Текст книги "Открой свое сердце"
Автор книги: Марина Преображенская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц)
Никогда раньше Алинке не доводилось слышать, как родители занимаются любовью. Разве что в раннем детстве, так она этого и не помнит. Возня, шорохи в соседней комнате привлекли, конечно же, ее обостренное внимание, но неожиданно началась гроза, и все шумы растворились в ее грохоте.
Алинка тихонечко поднялась с кровати и подошла к окну. Во дворе бушевал ливень, ветер рвал в клочья чье-то забытое на веревках белье. И то правда, разве могла хозяйка предположить, что такой ясный и безоблачный день завершится такой неистовой ночью. Молнии вспыхивали и словно притягивали к себе громовые раскаты. Они становились чаще и громче. Гроза приближалась, но потоки воды, как ни странно, становились реже и размереннее.
Неожиданно до Алинкиного слуха донесся мамин стон. Сердечко у нее задрожало, сжалось, как будто кто-то взял его в сильный кулак и сдавил пальцы. Снова приступы боли, подумала Алинка. Лекарство ей перестало помогать. Нужно другое, более сильное. Снова раздался стон, через некоторое время еще один. Алинка смотрела на пузырящиеся лужи и видела, как очертания их размываются, теряют резкость. Алинка перевела взгляд на свое отражение, но вместо славного личика с большими глазами увидела в оконном стекле желтое пятно с большими черными провалами вместо глаз.
Она зажала уши руками, села на пол, прижалась спиной к холодному радиатору, чувствуя своими ребрами его острые и ужас до чего неудобные ребра, и заплакала. От отчаяния, от обиды за свою жизнь, в которой одно несчастье следует за другим, сплошная невезуха, боль и страдания.
Ей стало стыдно, что она такая эгоистка, что вот ведь мама ее… Наверняка ей в сто раз, нет, в тысячу, или даже в миллион раз хуже и больнее. Но разве слышала Алинка, чтобы мама плакала днем? Чтобы жаловалась или требовала к себе особого внимания? Нет, наоборот – мама всегда держалась молодцом. Алинка медленно разжала ладони и опустила руки. В комнате, где находились родители, какое-то время было тихо. Молния вспыхнула последний раз, и сквозь темень медленно и влажно подплыл едва слышный раскат удаляющегося грома.
Алинка поднялась с пола и тихонечко, на цыпочках подошла к запертой двери. Она прислонилась ухом к дереву, ей захотелось удостовериться, что приступы боли прошли, и с мамой все в порядке.
– Я люблю тебя, – донеслось до ее уха. Голос отца проник в самую душу теплым нежным шепотом. В груди снова защемило, и снова навернулись на глаза слезы. Но уже не те горькие слезы бессилия и безнадеги, а светлые слезы счастья.
«Мамочка, миленькая моя, я люблю тебя! – захотелось ей крикнуть, распахнув дверь и расцеловав обоих родителей. – И тебя люблю, папуленька! Я люблю вас, мы – одна семья».
Но вопреки своему желанию она постояла с минутку возле двери и тихонечко пошла обратно. Завернувшись с головой в одеяло, она улыбнулась. Где ей еще доведется встретить такое огромное всепоглощающее, всезатмевающее чувство любви? Будет ли оно в ее жизни? Чтобы вот так, не дай Бог, конечно, но чисто умозрительно, больной и беспомощной, ей говорили эти простые и божественные слова: я люблю тебя.
В голове у Алинки возникла мощная мелодия, она обволокла ее мозг, подхватила сердце и понесла. Сердце ее уносилось, уносилось, уносилось куда-то в глубь пространства. Было хорошо. Так хорошо, что вдруг показалось – это сумасшествие, безумие. Сладкое безумие, не имеющее аналогов в нашей земной жизни. Объяснить этого нельзя, можно лишь только почувствовать. И то – не каждому.
Дом семьи Седых погрузился в сон. Город семьи Седых погрузился в сон. Мир семьи Седых погрузился в сон – глубокую, сладостную свободу любви и счастья, которую дано обрести, наверное, только через боль и страдания.
