Текст книги "Открой свое сердце"
Автор книги: Марина Преображенская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 22 страниц)
Девочка приезжала домой на каникулы, и год от года он наблюдал в ней перемены, превращающие шаловливого ребенка в высокую, утонченную, грациозную леди с холодным и недоступным блеском в амальгамовых глубоких глазах.
Боже, как она напоминала ушедшую от него в небытие жену!
– Прелесть моя, – прошептал Николай Иванович и улыбнулся.
– Что ты сказал? – услышал он голос Пети, с которым все еще разговаривал. Вернее, говорил Петя, а Николай Иванович все это время размышлял о своем.
– Это я не тебе, – ответил Николай Иванович.
– А-а-а-а, – протянул Петр Петрович понимающе. – Коля, – вдруг зашептал он. – Ты спроси у этой своей прелести, нет ли у нее подружки, может, в баньку махнем, а?
– Дурак ты! – рассмеялся Николай Иванович.
– Завидую, – выдохнул Петя в трубку, и Николай Иванович прямо-таки увидел, как у того блудливо забегали зрачки. – Спроси все-таки, не будь жлобом.
– Спрошу, – успокоил он приятеля и, условившись о точном времени и месте встречи, повесил трубку.
Семья фон Зиндеров была уже на месте, когда Николай Иванович вошел в роскошную гостиную друга.
– Кароль, – протянул руку розовощекий, но бледный, словно весенняя моль, лысый и какой-то безжизненно-тощий немец. – Кристина, – показал он на свою жену, словно тень, державшуюся на почтительном расстоянии от мужа.
Николай Иванович мягко улыбнулся, склонился к руке фрау и легонечко прикоснулся губами к ароматной атласной коже.
– Очень приятно, – проронил он вполголоса и, не отрывая склоненной головы, одними глазами посмотрел ей в лицо. Кристина смутилась, но лишь тонкая вуаль покачнулась на ее изысканной шляпке и едва дрогнули веки.
– Вы очень милый, – слегка смягчая согласные, произнесла она, что прозвучало приблизительно так: «Фи ошшень милий», и, прикартавливая, окликнула стоявшего у окна симпатичного высокого молодого человека:
– Артур, будь любезен, подойди к господину… – она вопросительно посмотрела на Николая Ивановича, и тот, отступив на шаг от Кристины, коротко кивнув головой, представился:
– Николай.
– Подойди к господину Николя, – она сказала это с вежливой улыбкой на розовых устах. Голос ее был тихим, но властным, и Артур безоговорочно тотчас же подчинился.
– Артур, – протянул он руку и широко обнажил два ряда жемчужных зубов.
– Рад познакомиться, – ответил Николай Иванович. Он не мог отвести взгляда от фрау фон Зиндер, хотя почувствовал, как вдруг заволновался ее муж.
– Осторожней на поворотах, – шепнула ему жена Пети, проходя из кухни в гостиную с большим подносом. В доме Петра Петровича не было прислуги, но Лариса вполне успешно справлялась и с тремя детьми, один из которых уже вырос, оперился, заматерел и ушел в блистающий мир шоу-бизнеса, а двое оставшихся в семье целыми днями пропадали в новомодном гольф-клубе, вкладывая в его развитие немалые суммы из родительского бюджета.
– Пусть лучше там, чем в подворотне с бычком или в подвале с «бабочкой».
– С какой бабочкой? – спросил Николай Иванович, подразумевая, что он, конечно же, понял, речь идет о проститутке, каких в Москве развелось бесчисленное множество.
– «Бабочка» – это прибор, при помощи которого вводят наркотики в вену, – прокомментировал Артур на чистом русском языке.
– И что же он из себя представляет? – с любопытством посмотрел на него Николай Иванович. Похоже, в этом обществе он один не знал таких очевидных для всех остальных вещей.
– Это сложно объяснить, но если вас это очень интересует, я мог бы сопроводить вас на «Лумумбу». Так, для общего ознакомления, – он хитро взглянул на Николая Ивановича и беззаботно расхохотался.
– На «Лумумбу»? – переспросил Николай Иванович, задержав у самого рта вилку с наколотой на зубчик маслиной.
