Текст книги "Открой свое сердце"

Автор книги: Марина Преображенская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 22 страниц)

Потом меняются парами и снова пересказывают как свои тайны, так и только что услышанные под огромным секретом тайны своих подруг. Наврут, где и не было ничего. И ходят потом, гордятся этим. Глазенки сверкают, реснички порхают, грудки подрагивают под учащенным биением сердечка.

– Слушай, ты кто? Человек или не человек? – разволновалась Заилова. – Я тебе всегда – как на духу. А ты… Эх ты, самоедка! Ну и живи со своими тайнами. Тоже мне подруга называется!

Заилова поднялась и быстрым шагом пошла прочь.

Алинка осталась сидеть на скамейке и, время от времени вытирая скатывающиеся редкие, но горькие слезинки, раздумывала над тем, что же есть такое на самом деле дружба. Неужели, это когда из тебя извлекают самое сокровенное, извлекают, как один длинный-предлинный и болезненный-преболезненный нерв. И наматывают на раскаленный вертел, а потом бросают этот вертел в воду и смотрят, как он там шипит и пенится. Все смотрят, всем весело, интересно, радостно. Как же – развлечение, а ты сидишь, рана внутри, и у тебя ничего не остается, кроме досады и пустоты.

Алинка хотела было пойти домой, позвонить Заиловой и рассказать о своей любви. Ведь должна же она хоть с кем-нибудь поделиться ЭТИМ! Может, действительно станет легче. Но что-то подсказывало ей, что об этом рассказывать нельзя. Никому нельзя, никогда! Чтоб не вынули, не намотали, не бросили под ноги, на потеху досужим взглядам.

На следующее же утро Заилова позвонила сама и извинилась. Алинка промолчала. Вообще разговор был коротким и очень натянутым.

– Я, может, помешала тебе? – спросила Заилова, и Алинка не сразу ответила:

– Да как сказать. Не чтобы очень… Я проигрываю гаммы.

– А-а… – протянула Заилова понимающе и добавила сбивчивой скороговоркой: – Аль, я тебе все наврала. Никуда я с Витькой не ходила. Он пригласил, ему просто нечего было делать, а потом передумал. Вот я на него и обозлилась.

«Как же, – нахмурилась Алина, – передумал… Откуда же он так поздно возвращался?» Да и тогда, у подъезда, когда Антон ее чуть было не поцеловал, она же почувствовала его присутствие. Почувствовала! Интуитивно догадалась и отогнала это ощущение. А он все видел – как они стояли у подъезда, как Антошка гладил ее волосы, как тянулись их губы навстречу друг другу.

– А то, может, в гости зайдешь? – пригласила Ленка.

– Нет, – сухо ответила Алина. – Пока!

Выходя из своей комнаты на кухню, где отец пил чай, Алинка смотрела себе под ноги. Она боялась, что сейчас папа увидит ее глаза, полные слез, и станет тормошить своими расспросами и донимать утешениями.

Отец пил чай и заедал его наскоро приготовленным бутербродом. Бутерброды он делал фирменные. «А-ля Седых» – называл он их, смеясь, укладывая на кусочек хлеба картофельное пюре, размазывая его маслом и поливая кетчупом, потом добавлял салатный лист или тонкие ломтики огурцов, разрезанных не поперек колечками, а вдоль, длинными лентами, и половинку, тоже вдоль поделенной, котлеты.

– И сытно, и вкусно! – поднимал он кверху указательный палец. Таким вот основательным бутербродом заедал Николай Иванович сладкий и крепкий душистый чай.

– А, дочь! Совсем забыл, тебе еще с вечера письмо. – Он вполоборота повернулся к ней, но глаз от газеты так и не оторвал. – Ты знаешь, оно почему-то без штемпеля… – Отец на минутку умолк, и Алинка в нетерпении стала его тормошить. – Странно, надо же! – отреагировал он на какую-то статью в газете и спохватился: – Ах да, на трюмо.

– Где? – уже из прихожей донесся голос дочери.

– Под журналом посмотри.

Но Алинка уже отыскала письмо и судорожно, волнуясь и вибрируя всем телом, стала вскрывать его. Она ожидала, что, возможно… Ах, нет, – разочарованно вздохнула она, прочитав в первую очередь подпись: «ЮЮ. Я.»

Письмо было написано неровными буквами разной величины и наклона. Казалось, что его пишет едва научившийся держать авторучку первоклашка. Алинка улыбнулась. Разочарование покинуло ее. Все-таки действительно хороший он мальчик, от его присутствия, пусть чисто символического, в виде всего лишь листка бумаги, становится как-то спокойно и уверенно. Алинка, запрокинув лицо кверху, прикрыла глаза. Ей так хотелось увидеть лицо Антона, но вместо Антошкиного перед ней возникло улыбчивое и одновременно отстраненное и чужое лицо Виктора. Тьфу ты, наваждение какое-то! Алина встряхнула головой и стала читать:

«Господи, хорошая моя, сладкая! Наверное, я сошел с ума». – «Это мне?» – засомневалась Алинка и еще раз прикрыла веки. «Как же? Я ведь не люблю его», – ей стало отчего-то неловко, но все равно хорошо и приятно.

