Текст книги "Открой свое сердце"
Автор книги: Марина Преображенская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 22 страниц)
В гостиной подала голос кукушка, выбиравшаяся из своего теремка каждые полчаса, забавляя домочадцев острой мордочкой. Артур утверждал, что эта русская кукушка и кукует-то совсем не похоже на своих немецких механических подружек.
– Интересно, – спрашивал он, смеясь в связи с этим утверждением, – а живые русские кукушки понимают, о чем кукуют немецкие?
– Наверное, понимают, – отвечала с сомнением в голосе Кристина. И в самом деле, понимают ли русские кукушки немецких? А русские дворняжки – немецких? А русские лягушки – немецких? Как странно, соседи ведь, а понимать друг друга не умеют. Еще тогда Кристина думала о том, что нет такого русского мужчины, которого она смогла бы понять. Все они, непохожие на прагматичных и расчетливых немцев, какие-то странные и недоступные. А какие они в постели? Такие же торопливые и… Кристина огорчилась от возникших мыслей. У нее появилось чувство, что Кароль просто использует ее. Почему «использует» – использовал. И отстранил за ненадобностью. Кристина устремила взгляд за окно. Медленные облака проплывали в голубом квадратике вымытого до невидимой прозрачности стекла, глаза ее были близки к тому, чтобы снова наполниться слезами.
Кукушка прокуковала пять пополудни. Пять часов, Господи! Всего два часа до встречи! Куда же подевался день? Как он сумел пролететь одним мгновением?
Кристина быстренько надела бикини. Волосы просохли, и она уложила их феном. Послушные волнистые пряди вольно и мягко накрыли плечи. Они не требовали ежедневных многочасовых забот, а были прекрасны в своей естественности и свободе.
Пора одеваться. Кристина еще раз бросила взгляд на костюм, лежащий на столе, а потом за окно. Вечернее солнце заиграло искорками нежного света в брызгах фонтана. Через скверик, с которого начинался Тверской бульвар, маячила вывеска «Макдональдса». Она подошла к окну, у фонтана бегали дети. Почти все лавочки, стоящие рядом, были заняты отдыхающими людьми. Народ толпился у фотографа с живой разнаряженной обезьянкой. Повернув голову, Кристина взглянула на памятник Пушкину, и ей показалось, что великий поэт с укоризной посматривает на иностранные вывески в витринах магазинов.
Ей вспомнилось, как в середине восьмидесятых она в первый раз приехала в Москву. Все тогда было совсем не так. Пустые прилавки магазинов, длинные очереди за продуктами, одинаковые серые и темно-синие костюмы мужчин. Пачка «Мальборо» в ее руке притягивала чужие завистливые взгляды, являясь признаком ее «иностранности» и показателем достатка. Ей вспомнилась стайка детей, выклянчивающих у нее жвачку. Боже мой, как ей тогда было неловко и стыдно за эту большую и богатую, как ей представлялось, страну!
Кристина отошла от окна, почему-то убрала выбранный ранее костюм и достала другой, шелковый, в коричнево-горчичных тонах, который напоминал ей о маленьком немецком магазинчике, надела туфли от «Гуччи» в тон темно-зеленой сумочке. И неважно, что эта сумочка от «Бри» не так уж и дорога, есть в ее гардеробе вещи и втрое, и впятеро дороже, но именно эта сумочка стала в последнее время для нее почти талисманом. Она обратила внимание, что, когда сумочка с ней, все у нее идет так, как она задумала.
Кристина нанесла на лицо капельку любимых «Фиджи» и, в последний раз взглянув на себя в зеркало, вышла из квартиры.
Ей удалось поймать такси почти у самого дома. С первой же фразы догадавшись, что имеет дело с иностранкой, шофер заломил цену, гораздо выше обычной, и Кристина, обреченно вздохнув, согласилась. Ей никак не удавалось провести таксистов – выдавал акцент.
Через несколько минут она входила с сердечным трепетом и непроницаемым выражением лица в один из своих любимых московских ресторанов. Сунув швейцару чаевые, она чуть задержалась при входе, пока глаза ее привыкали к полумраку помещения, а затем неторопливой уверенной походкой плавно направилась к единственному незанятому столику, рядом с которым уже стоял заметивший ее Николай. После секундного замешательства, во время которого ее сердце, ставшее вдруг неимоверно большим, чуть не вырвалось из груди, Николай улыбнулся ей своей ослепительной, неподражаемой и неповторимой улыбкой.