– Ну да! – немедленно отозвался Артур. – А вы, оказывается, очень…
Кристина строго взглянула на сына, и тот осекся.
– Отсталый, – вместо него закончила Лариса и тоже весело рассмеялась. – Там цветные наркотиками приторговывают.
Она была похожа на располневшую, слегка отяжелевшую девочку. Именно девочку. Николаю Ивановичу очень нравилась жена друга. Не в эротическом смысле этого слова. Он любовался ее ловкими движениями, ее изменяющейся, живой мимикой и любил в свободное время сиживать в их доме за чашкой душистого крепкого чая. Семья Пети была воплощением его несбывшейся мечты.
Когда-то, когда еще была жива его Мариша, а Николай Иванович был просто Колей Седых и учился на последнем курсе юрфака, именно он познакомил подругу жены, веселую, неунывающую пампушечку Лариску, и своего застенчивого приятеля и однокурсника Петю.
На удивление, они очень быстро нашли общий язык, и когда настало время распределения, Лариска была уже на сносях, а Петя ходил со штампом в паспорте, свидетельствовавшем о его новом социальном статусе – женатого человека, имеющего прописку в Москве. Так, благодаря Николаю Ивановичу Петр остался в Москве и дослужился до генерал-лейтенантского звания в одном из штабов столицы.
Коля же укатил по распределению на границу, и верная, любящая Маришка поехала следом.
Там, в приграничном маленьком городке, они расписались, там у них и родилась Алинка. Там он нес свою службу и, наверное, там бы они состарились и умерли одновременно, как это полагается в таких случаях, но судьба распорядилась иначе.
И вот он сидит в доме Пети, толстушка Лариска округлилась и чуть-чуть состарилась. Но только чуть-чуть, потому что сохранившийся в глазах озорной блеск молодости и жизнелюбия не позволял увядать ее телу. А Петя расплылся однако. И глаза у него потухли.
Николай Иванович критически посмотрел на друга.
– Петюха, что там у нас с баньками? – вдруг спросил Николай Иванович, совершенно позабыв о теме наркотиков, «бабочек» и цветных на «Лумумбе».
– О! Русская банька – это хорошо! – развеселился непонятно чему фон Зиндер. – Это очень хорошо!
– Будет сделано, господа, нет проблем, – живо отозвался Петя, и все часто заработали челюстями, отдавая дань кулинарному искусству Ларисы. Уж что-что, а готовить, шить, вязать и создавать уют в доме она умела отменно.
Разговор о делах фирмы не состоялся. И это славно, наконец-то Николай Иванович отдохнул. Фон Зиндер упился в стельку. Вряд ли он позволил бы себе подобную вольность в каком-либо ином месте, но здесь удержаться не смог. Чинно отпивая коньячок из рюмки, согревая его в ладонях и тщательно пережевывая пищу, немецкий гость долго с завистью следил за друзьями и наконец сдался. Полная рюмка водки мгновенно ударила ему в голову. А дальше – понеслось.
Кароль быстро догнал и обогнал друзей в количестве выпитого, еще быстрее окосел и ослаб. Язык его заплетался, глаза блестели, руки тянулись к быстро сменяющимся бутылкам. Он совершенно вышел из строя, и все еще крепко держащиеся на ногах друзья заботливо отнесли сопящего и бубнящего на родном языке гостя в верхние комнаты.
Кристина сдержанно улыбалась. Артур, практически ничего не пивший, быстро раскланялся, нисколько не смутившись состоянием родителя, выскочил во двор, сел в свой синий «седан», махнул на прощание рукой и, крикнув в распахнутое окно на американский манер «бай-бай», вдавил газ.
6
Кристина лежала в полумраке, уставившись в потолок и следя за качающимися на потолке тенями. Июньская ночь в Москве мало чем отличалась от такой же ночи у нее на родине. Рядом сопел пьяный до безобразия муж. Давненько она не видела его в таком мерзком состоянии. Но если бы раньше, год-полтора назад, ее задело подобное свинство, то сегодня ей было глубоко наплевать на поведение супруга.