14
По гулкой лестнице парадного Витька сбежал вниз. Солнце слепило глаза. Оно поднималось из-за дальних холмов над влажным двором. Тишь и благодать. Никто бы и не подумал, что ночью бушевала гроза. Искристые капельки влаги медленно скатывались с изумрудных листьев. Большой пушистый кот серебристого оттенка вылизывал шерстку.
– Мямлик, кыс-кыс-кыс, – старуха Авдеевна вынесла из соседнего подъезда обрезки вареной колбасы и куриные кости в надтреснутом глубоком блюдце.
– Мямлик, кыс-кыс-кыс. Ах ты, ленивый котофеич, заелся поди. Иди, я тебе завтрак принесла.
Мямлик презрительно взглянул на предлагаемый ему завтрак и, вальяжно развалившись, отворотил от кормилицы туповатую широкую мордочку.
– Вер Авдевна, его уже теть Клава покормила, – с улыбкой сказал Витька. Белоснежные зубы его сверкнули на солнце, антрацитовые волосы при таком освещении казались белыми и даже слегка слепили и без того подслеповатый взгляд Авдеевны.
– А, Виктор Александрович, здравствуйте, здравствуйте, голубчик! – радостно, почти как к родному сыну, обратилась к нему Вера Авдеевна.
Вера Авдеевна всегда была исключительно деликатной и вежливой в общении с людьми. Несмотря на то, что всю жизнь ей довелось проработать уборщицей в стройбытконторе, она сохранила в своей крови потомственный аристократизм и интеллигентность.
Даже детдомовское воспитание, со всей его грязью и грубостью, не сумело вытравить из этой женщины генной наследственности.
– Премного наслышаны о ваших успехах! Тяжела ли наука? – Вера Авдеевна поставила блюдце сбоку приступочка и подошла поближе, щуря свои серенькие выцветшие глазки. Ей было действительно интересно общаться с Витькой. Ей вообще было интересно общаться с людьми. От самого маленького картавого и вечно сопливого Тимки до важного и неприступного Семена Евгеньевича, который работал директором местного завода и по сему факту держался как-то осторожно и особо с народом без надобности не общался. Его прямо к подъезду подвозила черная служебная «волга», с таким же неприступным и напыщенным водителем за рулем, хотя, казалось бы, ему-то чего пыжиться? И точно таким же манером эта «волга» отвозила Семена Евгеньевича на службу.
Так вот, этот самый директор завода удостаивал чести поздороваться и перекинуться парой-другой нейтральных фраз изо всех жильцов дома одну лишь Веру Авдеевну. А однажды даже зашел к ней посоветоваться по какому-то чисто бытовому вопросу. Вера Авдеевна, понятное дело, об этом не сказала ни одной душе. Да и не той породы была эта женщина, чтобы обсуждать с кем бы то ни было свои конфиденциальные беседы. Но у стен, как говорится, есть уши, даже в этом доме спального района. Соседка Веры Авдеевны – Любанька в то же утро разнесла по службе ОБС (одна баба сказала) эту сногсшибательную весть.
– Да нет, Вер Авдевна, не тяжела. – Витька открыто посмотрел на бабульку в синем ситцевом халате, очень опрятном и тщательно выглаженном, и широко улыбнулся, еще раз сверкнув белозубым отблеском.
– На каникулы, никак? – Вера Авдеена смотрела на Витьку с повышенным интересом и вниманием, у Витьки даже заныло внутри от предчувствия чего-то нехорошего.
– На каникулы, – кивнул он и перестал улыбаться. «Ну, колись давай, ведь чувствую, что-то сказать хочешь», – подумал он, а вслух произнес: – Случилось чего, Вер Авдевна?
– С чего ты взял? – та отвела взгляд. – Мямлик, кыс-кыс.
– Да ел он уже. Его с утра покормила соседка наша.
– Клавдия, что ли? – будто только что услышала об этом бабулька. – Ах, да вот, кстати, Клавдия наднесь мне и сказала…
Так-так, напрягся Витька, припоминая, что Клавдия, то бишь тетя Клава, работает нянечкой в центральной больнице. В хирургии, кажется, или в гинекологии.
– Сказала, что вечером у Нонны вашей, ну, которая в баре стадионном работает… (И откуда она все знает, кто где работает?) преждевременные роды случились. Ее в больницу отвезли. Там, сказала, разрывы в животе, прободение какое-то. Кровь в брюшной полости. Оно-то знаешь чего… Я это… Даже не знаю, как…
Вера Авдеевна вдруг стушевалась, уставилась себе под ноги и, разглядывая у носка туфель камешки, замолчала.