– Это самое счастливое событие в моей жизни за последние годы. Я благодарен вам, что вы приняли мое предложение.
– Не стоит благодарности, я рада провести время с вами. К сожалению, я без мужа, но так сложились обстоятельства, что мне приходится заниматься бизнесом самой. Кароль присоединится к нам через несколько дней.
Пока она говорила, Николай отодвинул стул и помог ей сесть за столик. Она улыбнулась и с любопытством огляделась вокруг. Респектабельная приятная публика окружала их, все столики были заняты, и многие мужчины с восхищением поглядывали в ее сторону.
У их столика незамедлительно появился официант…
8
День пролетел стремительно, не все вопросы удалось «закрыть», но Николай Иванович понимал, что они потерпят. В половине пятого он вызвал к себе референта с тем, чтобы обговорить дела на завтра. Сергей, несмотря на громоздкую фигуру качка, обладал живым, цепким умом и сообразительностью, тем самым зачастую приятно удивляя своего искушенного босса. Николаю Ивановичу ничего не приходилось повторять дважды или повторно возвращаться к ранее поставленной перед ним задаче.
Работа отвлекла и несколько выветрила в памяти воспоминания об утреннем сне. Уже в машине Николай Иванович попытался еще раз «прокрутить» его в своей памяти, освежить поблекшие краски навязчивого видения, стараясь сопоставить два телефонных разговора – с Кристиной реальной и с Кристиной – плодом его сновидения. То, что он имеет возможность сегодня еще раз увидеть эту женщину, приятно радовало и теплым покалыванием отзывалось в самых укромных уголках души. Но ожидаемое рано или поздно появление фон Зиндера, напротив, действовало отрезвляюще, привнося безотчетную ноту тоски и смятения. Подспудно Николай Иванович ожидал от немца какого-то подвоха, проявления агрессивности и одновременно с этим понимал, что все это – ерунда. Никакой опасности фон Зиндер для него не представлял.
Приготовления к предстоящей встрече не заняли много времени. Он вышел из своей квартиры в половине седьмого, гладко выбритый и благоухающий запахом одного из тех одеколонов, которые так любила презентовать ему Алина. Николай Иванович полностью полагался на безукоризненное чутье дочери, тем более, что и в этом их вкусы совпадали.
Он любил ходить пешком. До «Праги» было пятнадцать минут спокойным шагом. Николай Иванович посмотрел на цветы, стоящие в цинковых ведрах прямо на раскаленном горячем асфальте. Большие бордовые розы так и кричали: не проходи мимо! – и он едва удержался, чтобы не купить огромный букет, завернутый в хрупкую оболочку прозрачного, украшенного белоснежным узором целлофана. Но благоразумие взяло верх. Трудно было удержаться от искушения, тем более, что он знал, нет такой женщины на свете, чье даже самое холодное сердце не подтаяло бы от букета прелестных цветов. Но, увы, не тот случай.
Хотя…
– Будьте любезны одну розу. Вон ту. – Он указал рукой на самую роскошную из тех, которые увидел, заплатил за нее и, сказав «спасибо», направился к месту встречи.
Зал ресторана, как обычно в это время, был заполнен. Всего несколько свободных столиков, но, как догадался Николай Иванович, и они уже заказаны. Подошедший к нему официант проводил его в дальний угол. Он сам попросил оставить этот столик для него. «На отшибе» можно было спокойно поговорить о предстоящих делах, не раздражаясь от неизбежной пьяной суеты вокруг и музыкального шума.
До семи оставалась еще минута, и Николай Иванович почувствовал легкое волнение. Он даже стал сомневаться в том, что она придет. Секундная стрелка на его «Командирских», подаренных ему накануне отъезда из части, неумолимо двигалась к верхней точке, и, когда до назначенного времени оставалась пара секунд, на пороге, в настежь распахнутых дверях появилась стройная фигура Кристины.