Как же она устала! Устала до безумия. Этот Кароль, которого она всю их совместную жизнь вела по ступеням к теперешним вершинам, возомнил о себе Бог весть что. Не далее как сегодня он упрекнул ее в том, что она совершенно не соответствует ему и что, может быть, ей стоило бы остаться дома.
– Но почему? – спросила Кристина равнодушным голосом, но внутренне вся так и напряглась. О том, что у Кароля появилась другая женщина, она узнала совсем недавно. В очередной раз доставая из гардероба костюм мужа, чтобы отправить его в чистку, она невольно полезла в карман. Вовсе не за тем, чтобы проверить, что он прячет от нее. Упаси Бог! Она никогда бы не стала унижаться до такой степени, у нее есть гордость и чувство достоинства. Обычно Кристина предлагала Каролю самому вынуть все лишнее из карманов и только после этого велела прислуге упаковать вещи.
Но в тот раз Нина пришла раньше обычного, и Кристина сама решила опорожнить карманы отсутствующего супруга.
Там не было ничего такого, на чем мог бы задержаться глаз менее внимательной женщины. Но Кристи – прирожденный сыщик, как говаривал в свое время ее покойный дедушка, вечно теряющий то трость, то очки, то шляпу и снующий по дому в поисках пропажи. Кристина еще маленькой девочкой внимательно осматривала деда и каким-то непонятным для остальных чутьем вдруг понимала, где дед был до этого, что он делал, куда проследовал затем и с какой целью. Она почти зримо представляла себе, где могла бы оказаться утерянная вещь. Звонко цокая каблучками, она бежала к тому месту и оказывалась, как всегда, права.
«Быть тебе великим сыщиком», – смеялся в ус дед. Дед умер, а Кристина, так и не став сыщиком и, более того, не получив вовсе никакого диплома, вышла замуж за сына владельца крупной строительной компании.
Кароль не любил ее, но однажды воспылав страстью к миловидной и целомудренной девушке, долго добивался ее тела. Кристина была не прочь покинуть свою небогатую провинциальную семью. Обладая здравым рассудком и ясным проницательным умом, она поняла, что это ее шанс.
Они поженились, заполучив свое, Кароль быстро охладел к молодой жене, но почему-то не стал бегать налево к доступным и раскованным красоткам, а взялся за ум и приступил к семейному делу.
Кристина и Кароль составили мощный профессиональный тандем. Самоучкой постигая секреты строительного дела, Кристина быстро поняла, что ей не хватает образования. Посещая университетские курсы, она очень скоро догнала и обогнала ленивого к наукам мужа. Следя за публикациями чуть ли не во всех журналах мира, она на лету ухватывала самые перспективные проекты и устремляла на них пробивного супруга, подсказывая, где ему следует идти напролом, а где можно быть и погибче. Предугадывая маневры компаньонов, Кристина не раз спасала их общее дело от неминуемого краха.
Хорошо разбираясь в людях, Кристина сама подбирала персонал и крайне редко ошибалась в выборе.
За всеми этими делами она как-то позабыла о себе. Любовь их в постельном варианте сошла на нет, впрочем, ни с той, ни с другой стороны любви как таковой и не было. Но разбить семью – означало разорить их общее дело, развивающееся мощной корпорацией во всех уголках земного шара.
Внешне прекрасная семейная пара, пример для подражания и предмет постоянной светской хроники, ледяной глыбой застыла изнутри.
– Прости, мне показалось, что твой носовой платок пахнет женскими духами, – глядя поверх склоненной над тарелкой головы мужа, произнесла Кристина.
– Ну и что с того? – удивленно поднял на нее глаза он.
– Да нет, ничего. Просто такими же духами душится твоя секретарша, – бесцветным голосом продолжила женщина, не отводя глаз от одной ей видимой точки.
– Надо же! – притворно воскликнул Кароль. – А я и не знал, что ты обнюхиваешь мою секретаршу.
Кристина поморщилась.
– О, майн Готт! Кароль!
– Что, Кристи? – Кароль насмешливо посмотрел ей в лицо. – У тебя есть претензии? Может, ты собираешься подать на развод?
– Может, и собираюсь… – раздумчиво произнесла Кристина и вышла из столовой.