– Ну-ну, – нетерпеливо перебил ее молчание Витька. Но вдруг спохватился, как будто что-то поняв. – Она… жива? – выпалил он мелькнувшую догадку.
– Она… преставилась. Господи, спаси и сохрани ее душу. Умерла, а взамен мальчишку родила. – Авдеевна быстро подняла мягкий и понимающий взгляд прямо Витьке в лицо. – А знаешь, как назвала?
– Откуда ж мне? – с вызовом, как бы защищаясь от предполагаемых нападок, произнес он и тут же пожалел об этом тоне, потому что Авдеевна, мягко и печально улыбнувшись, почти что шепотом сказала:
– Виктором. И отчество – Викторович. А фамилию велела поставить свою. – Затем она снова смутилась, опустила глаза и, уже уходя в подъезд, как будто ныряя в пропасть и увлекая за собой туда Витьку, произнесла в пространство: – Это и есть жизнь… Все правильно.
Что правильно? Что умерла Нонна? Или что родила мальчика и назвала Витькой? Или что фамилию свою поставила, чтобы его не позорить? Что правильно-то?! Что «и есть жизнь»?
И когда из окна на третьем этаже полилась музыка, у Витьки в глазах потемнело. Он медленно повернулся, вошел в подъезд, а потом с неимоверной стремительностью выбежал из него и, задыхаясь, путаясь в мокрых оборванных веревках и оскальзываясь на грязи, побежал в больницу.
В ушах стоял голос Авдеевны, в голове вихрем неслась невыносимая, болезненно-жгучая мелодия, в сердце пламенела боль, и когда он взлетел в пятую гинекологию, промчался мимо дежурной в ординаторскую, и когда, испуганный таким напором и стремительностью врач подвел его к стеклянной двери, за которой лежали новорожденные, и указал на кроватку с номером шесть… А, впрочем, он мог бы и не показывать, в пластиковой кроватке, с тоненькими просверленными дырочками, под байковым больничным одеяльцем, туго спеленутый в беленький кокон лежал… Его Сын! Его Сын – это было как выстрел!
То, что сын был именно его, Витька не сомневался. Как можно сомневаться, когда видишь перед собой свою маленькую копию? Те же скулы, смягченные новорожденной одутловатостью, те же губы, упрямый подбородок и широкий лоб.
Младенец широко открыл глазки – фисташковые, большие неимоверно, почти что в пол-лица, и бессмысленно повел их в сторону двери. Витька с содроганием ждал пересечения взглядов, он внутренне напрягся, подготавливая себя к взрыву, и, когда малыш, словно мячиком в лунку, попал зрачком левого, ближнего к двери глаза в его глаза, все звуки, окружавшие Витьку, оборвались.
Голос Авдеевны исчез, музыка кончилась, сердце перестало биться, и кровь прекратила свое движение по узким и непроходимым жилам.
– Когда я смогу его забрать? – спросил Витька, не оборачиваясь на врача, хриплым от волнения голосом.
– Вы? А, собственно, почему вы должны его забирать? – Врач непонимающе посмотрел на Витьку. – У мальчика есть родственники. У него умерла мама, да… к сожалению… Не спасли девочку… – Он на секунду задумался, взгляд его ушел куда-то вовнутрь, словно врач вернулся в ночные события и заново переигрывал все, что сделал. Взвешивал каждое свое действие, продумывал каждый предпринятый шаг. А могло ли быть иначе? Не упустил ли он чего, не по его ли вине умерла Нонна? Нет, не по его вине. Он сделал все, что было в его силах, а в его силах было очень малое, и основное, чего ему не хватило – времени. Нонна слишком долго пролежала без помощи. Абсцесс… Общее заражение…
– Знаете, я – отец, – ответил Витька.
– А, это вы? – очнувшись от своих размышлений, произнес доктор и как-то по-новому посмотрел на посетителя. – Так, значит, это вас она умоляла прийти? Вы – Виктор? И, если не ошибаюсь, – Ващук? Да-да, я знаю вас по фотографиям… А еще я знавал вашего батюшку. Вы приехали из Н., не так ли?