Женщина, словно в нерешительности, остановилась. Сердце Николая Ивановича екнуло, и он поднялся, почти вскочил. Как хорошо, что вошедшая со света Кристина не увидела его нетерпения. Она обвела привыкающим к полумраку взглядом зал и сдержанно улыбнулась, заметив Николая Ивановича.
Когда она медленно подходила к столику, группа мужчин, расположившихся по соседству и что-то шумно обсуждающих до этого, как по команде, умолкла. Выражение лица Кристины, кажется, не изменилось, только в глазах ее Николай Иванович, с легкой досадой, несколько озадачившей его, заметил победный блеск и торжествующее ликование.
– Это самое счастливое событие в моей жизни, – произнес он.
– Не стоит благодарности, – ответила она. – К сожалению, я без мужа…
– К сожалению? – Он поднял на нее испытующий взгляд и сразил ее этим наповал. Конечно же, она оказалась поверженной его бесцеремонной искренностью.
– Николай, – взгляды их пересеклись, но она тут же взяла себя в руки, – во всяком случае, я думаю, это не помешает обсудить нам наши дела.
– Нет, не помешает. – Николай Иванович перевел взгляд на стоящего рядом официанта, потом на нее и подал ей меню.
– Телячью печень, – сказала она, почувствовав, как ей не вовремя захотелось сытно и вкусно поесть. Не должна настоящая благовоспитанная фрау, хоть мало-мальски знакомая с этикетом и правилами хорошего тона, проявлять такой зверский аппетит, но голодный желудок требовал своего:
– Поленту с креветками, салат «Московский» и… – она виновато посмотрела в глаза Николаю, – заливное из севрюги.
Он рассмеялся, и Кристина заметила, что, когда он смеется, на щеках его появляются чуть заметные забавные ямочки. Словно кто-то поставил запятые, неглубокие и очень привлекательные.
– Мне то же самое, – сказал он и доверительно наклонился через столик к Кристине. – Мы будем пить текилу?
Она кивнула в знак согласия. Текилу так текилу. Хотя, если честно, она не знает, что это такое.
– А можно мне… Белое… рейнское?
– Ну что ж, в этом, как я вижу, вы патриотка.
Он положил свою ладонь на ее тонкую и белую руку. Кристина немного напряглась, но ладонь Николая Ивановича была такой теплой и нежной, что у нее заныло в груди. Она посмотрела на встретившиеся руки. Его темный загар резко оттенял шелковую белизну и тонкость ее руки. В глазах Николая светился ум и расположение к ней, а губы были крепкими и твердыми, как кора иссушенного дерева. «Эти губы могут быть страстными и нежными», – почему-то подумала Кристина и невольно отвела взгляд.
– Вы знаете, я совершенно не ориентируюсь в выборе блюд. Но надеюсь, то, что вы заказали, доставит нам удовольствие.
Они ели молча, то и дело поглядывая друг на друга и замирая в момент, когда их взгляды, словно электрические разряды, пересекались, заставляя вздрагивать души.
– Кристина, сколько вашему сыну лет? – спросил Николай. Молчание уже становилось тягостным и напряженным.
– Артуру семнадцать.
– У вас есть другие дети?
– Нет, – помолчав, ответила она и попросила:
– Николай, а может, вы расскажете о себе? Я совсем ничего о вас не знаю.
– Не думаю, что смогу вас развлечь этим. Тут мало интересного. Долгое время мы с женой и дочерью жили в провинции. Потом, – он поднял на нее тревожный взгляд, и Кристина опустила глаза, поднося к губам бокал с вином, – у меня умерла Маша.
– Простите, – прошептала Кристина, и их взгляды снова встретились.
– Дело прошлое… Осталась дочь, и я понял, что жить в городе, где столько связано с женой, я не смогу. И сам погибну, и дочь погублю… В общем – перебрался в Москву. Я, знаете ли, учился здесь. У меня остались друзья. Все по тому времени с положением, деньгами. Влиятельные люди. Они меня сюда и перетянули. А так – я не любитель больших городов. Моя самая заветная мечта – иметь свой домик. В… японском стиле. Даже не понимаю почему, но мне нравится японский пейзажный садик. Все через деталь, через внутренний образ. Через малое – к великому.