Кароль поторопился за женой. Конечно же, он понимал, что, уйди та от него сейчас, разделив имущество и компанию, он останется в менее выгодном положении. Кристина крепко держит в руках все ниточки управления делом.
– Кристи, ты говоришь глупости. Мой платок пахнет духами секретарши только потому, что я порезал нечаянно палец, и никакого антисептика у меня не было. Можешь поинтересоваться у…
– Да, антисептика не было ни у тебя, ни у Йохана. Его офис ведь рядом с твоим, не так ли?
– Но, милая, стоит ли беспокоить по таким мелочам занятого человека.
– Ты прав, не стоит… Наверное, по той же причине в твоем платке лежит…
Кристина не договорила, но Кароль моментально вспомнил, как писал записку своей секретарше, которая была на обеденном перерыве. Ему срочно нужно было уйти, но с Катей они договорились встретиться в квартире ее подруги. Кароль предполагал задержаться на час, и, чтобы взбалмошная и капризная Катя не взбрыкнула и не сбежала прежде, чем он освободится, он решил предупредить ее.
«Кэти, котенок, я задержусь, но обязательно приеду к Милене. Целую твою нежную попочку…»
Девушка вернулась до того, как Кароль оставил записку в ее сумочке, но после того, как он ее написал. В записке отпала надобность. Кароль чмокнул Катю и пересказал текст устно. Записка же так и осталась лежать в кармане, рядом с надушенным платочком.
Как он мог забыть о ней?! И, морща лоб, припоминая, поставил ли он свою подпись под текстом, Кароль все же выдавил из себя притянутую за уши ложь:
– Кристина, как ты смеешь обо мне думать так гнусно? Эту записку я подобрал с пола, чтоб она… Чтоб она не позорила мою фирму! Представляешь, – деланно возмутился Кароль и забегал по столовой, взвивая за собой вихри воздушных потоков, от которых закачались тяжелые гардины на окнах. – Представляешь, люди приходят ко мне по делу и видят на полу подобные вещи?! Что они подумают обо мне? А все эта вертихвостка! Все она! Роняет записки на пол и не удосуживается быть повнимательнее…
– Прости, если я тебя обидела, – холодно произнесла Кристина, не в силах больше смотреть, как носится перед ней ее благоверный и врет, не краснея.
– Да нет, ничего. – Кароль, похоже, успокоился. Во всяком случае, он сел за стол и доел обед.
В этот же день у них состоялся еще один неприятный для Кристины разговор.
Терпение лопнуло, и Кристина решила отомстить мужу. Нет, скандалить она не будет, у нее созрел иной план. И, когда она увидела Николая Ивановича… Вот только захочет ли этот русский участвовать в ее авантюре?..
7
Алинке одиннадцать, она сидит у старенького пианино и разучивает ноктюрны Шопена. Алинка любит эти мелодии и с удовольствием погружается в печальную гармонию звуков. Мама стоит у окна. Ее красивые каштановые локоны свободно рассыпаны по плечам, и Алинка любуется ею.
Тогда мама еще была молодой, цветущей и здоровой женщиной. Ничто не предвещало страшного несчастья, готового обрушиться на их семью спустя три года.
Если бы можно было заранее знать, что, устроившись на эту злополучную работу, мама однажды заболеет гриппом…
Казалось бы, что тут такого, подумаешь, грипп! Миллионы людей ежегодно болеют им. Уже и значения не придают, и не лечатся, да еще гордятся тем, что их-де организм такой крепкий.
Мама устроилась на работу в музыкальную школу преподавателем сольфеджио. Денег платили немного, но одно то, что мама работала с детьми и преподавала музыку, радовало ее.
– Дочурочка, теперь ты не имеешь права учиться спустя рукава. Иначе мне будет стыдно появляться на работе, – нежно улыбалась она, гладя Алинку по непослушным вихрам.
Алинка разучивала ноктюрны и думала, что маме вовсе не нужно просить ее об этом. Она и без того, не напрягаясь особо, была круглой отличницей, осваивая сразу два инструмента – фортепиано и гитару.
