом.

– Спи. Утром после завтрака поедем по хуторам искать твою магическую хворь.

И коснулся губами моего лба.

Впрочем, насчет последнего не уверена. Это мне легко могло от переутомления и почудиться.

Утром я отказалась от завтрака в общей зале в пользу процедур по «превращению персика в пэрсика». Жаль, конечно, что будущий жених не увидит меня во всей красе, но было бы куда хуже, если бы он вернулся раньше, а я не при параде. Поэтому я вывалила на широкий подоконник все волшебные баночки-скляночки, полученные от фру Агустины и, старательно припоминая основные постулаты от богини красоты, принялась за дело. Протерла кожу специальным лосьоном, намазала лоб, нос и подбородок одним кремом, а скулы другим, пригладила брови бесцветным карандашом, мазнула кисточкой по ресницам, окунула белоснежную пуховку в баночку со специальным порошком и потрогала ею щеки, а вот губы красить не стала (Надеюсь, фру Агустина об этом не узнает, а то мне не жить!)

И на сложную прическу плюнула – заплела две косы в том очаровательно-беспорядочном стиле, который моя бабка прозвала «рыбий хвост», перехватив кончики зеленой лентой, и уже после этого заглянула в холодильный шкаф, где обнаружила заботливо разложенные по разноцветным мисочкам остатки спонтанно-праздничного ужина и кувшинчик с грибным квасом. Я бы, конечно, предпочла чашку горячего чая, но ради него пришлось бы вставать на целый час раньше, а на такие подвиги не каждая девушка готова. Я – точно нет.

Из одежды этим утром я выбрала белую блузку, коричневые бриджи в стиле тех, что принято надевать для конных прогулок, а сверху темно-зеленое рабочее платье без рукавов и с боковыми разрезами до бедра. На плечи накинула плащ целительницы да приколола к волосам шляпку, по заветам фру Агустины кокетливо сдвинув ее на бок. Заглянула в переговорное зеркало, повешенное чьей-то заботливой рукой на одну из стен моих покоев и, удостоверившись, что выгляжу отлично, подхватила рабочий саквояж и спустилась из башни.

Черное пятно кострища грязным пятном зиявшее прямо напротив крыльца да лежавший на боку деревянный стул без одной ножки – вот и все, что напоминало о событиях минувшего вечера. Остальные следы мои коллеги успели уничтожить.

Легкий туман пугливой змейкой вился под ногами, но ясное небо весьма однозначно намекало на то, что день будет солнечным. Я поправила плащ, вздохнула полной грудью и, поудобнее перехватив саквояж, решительно отправилась на замковую кухню проверять состояние своего первого орденского больного – повара Бигсби.

За ночь больной пришел в себя, набрался сил и теперь с особым рвением и злым задором сновал между огромными кастрюлями, распиная на чем свет стоит своих помощников и устрашающе выпучив глаза при этом. Волосы дыбом, щеки алые, во взгляде огонь, а в движениях излишняя дерганность. В общем, все следы передозировки «лекера» налицо.

Прикинув, сколько было настойки в баночке, оставленной невесте Бигсби, я поняла, что взывать к разуму повара прямо сейчас нет никакого смысла, все равно не воспримет мои слова всерьез, а потому просто запустила в чрезмерно взбудораженного мужчину успокоительным импульсом и тихонько, пока меня никто не заметил, выскользнула из кухни в коридор.

И тут же наткнулась на Мерфи Айерти.

– Доброе утро! – приветствовала я мужчину легкой улыбку и кивком.

– Утро добрым не бывает, – отозвался он, потрогав двумя пальцами левый висок. – Где ты шляешься? Тебя уже весь гарнизон обыскался.

– Я...

– Сама ведь хотела с полевиками ехать!

– Но...

– Все уже собрались у главных ворот, только тебя и ждут. До обеда почивать изволите, красавишна? У нас так не принято.