– Так, – Витька кивнул, совершенно не соображая, при чем здесь эти подробности. – Вы отдадите мне ребенка?
– Нет, молодой человек. У ребеночка есть бабушка с дедушкой, есть тетя, а вы слишком молоды для того, чтобы брать на себя ответственность по воспитанию чужих детей…
– Чужих? – Витька бессильно сжал кулаки и повернул полное ненависти на весь свет лицо к доктору. – Это мой сын, – сказал он четко, с расстановкой и напряг бицепсы.
– Вы расслабьтесь, молодой человек, расслабьтесь, – предложил доктор. – Возможно, это действительно ваш сын. Даже вероятнее всего, так оно и есть. Я лично в этом не сомневаюсь, но есть определенный порядок. Есть, понимаете ли, правила, по которым я не имею права отдавать его вам. Закон, милый мой! Вы же не хотите, чтобы меня судили, хотя… вы, – его взгляд будто впечатался в переносицу Витьки, и тому стало не по себе, – самовлюбленный, красивый, породистый самец… Вы – эгоист. И вам, должно быть, все равно, что будет со мной, ежели вам было безразлично, что происходит с матерью вашего ребенка.
– Да как вы смеете! – Витька взвился, постепенно повышая тон голоса, он готов был сорваться на крик, но кулаки его разжались сами собой. Врач был прав. Он смотрел на него честным взглядом, в котором была одна святая правота, и против этой правоты у Витьки не было аргументов.
– Я смею, молодой человек. – Доктор часто задышал, но он умел владеть собой. Ни один мускул не дрогнул на его лице, только взгляд… О, что это был за взгляд! От одного только этого взгляда по спине Витьки скользнул противный холодок, а кожа покрылась мурашками. – Только я и смею. Она бредила и умирала у меня на руках, понимаете? – Врач повернулся спиной к Витьке, давая понять, что беседа окончена. – Но если вы действительно желаете воспитывать своего ребенка, обращайтесь к родителям Нонны. Возможно… Да нет, вряд ли… Может, суд? – кинул он через плечо и пошел в ординаторскую.
– Молодой человек, будьте любезны, выйдите из отделения. Здесь не положено находиться без халата, это же больница. Младенцы, сами понимаете, инфекция. – Беленькая медсестричка катила какой-то столик на колесиках, уставленный баночками, коробочками, инструментом. Она подхватила Витьку за локоть и повела к выходу. – Будьте любезны… – Вдруг она посмотрела ему в лицо и обмерла. Витька потерянно сжался.
– Да-да, я понимаю… – Он поспешил ретироваться.
У лестницы он столкнулся с матерью Нонны. Красные воспаленные глаза скользнули по Витькиной образцово-показательной фигуре и бездумно застыли на его лице.
Он уже был на полдороге к выходу, как кто-то неслышно догнал его сзади и положил руку на плечо. Витька вздрогнул и оглянулся. Молоденькая медсестра с крашенной в белый, почти что снежный цвет копной волос, с которой он только что столкнулся в отделении, смотрела на него большими голубыми глазами и нервно теребила кусочек бинта в дрожащих тоненьких пальчиках. Витьке подумалось, что у нее и кожа похожа на крашенную в белый цвет. Тоненькие вены бороздили ее лоб и тихонечко пульсировали у висков. Ушки были маленькими и розовыми, такими же, как ноготочки. А, впрочем, примерно такого же цвета были и губки.
Медсестра открыла рот, и, когда Витька заметил в глубине его розовый влажный язычок, он не выдержал и улыбнулся.
Улыбка оказалась натужной и вымученной. Губы натянуто дрожали. Он улыбнулся, а сестричке показалось, что сейчас он расплачется, и она торопливо заговорила:
– Простите, я не знала, что вы – это вы.
– Да, – согласился Витька. – Я, наверное, – это я. Скажите, который час? – спросил он, сам не зная, для чего ему эта информация. Может, для того, чтобы определить, как долго он здесь находится. Ему показалось, что целую вечность.
– У меня нет часов, – пролепетала сестра, предварительно глянув на запястье. Она совершенно растерялась и не знала с чего начать.
– Ну так что вы хотели? Выяснить, я это или не я?
– Нет-нет, понимаете, Нонна бредила…
– Я уже знаю это.