Отца Алинка видела редко. Почти все время он пропадал на службе. Он работал и неплохо зарабатывал и, когда он бывал дома, вся семья сидела у пианино, отдаваясь музыке. Мама играла романсы, папа их пел красивым глубоким баритоном, Алинка перебирала струны гитары, на ходу импровизируя и весело встряхивая головой, когда не попадала в лад. Но это не сбивало семейного праздника, пение романсов продолжалось, и звуки вырывались из окна, останавливая порою у их дома любопытных прохожих.
Потом за пианино садилась Алинка. В школе они обычно разучивали песни военных лет и исполняли их в местном Доме пограничника. Алинка играла эти песни, и снова папа уже не глубоким, а стальным баритоном пел их. А мама тем временем шла на кухню и ставила на плиту чайник. Концерт близился к завершению.
Последним за пианино садился сам Николай Иванович. Единственное произведение, которое он умел играть, – это «Собачий вальс». И очень гордился этим. Он клал руки на белые косточки клавиш, старательно округлял пальцы и, потея от напряжения, выдавал на-гора незатейливое, но очень сложное для него музыкальное упражнение.
Мама возвращалась в комнату, и они с Алинкой изображали бурные аплодисменты, а Николай Иванович церемонно и долго раскланивался, с удовольствием принимая от «публики» признание собственной гениальности и звонкие поцелуи.
На сей раз папа отсутствовал, мама стояла у окна, а Алинка в который раз проигрывала неподдающийся ей аккорд. – Алинушка, гляди, Людмила Ивановна с сыном.
– Что ты сказала? – переспросила Алинка, не расслышав фразы. – Людмила Ивановна с сыром? Неужели сыр в продмаг завезли?
– Ох ты, чревоугодница! Может, тебя покормить для начала? Все-то у тебя с едой ассоциируется. Подойди посмотри, какой красавец, ох, донжуан будет, дамский угодник!
– Тоже мне, красавец! – фыркнула Алинка, но сердце ее затрепетало. Она впервые увидела соседа с нижнего этажа. В этот миг она поняла, что больше никогда не сможет забыть о нем.
– Как его зовут, не помнишь случайно? Мне кажется, в тот вечер, когда мы отмечали у них новоселье, они называли его имя.
– Кажется… – тихо проговорила Алинка, не в силах отвести взгляда от медленно идущей к подъезду пары.
– Ну и? – мама посмотрела на Алинку и все поняла. Она всегда все понимала без лишних слов. – Ничего, сейчас мы их пригласим на чай и как бы ненароком еще раз спросим, ладно?
– Нет, мамочка! Нет, что ты! Его зовут Витька! И вообще… Мне нужно заниматься. – Алинка отдавала себе отчет, что говорит сейчас вовсе не то, что хотела бы сказать. Вопреки своему желанию оказавшись с ним рядом, все последующие годы соседства она избегала даже случайных встреч, как человек, завороженно глядящий в пламя, понимает, что стоит соприкоснуться с ним, ожог неизбежен.
– Ладно, не будем приглашать, – согласилась мама. – Пойдем сами попьем чайку. Пирог уже остыл.
Мама часто пекла яблочный пирог, но никогда не позволяла есть его горячим.
– Это вредно для желудка, – говорила она. Мама брала пирог, исходящий дурманящим ароматом и выносила его на лоджию, предварительно накрыв белой скатеркой. – Вот остынет, тогда пожалуйста.
– Но это же так вкусно! – возражал Николай Иванович, отщипывая хрустящую корочку, украдкой подобравшись к жене.
Он откусывал маленький кусочек и остаток клал в рот маме:
– Ну как, вкусно?
– Очень вкусно! – улыбалась мама и тут же делала строгое выражение лица. – Но учтите, товарищ Седых, не все, что вкусно, бывает полезным. Все, вы свободны, пост снят!
Николай Иванович, состроив недовольную гримасу, разобиженно отходил от пирога и послушно дожидался, когда тот остынет.
– Ну что, донюшка, пойдем чаевничать?
– Нет, мам, не хочется.