– Интересно. – Кристина улыбнулась одними уголками губ. – Я себе представляю мостики и фонарики на них. Дракончиков в можжевельнике. Клумбочки, как икебаны.
– Наверное, вы правы. – Николай прикоснулся к ее руке плотнее, чем прежде, и стал подушечками пальцев поглаживать кожу. Им было так хорошо вдвоем, что казалось, вокруг нет ни души. Они в японском садике на мостике с дракончиками по краям перил, и над ними красивые бумажные фонарики.
– Европейцу нелегко понять и принять их образ жизни. Даже не так – их образ мысли. Ведь мы живем так, как мыслим. А мыслим так, как живем. Правда? – Он поднес ее руку к своим губам и легонечко прикоснулся к ней. Даже не прикоснулся, а овеял чувствительную кожу нежным облачком выдоха. Кристина замерла от нахлынувшего разом чувства. – А вообще, если вам хочется понять критерии красоты для японца, то уместно будет вспомнить Басе.
– Да-да, я знаю, – Кристина не стала убирать своей руки, но попыталась сосредоточиться на беседе. – Это когда он срезал в своем саду все расцветшие цветы павилики, готовясь к приезду японского правителя, и оставил только один – самый прекрасный.
Николай Иванович едва заметно кивнул. Ему было приятно, что с этой женщиной можно говорить о вещах, которые до сих пор он не мог доверить ни одному человеку.
– Вот именно. Красоту можно постичь, лишь сосредоточившись на одном цветке, – при этом он пригласил жестом официанта и что-то тихо сказал ему. Тот вышел на минутку и вернулся с прекрасной розой, овитой золотой нитью в узкой и длинной вазе.
– Это вам, Кристина, – произнес Николай Иванович. – А когда у меня будет домик в японском стиле и мостик, украшенный драконами, а в саду зацветут пионы, я срежу все цветы, чтобы устлать ими дорогу к одному, оставленному специально для вас. Вы придете?
– С мужем… – уныло вздохнула Кристина.
– Ну что ж, с мужем, так с мужем… Все равно я, кроме вас, никого не увижу.
Кристина, посерьезнев, взглянула на Николая.
– Вам… нелегко?
Он посмотрел на нее странным взглядом и, приподняв бровь, переспросил, словно не расслышал вопроса:
– Нелегко?
– Я имела в виду – одному. Без дочери, без… жены. Вы… одинокий человек… – сказала она, уже утверждая это, а не спрашивая.
– Нелегко, – согласился он. – Особенно сейчас, когда я знаю, что мог бы быть не один. В том смысле, что я раньше не видел никого рядом с собой, кто мог бы заменить мне Машу. А впрочем… Хватит обо мне, – сказал, как обрубил. – Может, вы расскажете что-нибудь о себе? Я был предельно искренен с вами.
– О себе? Если вы так хотите. Мои родители не были богатыми людьми. Но они очень любили друг друга. Я никогда не видела ссор в доме, не слышала злых или грубых слов. – Лицо Кристины озарилось каким-то внутренним светом, и Николай Иванович увидел в ней маленькую счастливую девочку. – А еще мне страшно нравилось, что папа всегда целовал мамину руку. – Она покраснела, подняла на него влажные глаза и добавила тихим изменившимся голосом: – Вот как вы сейчас мою. – Он крепче сжал ее руку и прижался к ней губами. – Он уходил – целовал, приходил – целовал. Они были тихими и добрыми людьми. У меня был брат – Алекс. – Глаза Кристины помутнели. – Он погиб… В автокатастрофе. Когда ему было пятнадцать. По вине нетрезвого пешехода. Тот выскочил перед машиной моего дяди, в которой находился и Алекс. Алекс погиб, а дядя остался инвалидом на всю жизнь. Мама слегла. Отец наш, хоть и был адвокатом, но не смог добиться справедливого решения суда, потому что тот пешеход оказался братом мэра нашего города. Вот так… – она помолчала. – Нет справедливости в этом мире. Мне казалось, что ваша страна – самая справедливая. А потом все это. – Она обвела взглядом вокруг, как бы охватывая не только зал ресторана, но и все бескрайние просторы нашей планеты, и продолжила:
– Дела наши ухудшились, отношения в семье стали напряженными, и я не могла смотреть, как на моих глазах рушится наш уклад. Я вышла замуж за Кароля прежде всего для того, чтобы уехать из дома. Это было похоже на бегство. Но вы не подумайте, что он мне не нравился совсем. Я почему-то думала, что все образуется. Ведь я не самый плохой человек и, наверное, достойна человеческого внимания и уважения. Элементарного уважения, понимаете? – Она снова резким взглядом полоснула по лицу Николая и остановилась где-то в области третьего глаза. Николай Иванович почувствовал себя как под прожекторным лучом, ему стало неловко, словно это он обманывал Кристину, унижал ее, презирал. – Ко всему прочему – я неплохая хозяйка… Была… Сейчас просто нет времени. Да и, собственно, для чего мое умение вести хозяйство, если я могу достаточно заработать, занимаясь интересным для меня делом, и нанять прислугу.