– Мерфи, какая муха вас покусала? – все же сумела перебить мужчину я. – Не с той ноги встал?

Оправдываться и рассказывать о своем первом пациенте мне не хотелось. Не после такого тона.

– Извини, – буркнул Айерти. – Мы только к утру разошлись. Голова теперь раскалывается так, что хоть под топор. Кстати! – Глянул на меня с надеждой. – Ты же целительница! Не поможешь?

Вот только этого мне не хватало! Забулдыг и пьяниц от перепоя лечить.

– Это будет в первый и последний раз, – нахмурившись, предупредила я. – Я сюда не для того приехала, чтобы облегчать страдания любителям чрезмерного винопития.

– Я не чрезмерно! – возмутился Айерти. – То есть чрезмерно, но не любитель!

Фыркнула, не поверив ему ни на секунду, поставила саквояж на вовремя подвернувшуюся скамью, с минуту перебирала его содержимое, а затем протянула щитодержцу пузырек с лекарством.

– Сразу предупреждаю, средство сильное, помогает быстро, но...

– Спасибо! – обрадованно выдохнул он, торопливо сковырнул крышку и до того, как я успела сказать хоть слово, опрокинул в себя содержимое. – Демоновы потроха!

– Но с очень специфическим вкусом, – все же закончила я фразу.

– Специфическим? – Айрти захрипел и обиженно выпучил глаза. – Да куриное дерьмо вкуснее!

– Только, пожалуйста, не рассказывайте мне, при каких обстоятельствах вы его дегустировали. Я прекрасно проживу и без этой ценной информации.

В ответ неблагодарный пьяница проворчал что-то о женском коварстве и бессердечности и еще раз напомнил, что меня ждут у главных ворот. А я пригрозила, что в следующий раз напою его слабительным, и на этой доброжелательной ноте мы разошлись. Он по своим замковым делам, а я – к полевикам.

На подворье у подвесного моста стояла устрашающего вида карета, запряженная двумя огромными тяжеловозами. Лошади скалили желтоватые от травы зубы и косили глазами. Я кашлянула, и, надеясь, что никто не заметит, как сильно дрожит мой голос, спросила у стоявших возле повозки щитодержцев:

– Это что?

– Карета лекарской помощи, – мрачно ответил один из них. – Специально для вас, эрэ целительница. Но не торопитесь нас благодарить. Это не мы. Это некромант расстарался. Можно сказать, от сердца оторвал.

Я представила, как буду на этом транспорте догонять в ужасе улепетывающих от меня больных и загрустила. Все же Джона временами не знает меры.

– Обязательно поблагодарю его при встрече! – с чувством пообещала я, не в силах оторвать взгляда от монструозных коней. Уж так поблагодарю, мало не покажется...

– А вот и он сам! – хохотнули за моей спиной, и я, скрипнув зубами, повернула голову.

В черном плаще с синим подбоем, с волосами убранными по случаю официального мероприятия в низкий хвост и с не выспавшимися синяками под глазами, Джона Дойл чеканил шаг, вбивая каблуки высоких сапог в брусчатку внутреннего двора замка Ордена щитодержцев, и смотрел по сторонам с такой яростью, что даже демонические кони испуганно заржали и попытались спрятаться за мою юбку.

– Всем доброе утро! – произнес мой лучший друг, но даже глухой в его словах распознал бы совершенно ничем не завуалированное «чтоб вы все сдохли».

Так что нет ничего удивительного в том, что пока он приближался ко мне, остальные полевики тактически отступили к подвесному мосту.

Приблизившись вплотную, Джона взял из моих рук саквояж и категорически недружелюбным голосом поинтересовался:

– Как спалось, Кузнечик?

Я попыталась отгадать причину плохого настроения одного отдельно взятого некроманта, но, успешно потерпев в этом поражение, наклонила голову к плечу и ласково пропела:

– Если у тебя тоже болит голова после вчерашнего, так и скажи.

– Не болит.

– Тогда в чем дело?