Они все еще стояли у окна, и Алинка рассматривала Витьку, словно пытаясь впитать его образ до мельчайших подробностей, чтоб потом жить этим образом все свои отпущенные судьбой годы. Внезапно Витька поднял глаза вверх. Что она испытала при этом, трудно передать словами. Ее обуял ужас, сердце загремело барабанными раскатами, по коже скользнул противный холодок, и все тело задрожало. Алинке показалось, что в глазах Витьки вспыхнула презрительная насмешка, и она отвернулась.
С этого момента она вся превратилась в натянутую звенящую струну. Стоило заработать лифту, как она прямо-таки физически ощущала приближение Витьки. Однажды она безумно захотела, чтобы Витька ошибся этажом и нажал не ту кнопочку. Может, тогда он, по чистой случайности – ведь вечерами в подъездах часто бывает темно и трудно сразу разобрать, на своей ли ты лестничной клетке, – позвонит в ее дверь. Она откроет двери и окажется с ним близко-близко. Она ощутит тепло его тела. Она увидит его большие оливковые глаза и свое отражение в них. Она услышит его голос…
Подумав так однажды, она уже не могла отделаться от этой идеи. Она засыпала и видела, как Витька стоит у ее двери. Она вслушивалась в его шаги и с напряженным вниманием ожидала звонка. Целыми днями Алинка жила мгновением этой, мысленно тысячи раз проигранной ситуации.
И вот как-то вечером, устав от мучительного душевного напряжения, она села к пианино и медленно стала перебирать звуки. Сердце, ритмично сжимавшееся от тоски, вдруг отпустило – стало легко-легко, будто розовое перышко качается на воздушной волне. Алинка даже забыла о Витьке. Музыка была тем, что связывало ее сейчас с миром. А остальное – так, суета.
Раздался звонок в дверь. Алинка, преисполненная тихой мелодией, не насилуя своей воли, плавно отняла пальцы от клавиш и поплыла к двери. Она все еще улыбалась и напевала, когда увидела перед собой – глаза в глаза – Витьку.
О чем она подумала в тот момент? Да ни о чем! Скорее всего она просто вообще не могла соображать, потому что моментально захлопнула перед его носом дверь.
– Странно, – хмыкнули с той стороны, и по лестнице застучали его каблуки. Алинка стояла спиной к двери, беззвучные рыдания сотрясали ее плечи.
То, что Витька не ошибся, а пришел целенаправленно, не оставляло никаких сомнений. Ему что-то было нужно. Даже того мгновения, на которое они оказались друг против друга, было достаточно, чтобы с четкостью фотокадра в ее мозгу запечатлелась его приветливая улыбка.
«Наверное, он подумал, что я дикарка, что я сумасшедшая, ненормальная. Что у меня не все дома, а по крыше паровоз проехал», – с горечью кусая губы, запоздало мучила она себя. А потом бесконечно вспоминала эту идиотскую ситуацию, и каждый раз щеки ее заливал жаркий румянец.
Спустя три года мама уже была прикована к постели постгриппозным энцефалитом, а папа взваливал на свои плечи все больше и больше работы, чтобы получать так необходимые для покупки дорогостоящих лекарств и полноценного питания деньги. И все равно денег хронически не хватало. В их маленьком городишке не было возможности получить работу, столь хорошо оплачиваемую, чтобы покрыть возросшие в десяток раз финансовые потребности. А переезжать с мамой с обжитого места в другой город было бы безумием.
– Алинушка, – поманила мама к себе дочь ослабевшим от болезни пальцем.
– Слушаю, мамочка, – наклонилась Алинка над исхудавшей, посеревшей и поседевшей в короткий срок женщиной, в которой только и осталось от прежней мамы, что бесконечная ласковая дымка в затухающих глазах. – Тебе принести чего-нибудь?
– Нет, – едва слышно произнесла мама. – Сыграй мне… Что-нибудь… свое…
– Свое? – Алинка скрывала ото всех, что порой, присаживаясь к пианино, уже слышала невероятные кружения звуков. И когда она играла то, что лежит у нее на душе, а кому-нибудь доводилось спросить у нее, чья эта мелодия, она без промедления отвечала, называя любую пришедшую на ум иностранную фамилию.