– Почему же? Я с большой радостью съел бы пирог, приготовленный руками любящей меня женщины, чем пирог, приготовленный в самом изысканном ресторане самыми квалифицированными кулинарами, – возразил Николай Иванович, вспоминая нехитрую, но такую вкусную стряпню Марии.
– Это вы… – Кристина попыталась улыбнуться. – А Кароль… Но, знаете, стыдно обсуждать с посторонним мужчиной недостатки своего мужа. Давайте лучше сменим тему. – Кристина осеклась и виновато посмотрела на Николая. – Я, наверное, утомила вас? Так я закончу о семье, ладно? Я уехала, отец и мать остались вдвоем, и в конце концов они помогли друг другу выкарабкаться из кризиса. Они перестали добиваться еще одного суда, простили тому человеку его преступление. Да-да! – горячо подтвердила она. – Когда вы пьете, вы делаете хуже не только себе. Вы невменяемый человек, вы не в состоянии контролировать себя и поступать так, как того требует общество. Когда это не касается никого, кроме вас, то Бог с вами, но когда это становится угрозой для окружающих – это преступление, и за него следует наказывать.
Она говорила с ним, как с ребенком, и Николаю Ивановичу это нравилось. Он чуть ли не физически ощущал, как больно и тяжело этой женщине.
– Они встали на ноги, и теперь у отца много работы, а мама ему помогает. Он снова целует ей руки и говорит ласковые слова. На них приятно смотреть. И, – она лукаво взглянула на Николая Ивановича, – вы знаете, у них появилась сумасбродная идея – завести ребенка!
– Что? – глаза у Николая округлились. – А… сколько им лет?
– Много. Отцу шестьдесят, матери пятьдесят пять, но это не то, что вы подумали, – глаза у Кристины лучились озорным светом. – Они уже купили игрушки, велосипед и даже сделали ремонт в комнате Алекса. Теперь ждут, когда им будет позволено получить ребенка в доме младенца.
– Ах, вот как! – Николай Иванович рассмеялся, слушая, как увлеченно Кристина рассказывает о своей семье. Семья для нее – это мама, папа и сын. Каролю в ней почти не отведено места.
– У меня возникла идея! – сказал он неожиданно. – Знаете, Кристина, пойдемте-ка мы с вами погуляем? А? Вот только десерт и кофе.
– Я страшно люблю сладкое и ужасно не люблю кофе, приготовленный чужими руками. Но приходится ограничивать себя в сладком, иначе я мигом растолстею и превращусь в дородную фрау, так громко воспевавшуюся во времена рейха.
– Вы? – Николай попытался представить себе Кристину толстой и неповоротливой, но получалось только одно – кругленький аккуратный животик беременной женщины. К беременным женщинам Николай Иванович испытывал особенное чувство – и нежность, и уважение, и кроткую покорность, и жалость, и восхищение вперемешку с мучительным желанием постичь непостижимость этого таинственного и великого состояния – сотворения и рождения человеческой жизни. – Я был бы счастлив увидеть вас такой, – сказал он и спохватился. – Простите, Кристина, я имел в виду совсем другое.
– Ах вы, русские мужики! – проронила она со смехом.
– И много у вас таких?