«…Ну почему люди придумывают себе страдания, почему навлекают на себя мучения и «мятутся» раненой душой, и не находят себе места, и называют это – любовью???»

«Поэт просто!» – восхитилась Алинка. Глаза ее побежали по тексту, как жадный язычок пламени по сухой траве. Если бы это были Витькины слова! Ах, если бы…»

«…А если это любовь, то почему она поражает сердце, словно болезнь? Почему от нее не становится светло и божественно?»

«Действительно, почему?» – мелькнуло в Алинкиной голове.

«…Я не могу без тебя. Так стремительно ты появилась в моей жизни. Так долго мы были знакомы, а заметил тебя совсем недавно, и ты сразу безжалостно порушила в ней все, что было построено до сих пор. Все мысли мои о тебе, все сомнения и переживания связаны с тобой. Я хочу тебя видеть. Все время хочу видеть! И слышать, и чувствовать! Мне ничего не надо от Неба, и, если бы меня спросили, каково мое самое сокровенное желание, я бы не задумываясь ответил: хочу, чтобы ты появилась на пороге моей комнаты. Хочу, милая моя! Безумно хочу!

Я понимаю, у тебя своя жизнь, куча забот и проблем, но в тот день, когда я едва прикоснулся своими губами к твоим, у меня все перевернулось внутри. Все перевернулось.

Ты ушла, а я остался с запахом твоего присутствия и вкусом твоего дыхания. И нет на земле такой силы, чтобы заставить меня забыть это.

Мне хочется жить и не хочется. Хочется, потому что есть ты. А не хочется, потому что тебя нет. Ты есть, но как в капсуле на космической орбите, где-то далеко-далеко. Вроде бы даже, когда ты рядом, все равно – не со мной.

Где ты, ну где же ты? Хотя…

Тебя нет. Может, нет в моей жизни, а может, нет и вовсе. Правда, иногда мне кажется, что нет и меня. Может, так было бы лучше, если бы не было меня?

Хорошая моя, если это не любовь, то почему так больно? Вот, собственно, и все.

ЮЮ. Я»

Алинка прижала письмо к груди и медленно пошла в комнату. Прикрыв за собой дверь, она села к пианино, но поняла, что так и не сможет оторвать этот листочек от себя. «Странно, – думала Алинка, – сколько лет, с первого класса, я знаю Антошку, но даже и предположить не могла, что он может так писать. За сочинения у Антона никогда не стояло больше трояка. Хотя, если вдуматься, кто из нас любит делать то, к чему принуждают? В сочинении задана тема, существуют определенные правила написания, какая-то своя строгая система изложения мысли. Она вдруг вспомнила, что Зинаида Филипповна всегда требовала к сочинению прикладывать еще и листочек с обязательным планом. Даже на тему «Как я провел летние каникулы» требовался план. По пунктикам: а), б), в)… Спятить можно. Попробуй к этому письму составить план. Или нет, попробуй написать такое письмо по плану».

Алинка улыбнулась, встала из-за пианино и подошла к окну. За окном опускались сумерки. По дорожке бежала большая мохнатая собака, вездесущая тетя Клава зорко высматривала со своего наблюдательного поста, коим для нее служил пенечек на пригорке, хоть что-нибудь, достойное внимания для завтрашних сплетен. Видимо, происходящее перед ее взором показалось ей малоинтересным и неубедительным, потому что она как-то уж слишком резво поднялась и пошла к подъезду. А может, просто озябла?

Алинка подумала, вот бы хорошо было влюбиться в Антона! Где-то она слышала, что человек любит ровно настолько, насколько он воображает себе, что любит.

Вот бы забыть Витьку! Напрочь выбросить его из головы и вообразить страстную любовь к Антону. Тогда бы у них была полная гармония. А почему бы и нет, собственно говоря?

Алинка вспомнила, какие у Антона мягкие и ласковые руки. Какие нежные губы и как жарко дышал он ей в лицо. Ведь в тот момент она едва удержалась и сама чуть не потянулась к его губам своими, полными предчувствия и ожидания любви. Или даже потянулась? Алинкино лицо залила краска смущения. Помнит ли об этом Антон? Наверняка помнит…

Ярко-красный «жигуль», разметав по дороге осыпающиеся листья, с визгом притормозил у подъезда. Алинка стояла расслабившись и глубоко дышала, как во время дыхательной гимнастики прана-йога, оставалось только поднимать вверх руки и опускать их вдоль тела особым манером, чтобы освобождать легкие до конца. Но Алинка рук не поднимала и не опускала, она только скользила медленным взглядом по двору, как из глубины стеклянного шара. Вроде бы здесь она, и в то же время сама по себе.

Громкий стук дверцы заставил ее вздрогнуть. Из машины вышла стройная, изумительной красоты и невероятной правильности фигуры высокая крутобедрая девушка.