– Надо же, – изумлялись спрашивающие. – Какая музыка, прямо сердце выворачивает! Вот что значит – железный занавес, ничего не знаем об их культуре.
Алинка вежливо улыбалась, но играть тут же переставала. Иногда ее просили повторить эту же мелодию, но тождества не получалось. Алинка смущенно пожимала плечами и оправдывалась тем, что уже забыла ее.
– Сыграй, донюшка… что-нибудь свое… – тонкая тень пробежала по впалым щекам мамы. Алинка сжалась в комочек. В груди ее все разрывалось, она понимала, что, может быть, это последняя просьба матери, и отказывать, таиться от самого дорогого и самого близкого ей человека в такие минуты было по крайней мере нелепо.
– Я умру… скоро… – будто подтверждая страшные ожидания неминуемого исхода, прошептала одними губами на слабом выдохе мама.
– Нет, мамочка! Нет! – горячо заговорила Алина. Она наклонилась над прозрачной кожей маминого лица и прикоснулась к ней сухими, растрескавшимися на солнце губами. – Ты не умрешь! Папа нашел врача, светило медицины, мамочка…
– Сыграй, Алинушка. – Мать умирала, и умом Алина понимала это, но ровно настолько, чтобы не захлебнуться от горя. Она подошла к инструменту, сняла вышитую крестом, длинную, как рушник, салфетку с черной лакированной крышки, придвинула стульчик и закрыла глаза.
Она прекрасно понимала, что человек может умереть в любом возрасте, но мама, такая родная, милая, нежная…
Алинка встряхнула головой, открыла глаза, подняла крышку и сильным аккордом взорвала невыносимую тишину. Окно распахнулось порывом ветра, будто сама природа ждала, когда Алина выпустит из деревянного склепа всю мощь и всю немощь человеческого страдания.
Мамина душа улетела вместе с последними вздохами жаркого вечера.
И в тот же вечер снова раздался дверной звонок. Алинка открыла дверь, как в прошлый раз, оказавшись лицо в лицо напротив Витьки. Она отошла в глубь комнаты, приглашая проследовать за собой, примостилась на белую простынь рядом с еще теплой, но уже неживой мамой и невидящим взглядом устремилась в заоконную темь.
– Поплачь, – предложил Витька. – Поплачь, будет легче.
Алинка отрицательно мотнула головой, но слезы не удержались в жарких глазах и хлынули по щекам, смывая с них часть неяркого персикового грима, который она накладывала в последнее время, чтобы не волновать маму своим бледным усталым видом.
8
Осень стояла долгая и теплая. Даже странно как-то, что мамы нет, а мир все тот же. Все те же деревья качают тонкими ветвями, все те же облака плывут по желтому, едва тронутому вечерними лучами небу, все те же птицы, собираясь в галдящие стаи, бьют оземь тяжелыми нетерпеливыми крыльями.
Алинка снова и снова прокручивала в памяти день за днем, час за часом, мгновение за мгновением все четырнадцать лет, проведенных под теплым маминым взглядом.
Гроб опустили в яму, по крышке застучали комья рыжей глины. Алинка стояла у самого края неглубокой свежевырытой могилки и следила за тем, как горочка глины в самом центре черной крышки все увеличивается, увеличивается, вот уже осталась на поверхности лишь креповая лента, самый краешек ее. Вот кто-то сыпанул на ленту малую толику земли, но и этого было достаточно, чтобы желтый фон слился воедино, поглотив в глубинные недра ее маму. Сердце кольнуло, Алинка покачнулась, и кто-то ухватил ее под руку. Алинка оглянулась и в растерянности увидела чужое заплаканное лицо.
– Алинка, – одними губами произнесло это лицо, – нет больше с нами мамочки.
– Боже, – прошептала Алинка, непроизвольно отшатываясь. Голос был голосом отца. Это показалось ей самым невероятным, самым глупым фокусом, какой можно было вообразить.