– Что вы? – Кристина смотрела на него. Она почувствовала себя сбитой с толку, но в ее голосе послышались такие нотки нежности и доверчивости, что Николай, словно прочитав ее мысли, вдруг нежно положил руку на ее плечо:
– Ну как насчет прогулки?
– Я готова. – Она поднялась с места, взяла из вазочки розу и направилась к выходу.
– Николай, – вдруг остановилась она, – я хотела поинтересоваться…
– Да? – Он придерживал ее за талию, ведя к выходу.
– Утром… как вы узнали, что это звоню я?
Николай Иванович тайком рассматривал ее, но она так неожиданно обернулась, что застала его изучающий взгляд близко-близко и почти физически ощутила эту близость к ней. Ей захотелось запустить свои пальцы в густую поросль темных волос, торчащих из-за его расстегнутого ворота. Он уже снял галстук и выглядел совсем по-домашнему. Острый и дурманящий запах мужского одеколона слегка кружил ей голову.
– Все очень просто, – ответил он без тени смущения, – вы снились мне в тот момент, когда раздался телефонный звонок.
– Снилась… Вам? – удивленно переспросила Кристина.
– Да, – ответил он и как бы невзначай прикоснулся губами к ее щеке. К самой крупной и волнующей родинке. По телу Кристины пробежали мурашки.
– Во сне я договаривался с вами встретиться сегодня вечером.
– И что я сказала?
– Вы сказали, что будете свободны в семь. А на мой вопрос, какое место вы бы выбрали, вы ответили: ресторан «Прага». Ну как вам это?
– Потрясающе! А что было потом?
– А потом? – он вспомнил Кароля, с «розочкой» в руках, ощущение острого стекла на своем горле и озабоченно произнес: – Давайте вернемся к этому после?
Кристина заметила перемену в его голосе, ей очень хотелось узнать, чем же закончился сон Николая, но она кивнула и, мягко направляемая его рукой, пошла к выходу.
Так они и шли, думая каждый о своем. Предупредительный служащий в фирменной ливрее распахнул перед ними дверь и вежливо улыбнулся, слегка склонив голову. Они прошли мимо, даже не заметив его услужливости. Солнце уже ушло за горизонт, и на темном небе повисла зарница городской иллюминации.
Николай Иванович исподволь рассматривал идущую так близко женщину. Ноздри его щекотал тонкий аромат духов, а по лицу то и дело блуждали мягкие светлые прядки ее волос. Он думал о том, что вот в первый раз после смерти жены его по-настоящему с неодолимой силой тянет к женщине.
Он хотел прижать ее хрупкое тело к своей сильной груди, запустить пальцы в ее шелковистые волосы, уткнуться в них лицом, обнять и баюкать ее, словно ребенка. Шептать ей нежные слова, ласковые и вместе с тем глупые, ничего не значащие, но такие сладкие и жаркие. Наваждение… Николай Иванович даже зажмурился.
Они прошли мимо уличных музыкантов, торговцев цветами и мороженым, мимо гуляющей группы молодежи и вышли к «Смоленскому» гастроному.
– Я хочу домой, – попросила Кристина. – Проводите меня.
– Конечно, – согласился он. – Конечно, вы, наверное, устали и вам наскучило мое общество. Я совершенно не умею вести себя с женщинами. Я не умею развлекать их…
– А мы ведь так и не поговорили о деле, – тихо сказала Кристина.
Николай Иванович улыбнулся.
– Во всяком случае, у меня будет повод позвонить вам и назначить еще одну встречу.
– Вот мы и дома, – сказала Кристина.
– Так близко? – Он поднял глаза на окна и повернул голову в сторону своего дома. Его не было видно, но до него всего-то каких-нибудь двадцать минут ходьбы. – Мы почти соседи… Жаль…
– Что жаль? – спросила она, настороженно взглянув в его темные узкие точечки зрачков.
– Жаль, что мы пришли так быстро. Я доведу вас до дверей? Если это не будет для вас…
– Не будет, – быстро ответила Кристина, словно боялась передумать. Боже мой, она весь день не могла думать ни о чем ином, кроме этого мужчины, и сейчас он повернется и так просто уйдет от нее, снова оставив ее в невообразимом волнении. – Проводите, – попросила она и, смутившись, неопределенно пожала плечами.