– Не с той ноги встал.

Я вскинула бровь, и скептически протянула:

– И сразу же решил прокатить меня с ветерком на катафалке?

Джона насупился. Ну, то есть стал еще более мрачным, чем был до этого.

– Могу выкрасить его в розовый цвет, – предложил после короткой заминки. – Или в зеленый. Хочешь?

Я представила как еду на катафалке, выкрашенном в розовый цвет, как скалятся при этом демонические кони и как разбегаются в ужасе мои потенциальные пациенты, и загрустила.

– Других повозок в замке нет, – быстро поймал мою не до конца сформировавшуюся мысль Джона. – Только хозяйственная телега, но на ней третьего дня навоз из конюшен вывозили.

Я вздохнула.

– А наездница из тебя всегда была та еще… Сама понимаешь, целительница с переломанной хребтиной мало кому сможет помочь.

Не говоря ни слова, я шагнула к карете и, ухватившись рукой за специальный поручень, неуклюже вскарабкалась на сидение справа от кучера. Джона, конечно, ринулся, чтобы мне помочь, но напоролся на мой недовольный взгляд и, признавая поражение, по-шутовски поднял руки вверх.

– Зараза ты, Джона Дойл! – буркнула я, когда приятель устроился рядом со мной на козлах.

Тот радостно осклабился и радостно гаркнул, тряхнув вожжами:

– Погнали, ласточки мои!

Ласточки всхрапнули, и катафалк сначала с веселым стуком покатился по подворью, а затем немного погрустнел на дереве подвесного моста.

– И почему я тебя все время слушаюсь? – прошипела я, а Джона бросил в мою сторону снисходительный взгляд и предельно противным голосом пояснил:

– Полагаю, потому, что я всегда прав.

Я скрипнула зубами.

– Ненавижу тебя.

Парень рассмеялся и, приобняв меня за талию свободной от вожжей рукой, шепнул:

– Неправда. Ты меня любишь.

– Ненавижу! – дернулась я, а он только еще шире улыбнулся.

– Сильно?

– Всем сердцем!

И в этот момент я даже не покривила душой, ибо была очень, очень, реально очень зла на друга. Ну что за идиотизм: целительница на катафалке?! Да и вообще. Опять он со своей опекой. А я, быть может, и без него прекрасно справилась бы.

– Уверена?

– Да!! – рявкнула я и хорошенько стукнула Джону по беззащитной коленке.

– Даже если я завтра внезапно умру?

Его слова выбили дыхание из моей груди, и я испуганно икнула:

– В каком смысле?

Джона зафыркал, как конь на плацу, даже тяжеловозы, лениво трусившие по разбитой в болото дороге, заинтересованно оглянулись на сотоварища.

– В теоретическом.

– Идиот!

– То есть все-таки ненавидишь? – мурлыкнул Джона, а я предельно вежливо предложила:

– Лучше заткнись, а?

– Значит, любишь?

– Джона!

– Хотя бы чуточку? – Он склонил голову к плечу и, убрав руку с моей талии, свел вместе указательный и большой пальцы, оставив между ними зазор не больше одного сантиметра. – Вот на столько. А?

Я поначалу рассмеялась, а затем заглянула другу в глаза и вдруг почувствовала, как щеки опалила загоревшаяся от непонятного смущения кровь. Почему непонятного? Да потому что Джона смотрел обычно. Немного насмешливо, немного с издевкой, привычно тепло и... и при этом как-то иначе. Словно знал обо мне какую-то страшную и исключительно неприличную, стыдную тайну, тогда как на самом деле у меня не было вообще ни одной.

И я, не выдержав этого странного взгляда, сглотнула внезапно ставшим сухим горлом и отвернулась.

Внезапное смущение в буквальном смысле выбило воздух из груди, опалило щеки огнем и заставило нервно сжать в кулаки озябшие пальцы.