Ночью Алинка старательно гнала от себя воспоминания о процедуре похорон. Но едва лишь она закрывала глаза, как все с особой четкостью и предельной ясностью вставало в ее мозгу. Промаявшись так до утра, она наконец уснула. И там, уже во сне, когда подсознанием она понимала, что это лишь спасительная игра воображения, после которой организм сам найдет способы справиться с болью и вернуться к нормальному функционированию, Алинка дала себе волю. Ей вдруг захотелось с мельчайшими подробностями оживить память. Вот мама смеется, вот она готовит обед, вот она приходит с работы усталая и немного нервная…
Между днем похорон и днем, когда болезнь заронила в ее тело черное всеразрушающее зернышко подкрадывающейся исподволь смерти, прошло долгих два с половиной года подтачивающих организм изнутри страданий.
А началось все довольно прозаично. Обычный день, самый что ни на есть обычный день весенних каникул.
Алинке почти двенадцать. Она думает о Витьке и, конечно же, не мыслит для себя никаких ударов судьбы. Самое страшное в ее жизни потрясение – безответная тайная тихая любовь. Она пытается справиться с этим потрясением, и ей почти удается заглушить неясную тоску музыкальным экспромтом. Почему-то ей становится весело и беззаботно.
Хлопает входная дверь. Это мама, она только что вернулась из магазина.
– Мам, что у нас есть покушать? – громко спрашивает Алина, мама отчего-то раздражается и, повысив голос, отвечает:
– А что сготовила, то и есть. Пора бы уж и самой на кухню заглядывать не только для того, чтобы желудок заполнить.
– Мам, ты чего? – Алинка удивляется. Еще бы! Сколько она себя помнит, мама всегда говорила тихо, вполголоса, и всегда ее доброе лицо украшала улыбка, но сейчас…
– Неужели ты себе в тринадцать лет бутерброд не в состоянии сделать? – продолжает сердиться мама, и Алинка, сглатывая соленый ком в горле, обиженно надувает губы.
– Могу, – кивает Алинка и достает из хлебницы батон, затем открывает холодильник и долго ищет глазами колбасу. Колбаса лежит прямо перед ее лицом на верхней полке холодильника, но разобиженная Алина не видит ее.
– Да куда ты смотришь, бестолочь! – взрывается мама и отталкивает Алину от раскрытого холодильника.
Это уже переходит всяческие границы. Алинка ударяется локтем, тем самым чувствительным местом на сгибе, после ушиба которого долго болит вся рука, о край стола и в слезах уходит из кухни.
– Иди ешь! – зовет мама. В голосе ее уже слышны нотки раскаяния, но Алинке есть больше не хочется. Она садится к пианино и пытается проиграть гамму. Алинка давно заметила, что, когда ей плохо, лучше всякого лекарства помогает музыка.
– Извини меня, – мама смотрит на нее печальными и очень усталыми глазами. – Я не знаю, что со мной происходит. В голове все смешалось. В школе ремонт, и мы целый день драили панели. Я так устала, дочунюшка…
На маминых щеках горит нездоровый румянец, руки дрожат, а лоб покрыт мелкой россыпью испарины.
– Ты не заболела? – обида прошла, а нездоровый вид матери обеспокоил Алинку. Она встала из-за инструмента и приблизилась к маме. Мама стояла, опершись о дверной косяк, и когда Алинка оказалась совсем близко, наклонилась к дочери и поцеловала ее в лоб.
– Нет, донюшка. Устала просто, ты не обижайся на меня. Понимаешь, у нас в школе протекла крыша, залило класс, а директор, вместо того, чтобы кровельщиков вызвать и поменять черепицу, заставляет нас белить наново потолки. В который уже раз! – в сердцах она ударила ладошкой по двери. – Он, видите ли, фанеру положил на чердак и тазик подсунул. Говорит, что больше протекать не будет. Ха-ха, за дурачков держит! А дети сидят на уроке, и на них вода каплет. Какой там каплет – льет как из ведра… – она невесело улыбнулась. – Да ну его, ерунда все это. Вот мне бы отдохнуть немножко. А? – она подняла веки и посмотрела Алинке прямо в глаза.
– Конечно, мамочка, ложись, отдохни. Ты это… не беспокойся, я могу блинов на ужин напечь. Ты полежи, я сама… – Алинка расстелила кровать и бережно уложила маму.