– Она умирала и звала вас.
– И это я знаю. – Витька терпеливо смотрел на лепечущую и спотыкающуюся на каждом звуке девушку.
– Я понимаю… Вы можете подумать, что я не в себе, но сегодня утром, когда я вздремнула. Совсем чуть-чуть. Капельку, ночь была тяжелой, мы спасали… В общем… Она уже вроде бы возвращалась…
– Кто? Говорите внятней, я ничего не понимаю.
– Да-да, я сейчас… Я соберусь… – Сестра в сердцах связала бинтик в узелок и швырнула его в угол, где находилась урна. В урну она не попала, и узелок, отбившись от стены, окрашенной масляной краской в грязно-желтый цвет, подкатился к ее ногам. Медсестра зачем-то наклонилась и снова подобрала белый импровизированный шарик. Витьку это уже стало раздражать.
– Так вы скажете наконец, в чем дело?
– Я задремала, я сидела рядом с ней, она спала…
– Кто? – спросил Витька для того лишь, чтобы самому собраться с мыслями и отогнать лихорадившее его волнение.
– Ваша… жена, – сестра испуганно замолчала и подняла пришибленный взгляд на Витьку, – то есть, я хотела сказать…
– Понятно, – перебил ее Витька, взял из мечущихся пальцев узелок и точным движением забросил в урну.
– Так вот, она спала, и я задремала…
– Господи, – взмолился Витька, – вы что, специально меня мучаете?
– И вдруг я вижу, как будто она встает с кровати. Так явно вижу, и понимаю, что я не сплю. А она встает и уходит. Я ей говорю: постойте, куда вы? Вы должны оставаться здесь, вам нельзя вставать. А она поворачивается и смотрит на меня таким страшным взглядом, как будто у нее… Как будто…
– Ну?
– Как будто у нее там внутри… Боже мой, я не знаю, как это объяснить! Мне было жутко! На улице гром, молния. Я слышу гром и вижу молнию. Она говорит: «Я не могу оставаться, это за мной. Я ухожу…» И вдруг в ее глазах появилась мольба. Она ничего не сказала, она не разомкнула губ, а только молча смотрела на меня, и я увидела – вас. Я, понимаете, увидела вас. Я знала, что должна отыскать вас и сказать вам, что вы… – она беспомощно огляделась вокруг, словно ища поддержки у невидимой силы. Но никто не собирался ей помогать. Медсестра сжала кулачки, уткнула их в свой прозрачный лобик с пульсирующей венкой у виска и отчаянно встряхнула головой. – Она прощает вас, она знает, что вы любите другую… Она поможет вам. Понимаете?
– Да нет… Это ваше воображение… Такого не бывает. Это ваше воображение, вы ведь на практике, да? Вы впервые сталкиваетесь со смертью? Посетите врача.
– Я спросила у нее, как зовут девушку, которую вы любите.
– И что же она вам ответила? – сквозь слезы улыбнулся Витька.
Руки медсестрички опустились, она прислонилась к дверному косяку и пропавшим голосом уронила:
– Глупости… Лучше жить в неведении. – Медсестра подняла глаза. – Ничего не ответила. А что она должна была мне ответить?
– Прощайте, – проронил Витька и пошел вниз.
– А потом я проснулась, и она уже была мертвой, – прошептала медсестра и, растерянно озираясь по сторонам, одними губами сказала: – Воображение… Как же!
Соревнования, на которые приехал Витька, оказались для него последними. На очередном забеге дистанцию с барьерами он проходил со значительным опережением своих соперников. Но неожиданно у него подвернулась нога.
Витька растянулся во весь свой рост на покрытии беговой дорожки. Он сильно ударился головой, получил сотрясение мозга и провалялся в больнице месяц с переломанной ногой. Впрочем, все это ерунда. Он легко переносил физическую боль, не раз приходилось ему преодолевать увечья, спорт на то и спорт. «Борьба, – как наставлял его тренер, – только борьба! Хлюпикам и нытикам не место в большом спорте». И Витька сам это прекрасно понимал.
Гораздо более разрушающее воздействие на него произвела смерть Нонны. Он-то и не любил ее по большому счету, но чувство вины, которое, когда Нонна еще была жива, раздражало его и постоянно подталкивало к разрыву, вдруг обрело невероятные формы.