– Кузя! – позвал меня Джона все тем же невозможно мурлыкающим голосом, а я поняла, что ни за что, вот ни за что на свете не могу сейчас посмотреть ему в глаза. Иррациональный стыд, замешанный на совершенно непонятном страхе, подстегивал меня не в лицо другу заглядывать, а спрыгнуть с катафалка и, увязая в глинистой грязи, без остановок мчаться даже не до замка Ордена – а сразу до столицы.

– Кузнечик, ну прекращай дуться! Не хочешь признаваться в любви сейчас, признаешься как-нибудь потом, когда настроение будет. Лучше расскажи мне, что у тебя там в планах по завоеванию сердца жениха прописано.

Удивительно, но после этого предложения мне сразу полегчало, и я, поправив шляпку, все же решила посмотреть на Джону.

Довольная улыбка играла на его губах, а черные глаза ласкали теплотой.

– Расскажешь?

– Расскажу, – согласилась я, но тут заметила, что полевики, которые поначалу следовали за нашим транспортным средством, где-то потерялись. – Ой!

– Что случилось?

Джона посмотрел на меня, оглянулся, тревожным взглядом прочесал окрестности и, переложив вожжи в левую руку, правую опустил на висевший у пояса самострел. И этот жест привыкшего к опасности мужчины так сильно меня испугал, что я пробормотала внезапно осипшим голосом:

– Мы, кажется, потеряли полевиков.

Друг посмотрел на меня с удивлением.

– Кого? Полевиков? – переспросил он. – Нам просто было не по пути.

Я нахмурилась, пытаясь вспомнить, о чем мужчины мне рассказывали накануне, а Джона тем временем пояснил:

– Поверь мне, Кузнечик, им больше нечего делать на мельнице. К тому же, если ты не забыла, я с их обязанностями справлюсь без труда, а вот они с моими – вряд ли.

Эти слова заставили меня ненадолго задуматься, а затем я широко распахнула глаза и испуганно пискнула:

– Постой! Не хочешь же ты сказать, что там кто-то умер? Они говорили, что обошлось.

– Обошлось, – кивнул Джона. – Молодые выжили. Дети опять-таки. На мельнице умер один лишь старик – дед нынешнего хозяина. Так что, как видишь, можно сказать, что в этот раз обошлось.

В образовавшейся после его слов тишине какое-то время слышался лишь мерный скрип колес и чавканье грязи под копытами наших лошадей. Во время учебы мне не раз приходилось видеть трупы, но со смертью я как-то не сталкивалась. Не видела почерневших от горя лиц родных усопшего, не подбирала слова утешения, не испытывала вины за то, что не сумела помочь. А тут вдруг накатило.

И ведь понимала отлично, что мои руки чисты, а все равно озноб пробрал до костей, заставляя поднять повыше воротник плаща.

– В этот раз?

Джона вздохнул и неторопливо, будто нехотя, рассказал:

– Первый случай наши еще в начале зимы заметили. Ушли по полям, как обычно, а вернулись с рассказом, что на одном из дальних хуторов вся семья слегла с непонятной хворью. Вроде и порча, но какая-то странная. Не по спирали идет, а по кругу. Понимаешь? За хвост не ухватить, не вытянуть. Только и можно было, что каналы запечатать, а вот полностью избавиться от нее не получилось. Когда новость дошла до Мэтра, он вызвал в замок целителя из Фархеса. И тот приехал, хотя ворчал, как старый пес. Говорил, что подчиняется он только Общине зеленых, а на приказы какого-то пришлого выскочки ссать хотел с высокой колокольни.

– И что он сказал?

– А ничего! – Джона выругался и, хлестнув лошадей вожжами, зло сплюнул в сторону. – Удрал, сукин сын, в город, и с тех пор к нам своего кривого носа не кажет.

– А Бред?

– А Мэтр писал в столицу. Сначала просил, чтобы в замок прислали специалиста. Потом, когда случаи этой странной порчи участились, стал требовать. Однако отвечать ему не спешили, целитель не ехал, а люди продолжали умирать. По окрестностям даже сплетня поползла, что это Орден хворь с собой привез. Мол, до нашего приезда у них все спокойно было.