Лифт рывками поднял их на нужный этаж, и, выходя из кабины, Кристина спросила:
– Вам хочется войти, не так ли?
– Вы угадали, хотя это, видимо, было нетрудно сделать.
Она внимательно посмотрела на Николая Ивановича, пытаясь отыскать в его глазах ответ на свой незаданный вопрос, и, повернувшись к двери, достала из сумочки ключи от квартиры.
– Прошу вас.
– Он вошел следом за нею в темную прихожую и, пока Кристина искала выключатель, прикрыл за своей спиной дверь. Раздался легкий щелчок перегоревшей лампочки, и в ту же минуту она почувствовала на своих ослепших от яркой вспышки глазах его губы.
9
«Стрела» действительно неслась стрелой по пути в Петербург. Дорогой Артур читал «Уиллиса» Джойса в оригинале (поспорил с друзьями, что сумеет одолеть его до конца), а Кароль фон Зиндер спал. Ему снилось что-то необыкновенное, по лицу скользила слащавая улыбочка, а губы слюняво причмокивали, как у младенца, у которого только что отобрали пустышку. Казалось, он вот-вот на освободившееся во рту место пристроит палец.
Артур достал пару бутылок пива. Открыл одну из них и прислонился к столику. За окном мелькали картины среднерусской полосы. Артур смотрел на сменяющиеся пейзажи городов, деревень, обширных полей и перелесков. «Бескрайняя страна, – думал он. – Могла бы сейчас быть частью Германии. Богатой и мощной державой».
Уж его-то правители наверняка придумали бы, что с ней делать, а вот русские… Разгильдяи. Шалопаи, да и только! Артур улыбнулся от удовольствия. Удовольствие заключалось не в самой мысли, она была далеко не новой и даже банальной, а от чувства радости и наслаждения игрой словом.
Он поднял голову и стал наблюдать за плывущими белыми кружевными облаками. И все это могло бы сейчас называться его родиной. В школах изучали бы немецкий язык, и ему не пришлось бы заботиться о знании русского. Хотя… Разве знание такого красивого и интересного языка повредило ему? Ничуть! А какие здесь девочки! Ах, какие девочки! В Германии у него почти не было подружек, здесь же, с какой из них он ни заговорил бы, они просто готовы из кожи вон вывернуться, лишь бы завоевать его расположение.
Артур отхлебнул из бутылки и посмотрел на отца. Он во многом понимал отца, и даже когда однажды застал его с одной русской девицей в положении, весьма откровенно свидетельствующем об их контакте, более тесном, нежели деловые отношения, то и тогда готов был простить ему многое. Многое, только не такое отношение к матери. Порой Артур презирал отца за его непомерно завышенные амбиции, порой даже ненавидел, и всегда понимал, что мама во сто крат чище и светлее его. А что касается семейного бизнеса, то отец давно перестал выполнять свои изначальные функции главы фирмы.
Поезд спешил в царство белых ночей. Артур снова отхлебнул из бутылки и стал будить отца.
С вокзала они сразу же позвонили в один из номеров «Англетера», где остановились Эберты, и договорились встретиться через час в ресторане отеля.
За те месяцы, что они не виделись, глава семьи – Эберт-старший отрастил рыжую бороду и в связи с этим очень изменился. Он стал похожим на смешного гнома: круглое личико, бородка, синие большие глаза, вот только колпака недоставало. Артуру даже показалось, что он уменьшился в росте. Хотя сам Андреас считал, что борода сделала его старше и солиднее. Зато жена его – красавица Хелен сбросила лишний вес и заметно постройнела, похорошела и посвежела. Словно сошла с обложки модного женского журнала. Она так и осталась смешливой говорушкой и первое, что она сделала при встрече, это шлепнула Артура по попке и весело заявила:
– Тебе уже кто-нибудь говорил, что у тебя потрясающе красивые ягодицы?
– Хелен, он же еще ребенок, – состроил строгую мину ее муж, а Хелен, ничуть не смущаясь, возразила:
– Ты был таким же «ребенком», когда впервые соблазнил меня. Ну-ка вспомни! И ты тогда любил напускать на себя очень важный и напыщенный вид, словно ты президент Соединенных Штатов Америки, случайно оказавшийся в нашей провинции.