«Вы эгоист, породистый самец…» – снова и снова вспоминал Витька слова доктора, на руках которого умерла Нонна, видел перед собой его глаза, полные презрения и бесконечной острой усталости.
Витька решил для себя, что со спортом, во всяком случае профессиональным, покончено. Он предполагал когда-то сделать карьеру профи, для того, чтобы обеспечить себе безбедное существование в одной из западных стран, но теперь – все. Нет у него никаких сил и возможностей.
Ко всему прочему, так или иначе, Витька уже успел скопить пусть небольшую, но достаточную сумму, чтобы купить себе приличный скромный домик в одной из стран социалистического содружества. Осталось выбрать, в какой из них, и продумать, как туда эмигрировать.
В Будапеште у Витькиных родителей были хорошие друзья, в Германии – родственники. Но дальние, так, седьмая вода на киселе. Друзья, пожалуй что, ближе.
Витька любил Будапешт и не однажды бывал там. В этом гостеприимном и теплом городе, наверное, он бросит свой якорь. Только для начала нужно закончить образование, чтобы уехать туда уже специалистом.
Витька замкнулся в своей квартирке. Не хотел никого ни видеть, ни слышать. К телефону он не подходил, на звонки не отвечал и практически ни с кем не общался.
Смерть Нонны вызвала в городе волну пересудов. Как ни странно, больше всего досталось самой Нонне. Может быть, потому, что небольшой провинциальный городок со своими весьма ханжескими и пуританскими нравами всегда строже относился к женщине, нежели к мужчине. Нонну похоронили тихо и незаметно. Только однажды Витька побывал на ее аккуратненькой, засаженной цветами могилке. Белая мраморная плита с кружочком, в котором под полиэтиленовым покрытием уже намокла и стала выцветать ее фотография.
Каждый день, три месяца подряд, его томили муки отчаяния и немыслимого одиночества. Каждый день, три месяца подряд, его душу рвала на части неимоверно пластичная, дикая и вольная, как сама природа, как сама страсть – вдохновенная Алинкина мелодия.
Он вспоминал ее лицо, освещенное мутным штрихом лунного луча, представлял себе ее юное тело, большие грустные глаза. Воображал, как бы он мог любить ее, сладострастно и самозабвенно. Любить не в физиологическом смысле, а любить каждой клеточкой, всеми фибрами своей истомленной души.
Вот ведь надо же – девчонка, а как глубоко проникла она в него! Ни одна из женщин не пробиралась дальше поверхностной оболочки и не ранила так больно, даже случайным, оброненным ненароком, пугливым или откровенно зовущим взглядом.
15
Осень кошачьей походкой, бесшумно и грациозно подобралась к городу. Солнце светило так, словно хотело отработать за все холодные и дождливые часы лета. Листья из молочно-изумрудных постепенно превратились в медно-золотые и тихо шелестели под легким, едва ощутимым ветерком.
Алинка стояла у подъезда и смотрела на двор. Еще пару деньков, и начнутся занятия в школе. Начнутся занятия и в институте, Витька уедет, укатит по пыльной дорожке, даже не обернется на ее окна. Почему-то именно так думала Алина.
Мама болела и, судя по всему, жить ей осталось считанные дни.
Домой идти не хотелось. Вот так бы стояла и стояла, глядя на теплые взбитые пуховички легких облачков. Облака были снизу подсвечены персиковым оттенком вечереющего солнца. По телевизору показывали какой-то фильм, и двор был практически пуст. Только в дальнем углу на обшарпанной скамейке сидели несколько подростков и, фальшиво бренча на гитаре, завывали какой-то мотивчик, отдаленно похожий на битловский хит. Алинка поморщилась от неудобоваримого диссонанса. По коже ее пробежали мурашки. Она очень чувствительно относилась к звукам. Никакой природный звук не мог вывести ее из себя, но вот эти корежащие и выворачивающие нутро аккорды доводили ее до исступления.
– Привет! – крикнул один из ее мучителей и радостно взмахнул рукой.