– Но это же смешно! – возмутилась я. – И глупо! Потому что Орден здесь вон уже сколько лет, а порча эта, если я правильно поняла, только недавно появилась.

Джона кивнул.

– Недавно. Поэтому Мэтр и хотел на этой неделе в столицу ехать, хотя он страх до чего этого не любит. Наши говорят, что он, в отличие от остальных щитодержцев, к Щиту привязан и не может долго находится вдали от него... Хотя, может, врут. Но я не об этом! Он как раз в столицу собирался. Говорит, мол, всегда был у Императора на хорошем счету и не потерпит такого оскорбительного молчания. Пять писем – а в ответ тишина. И тут как раз нам прислали тебя, Кузнечик.

– О...

– Мэтр в этом прямо-таки перст судьбы узрел.

– Так оно и есть, – скромно потупив очи, согласилась я. – Только он об этом, к сожалению пока еще не знает.

Глянула на Джону, и вся моя игривость разбилась о его мрачнейшее выражение лица, брызнула осколками прозрачного хрусталя, встретившегося с неотвратимостью мраморной плиты.

– Джо...

– Это очень серьезно, Кузя! – без доли привычной теплоты, холодно и мрачно проговорил мой друг. – Носом чую, здесь дело нечисто. Думаешь зачем я с тобой сейчас еду? А затем, что порча эта даже с покойников не сходит. Бодрит их не хуже перцовой настойки, которой ты меня из лучших побуждений на третьем курсе напоила.

Я виновато закусила губу и уточнила:

– Что? Они тоже после этого бегают по стенам и орут, как умалишенные?

– И бегают, и орут, – согласился Джона. – И хорошо еще если просто из могил вылезают, а то и духами по окрестностям носятся. А духи – это худшие сволочи из всей нечисти. Хуже них только личи. Так что, Кузенька, пока мы источник порчи не обнаружим, на выезды ты только со мной. Поняла?

– Повезло мне, – криво ухмыльнулась я, а когда Джона покосился недоверчиво, пояснила:

– Лучший некромант выпуска. Да о таком защитнике можно только мечтать!

Джона кивнул с довольным выражением лица:

– Правильно, душа моя. Мечтай. И заодно помни, что я не просто лучший некромант выпуска. Лучше меня был лишь ректор Нейстерик, а тот умер лет за триста до Предела.

– Самодовольный балбес! – отбрила я, но Джона только шире улыбнулся и, приобняв меня за талию, вновь начал мурлыкать.

Я за ним раньше этой привычки не замечала. И скажу честно, она мне не нравится. Привычка эта. Мне от нее жарко становится и стыдно. И вообще не понять как.

– Ты так думаешь? А может быть это не самодовольство?

– А что? – процедила я сквозь зубы.

– Уверенность в своих силах, быть может? – Он заломил бровь и глянул на меня с насмешкой. – Ты вот в мои силы веришь и не скрываешь этого. И лучшим некромантом курса называешь, и за помощью в поимке жениха обращаешься. Кстати о женихе. Ты так и не рассказала мне о своем плане. А мне все же хотелось бы знать.

Один из наших коней громко всхрапнул, цокнув копытом о камень, и в следующий миг наш катафалк весело покатился по вымощенной дорожке, которая словно по волшебству появилась посреди поля.

– Ладно, про планы потом расскажешь, – не скрывая недовольства, фыркнул Джона. – К дому лесничего подъезжаем. Он мужик серьезный, шуточек не любит. Так что, Кузенька, душа моя, никаких шуточек и разговоров о любви в его присутствии. Усекла?

– Ах ты...

Скрипнув зубами, я стукнула наглеца по коленке ладонью, но он только рассмеялся, а потом приложил указательный палец к губам, призывая меня к тишине и серьезности.