Все рассмеялись. Андреас громче всех. Борода его при этом забавно дергалась и искрилась медным цветом.
Моника и Питер – бывшие одноклассники Артура, перебивая друг друга, делились впечатлениями о поездке.
– Знаешь, Моника проехала через весь Фукуока на машине, – сказал Питер, и при этом вся семья дружно рассмеялась.
– А что это такое? – поинтересовался Артур. Он никогда не был в Японии и предполагал, что уже сам факт пересечения города Фукуока на машине должен быть смешным.
– Да ничего особенного, – ответил Андреас, – город как город, довольно-таки крупный, но все дело в том, что Моника проехала этот город на машине задом наперед. Она выехала осмотреть окрестности, и у нее отключились все скорости, кроме задней. Так вот она и пилила обратным ходом.
– Ага! – подтвердила Моника. – Потом у меня два дня голова не могла встать на место.
Они не спеша отобедали, вернее, отужинали, так как был уже глубокий вечер, и вышли на пару часов прогуляться. Вечер в период белых ночей походил скорее на раннее утро, и совсем не хотелось спать.
– Друзья, – наконец сообщил Андреас, – мы непременно должны выспаться, иначе завтра мы ничего не увидим в Петергофе.
– О, да! – подхватила Моника. – Пит, скажи, в каком часу ты договорился встретиться с Ингваром? – Ее выразительные глаза наполнились радостью от ожидаемой встречи. Она тут же повернулась к Артуру:
– Ингвар – это парень из Норвегии. Он завтра приезжает в Петербург с новым пакетом снимков. Он теперь работает на одно совместное русско-немецкое агентство и выискивает очаровательных фотомоделей.
– Думаю, ты первая из его моделей? – спросил Артур.
– Мой Бог, Артур, ты можешь свести меня с ума! – протянул Питер с сочувствием глядя на друга. – И эту кикимору…
Он не успел договорить, как получил весьма чувствительный шлепок от сестры.
– Спасибо, – сказал он, едва увернувшись от новой затрещины, – я постараюсь заслужить от тебя еще большее вознаграждение. Вот только дождемся завтрашнего дня.
– Ты невыносим, Пит!
Артур посмотрел на Монику и тут только заметил, до чего же она на самом деле хороша. Столько лет проучились вместе, а он никогда не обращал внимания на сестру друга. Длинные стройные ножки, невысокий бюст и светлая коротенькая стрижка. Маечка-топ из сиреневого хлопка и белые узкие брючки, завершавшиеся выше лодыжки широкой шнуровкой, все еще делали ее маленькой девочкой и в то же время уже превращали в прелестную девушку.
– Он, наверное, в тебя влюблен по уши? – поинтересовался Артур, имея в виду приятеля Моники Ингвара.
– Не знаю. – Моника покраснела, а Питер весело засмеялся.
– И ты знаешь, как ни странно, так оно и есть… Несмотря на то, что она все же кики… – Он снова увернулся от летящего в его грудь маленького кулачка.
– Мама! Скажи этому невыносимому хаму!
– Питер! Моника! Вы же взрослые люди, ведите себя прилично.
Погода выдалась солнечной, и за завтраком все шумно обсуждали предстоящую поездку. Артур с Каролем были представлены норвежцу, который оказался молодым человеком лет двадцати пяти в широких шортах и такой же широкой навыпуск майке. Он был довольно высоким шатеном. На голове его небрежно возлежала кепка козырьком назад, а на груди висел большой фотоаппарат. Но, несмотря на свой неприступный вид, он все же не мог отвести взгляда от молчаливой и смущенной Моники. Все, что он рассказывал, даже если это имело отношение к Питеру или его родителям, все равно было обращено на Монику. Питер делал Артуру непонятные знаки, вращал глазами и все время улыбался. «Смотри, мол, смотри на этого по уши влюбленного придурка». С его подвижных губ то и дело слетали подковырки, а глаза так и сверкали, когда Ингвар, привлеченный его мельтешением, все-таки награждал Питера своим быстрым и невнимательным взглядом.