Алинка кивнула, слегка удивленная таким вниманием. Обычно она не общалась с ребятами во дворе. У нее есть давняя, привычная уже, как старый шарф, в который удобно завернуться в холодную погоду, и который так просто забыть в тепле, подруга. Не так, чтобы ах какая, но вот уже восемь лет они делятся друг с дружкой разными девичьими тайнами.
Ленка Заилова неплохая в принципе девчонка, но что-то в последнее время в их отношениях расстроилось.
Заилова рассказывала о своих мальчиках. Она хороша была – просто прелесть. Алинка, когда смотрела на нее, всегда по-хорошему завидовала. «Мне бы такую внешность, – мечтательно вздыхала она в подушку. – Носик аккуратненький, губки бантиком, ямочки на щеках… Мне бы такую… Я бы тогда от Витьки и прятаться не стала. А так – смотреть противно. Рот до ушей, родинки через всю щеку. Фу! Конечно, он на меня и не посмотрит».
Алинка оглянулась на свое отражение в стекле подъездной двери. Фигурка вроде бы ничего, вот только попка, кажется, тяжеловата. «О-о, Бо-оже!» – едва не застонала она и отвернулась от своего отражения.
Единственное, что ей нравилось в себе, так это глаза. Их даже подводить не надо, и ресницы красить не приходится. Вон девчонки в классе замучились в поисках туши. Наша-то везде лежит. Бери, покупай, но она то осыпается, то течет, то глаза раздражает. А французская стоит ужас каких денег, и ко всему прочему ее не достать нигде.
Может, за эти глаза ее Антошка и любит. Алинка улыбнулась, славный мальчик Антошка. И ухаживает славно. Цветочки носит. Вот вчера, например, пока ее дома не было, принес целый букет. Тонкие, почти прозрачные фиолетовые колокольчики нежными звездочками умиляли глаз среди больших ромашек. А в центре – высокая веточка какой-то травки, похожая на елочную, но гораздо мягче и шелковистей. Букетик торчал в дверной ручке и сверху, над букетиком была прикноплена записка. Всего три буковки: ЮЮЯ.
Алинка улыбнулась. ЮЮ – обозначало «люблю», а Я – только то, что это он, то есть Антошка. А Алинка и так бы ни с кем его не спутала. Ну кто еще может дарить такой дурнушке цветы?
Алинка поспешила домой. На душе у нее стало легко и радостно. Огорчение от того, что скоро начнется учебный год, Витька уедет, и у нее даже не будет надежды хоть издали, сквозь занавески своего окна посмотреть на его ладно скроенную фигуру, улетучилось.
Хотя, чего печалиться, что Бог ни делает, все к лучшему. Зато у нее будет возможность привыкнуть к мысли, что его здесь нет, и не нужно будет напрягаться всем телом, вслушиваясь в каждый шорох, каждый шаг по ступенькам, в попытке различить, кому он принадлежит. Не Витьке ли? Она сможет расслабиться, заняться своими делами. Сможет посвятить себя музыке, занятиям в школе, больной маме. И будет спокойно ждать ближайших каникул. Одно страшно, а вдруг он там, вдалеке, встретит девушку, влюбится, женится. Алинка по-прежнему не знала, как живет ее любимый. Какой у него круг интересов, с кем общается. Она жутко ревновала его ко всем сплетням вокруг него, но ни разу не видела его с женщиной.
Трагедия с Нонной и слухи о том, что ребенок Нонны – его ребенок, конечно же, достигли ее ушей. В первую очередь ей сообщила об этом Заилова.
– Знаешь, – сказала она через несколько дней после случившегося, просматривая некролог на последней странице местной газеты, – а Витька-то этот…
– Какой Витька? – сделала удивленные глаза и, простодушно покачивая головой, уточнила Алина.
– Сосед твой, чего прикидываешься? А то не понимаешь, о ком речь!
– Ну, мало ли, вдруг ты еще о ком. У тебя ведь знакомых не сосчитать. Что же я, по-твоему, должна сразу догадываться, о ком речь?
– Ну ладно, уточняю: твой сосед. – Алинка заметила, как раздражена Заилова, но промолчала. – Он меня в кафе приглашал.
– В кафе? Когда это? – недоверчиво покосилась Алина на Заю и, чтобы скрыть смущение от чрезмерной заинтересованности, наклонилась к туфельке, якобы ремешок поправить.
– А вот тогда, когда ты у Антона день рождения допоздна справляла. – Торжествующий взгляд Заиловой был полон гордости за себя и высокомерной надменности к этой глупенькой простушке, которая до сих пор ни с одним мальчиком не дружила. Один очкарик Антон за ней ухлестывает, да и то она кукожится.
Алинка встрепенулась, подняла растревоженный взгляд на подругу и поинтересовалась, понизив голос:
– А что же ты тогда все врешь? А?
– Что я вру? – Лена обалдело повела плечами. – Ну скажи, когда это я тебе врала?
– Ты в тот раз говорила, что тебя Бизон пригласил к себе, потому, мол, ты и не смогла у Антошки остаться.
– Да, пригласил, я и не отрицаю. Но потом я его с этой мымрой из 8-го «Б» увидела. Они в подъезде взасос… Представляешь, а? – Заилова готова была вскипеть от негодования. – Вот я и не пошла с ним. А с какого, скажи, перепугу? Он будет всех подряд целовать, а меня в гости звать, так, что ли? У меня что, совсем гордости нет, а?
– Ну вот, – обрадовалась Алинка, что вывела подругу на чистую воду. – Приглашал Бизон, а ты мне только что на уши вешала про Витьку.
– Так я же и говорю: с Бизоном я не пошла. А пошла с Витькой! Я тебе цветы принесла, а он на улице остался. У подъезда стоял и ждал меня, чтобы потом вместе в «Треугольник» пойти.
Глаза у Алинки моментально погасли. Она едва сдерживала слезы, но тут ее что-то осенило. Она смахнула с лица прилипшую к коже паутинку и посмотрела на Заилову разоблачающе дерзким взглядом.
– Ну-ну… А дальше?
– А что дальше? – Лена склонила голову набок, как будто припоминая, что же там было дальше. – А ничего, как обычно. Посидели в кафе, он мне коктейль предложил и еще кое-чего… – она многозначительно подмигнула подруге. – Потом повел домой… И…
Заилова врала так натурально, что даже, кажется, верила сама себе.
– И? – подхватила Алинка. – Ну что… и?
– А что, тебя это сильно волнует? Может, я чего не так сделала?
– Да нет, отчего же… Очень даже наоборот… – Алинка смотрела в слишком честные глаза Лены и уже сожалела, что затеяла этот разговор. Ей бы встать сейчас же и уйти. Уйти, чтобы не слушать всего того, что ей сейчас может выложить Ленка.
Странно, Алинка всегда с интересом вникала во всякие подробности личных переживаний Заиловой. Сама она всего этого была лишена, в силу своего характера и многих других причин, одной из которых и, пожалуй, основной, была любовь к Витьке. Никто другой ее больше не интересовал.
Она даже и представить себе не могла, как будет прикасаться к чужому слюнявому рту своими губами, так жадно ждущими Витькиных поцелуев. Но тут она с содроганием подумала, что, если Заилова станет живописать их страстные лобызания или еще чего похлеще, все, – их дружбе конец!
– Ну так что было дальше? – Глаза Алины недобро сверкнули, она даже приподнялась, чтобы тут же, после ответа, дать подруге пощечину и уйти.
– Ну что «что»? А ничего! – вдруг выпалила Ленка. – Козел он, твой сосед, больше никто! Он Нонну соблазнил? Ну? Обрюхатил и бросил! Что же я, идиотка, что ли?
Витька, человек, за которым Алина готова была пойти хоть на край света, всю себя отдать до капельки и всего его вобрать в свою жизнь. Слить воедино судьбы и никогда-никогда не расставаться!
– Так и не ври! Не знаешь – не ври! Ничего не ври, раз не знаешь! – Алина расплакалась от оскорбления и обиды за любимого человека.
– Ты что, – вдруг помрачнела Заилова. – Ты его любишь, что ли? Ну скажи, тебе легче будет. – Заилова ластилась, словно котенок. Ей ужас до чего хотелось проникнуть в душу своей самой давнишней, но так до сих пор и непонятой до конца подруги. Все девчонки как девчонки, с ребятами гуляют, целуются и еще кое-что, немногие, правда, но есть и такие среди одноклассниц. И все рассказывают об этом, шушукаются по углам, сплетничают, хитро и затаенно поглядывая в разные стороны, не услышал бы кто.