Алинка в недобром предчувствии напряглась. Эта девушка ей не понравилась сразу. От нее исходил нежный аромат дорогой парфюмерии, и светло-кофейный костюм был настолько ладно скроен, что «москвошвеем» здесь и не пахло.

Высокие модельные туфельки под цвет тонкой шелковой блузки были чуть светлее костюма. Узкая рука была так легка и аристократична, что Алинка чуть не закрыла глаза в непреодолимом желании потереть их кулаком, дабы удостовериться, уж не сон ли это. Она все еще стояла и смотрела на модельную красавицу в оцепенении, не в силах оторвать взгляда, прикованного к подчеркнутым матовыми штрихами скулам, а незнакомка уже обращалась к ней с вопросом.

– Простите, – не расслышала Алинка. В ее голове вертелась магическая фраза: «Дыша духами и туманами, всегда без спутников, одна…»

Девушка посмотрела на Алинку презрительным и изучающим взглядом. Алинка сжалась от неуютного ощущения оголенности. Как будто она стоит на подиуме совершенно нагая, ей зябко и уныло, а ее рассматривают сквозь микроскоп. Каждую клеточку насквозь видят.

– Ващук здесь проживает? – девушка небрежным жестом указала на подъезд и в нетерпении переступила с ноги на ногу.

Тем временем водитель вынес из машины и поставил на скамейку аккуратный небольших размеров светло-коричневый кейс.

– Благодарю вас, – очаровательно улыбнулась девушка и вынула из кожаного кошелька купюру.

– Не стоит… – водитель постоял еще немного, потом все же спросил:

– Вас подождать?

– Разве что с месяцок, – ответила девушка, и водитель рассмеялся:

– Да хоть всю жизнь, была бы надежда.

– Надежда должна быть всегда. – Девушка многообещающе приоткрыла ротик, и обомлевший водитель явно с большой неохотой вернулся на свое место. Он помахал рукой и крикнул сквозь открытую форточку:

– Я всегда на стоянке и к вашим услугам!

Девушка промолчала. Водитель вдавил газ, и машина с визгом сорвалась с места.

– Ващук, – вкрадчиво поинтересовалась Алинка. – А который?

– Их что, здесь много?

– Да нет, – пожала Алинка плечами. – Всего двое. – Она имела в виду Александра Тимофеевича и Витьку.

– Ах, вот оно что! – девушка озадаченно приподняла бровь. – Ну тогда мне нужны те, которые в квартире… – Она достала блокнот и, смешно сморщив носик, стала листать странички, испещренные мелкими бисеринками аккуратного девичьего почерка. – В квартире… – еще раз повторила она. – Сорок…

– Второй, – подхватила Алинка. Сердце ее обмирало от нахлынувшего смятения.

– Пожалуй, ты права, – кивнула головой девушка и захлопнула блокнот, предварительно удостоверившись, что подсказали ей именно ту квартиру. Затем она вопросительно уставилась в лицо Алинке. – Какой этаж? – почти требовательно спросила она.

– Вам чемоданчик не донести? – с вызовом ответила Алинка, вложив в свой вопрос все негодование по поводу несправедливого к ней отношения. – И, собственно, с какой стати вы со мной фамильярничаете? Я-то вам не тыкаю!

Девушка опешила. Она торопливо взяла свой кейс и, многозначительно фыркнув, прошла мимо Алинки, едва не задев ее плечом. На пороге она попала в выщербленную ямку, споткнулась и чуть не упала. Удержаться-то на ногах она все-таки сумела, но туфля соскочила с ее аккуратненькой ножки и отлетела в сторону.

Алинка рассмеялась. Если честно, то она сама была удивлена и обескуражена. Уж чего-чего, а такой дерзости и непочтения к совершенно незнакомым людям она никогда не проявляла. Увидела бы ее сейчас мама, наверное, была бы страшно огорчена.

«Нет, такая мымра вряд ли сможет понравиться ему», – подумала Алинка. Она еще раз вспомнила, как только что эта, с позволения сказать, дамочка, чуть не шлепнулась, и улыбнулась. Подождав еще некоторое время, Алинка пошла домой. Поднимаясь по лестнице, Алинка прислушивалась к доносящимся до нее звукам. Из-за двери на первом этаже несся надрывный, срывающийся в фальцет голос тети Мани. Она что-то орала, нет, верещала, как недорезанный поросенок. В ответ на этот крик раздавался обиженный, едва слышный басок Георгия. Георгий – это сын тети Мани. Толстый, неуклюжий увалень, вечно глядящий себе под ноги и никогда не поднимающий глаз на собеседника.

Алинка услышала, как Георгий отбивался от наездов истеричной, рано овдовевшей и быстро обрюзгшей, вечно всем недовольной мамани.

– Делов-то, Боже мой, делов… Ты бы на себя поглядела, подумаешь, чашку разбил…

Алинка бегом пробежала второй этаж и, торопливо открыв дверь своей квартиры, бросилась ничком на кровать. Перед ее глазами снова возникла наглая красотка. Ващука ей надо! Алинка заплакала, не забывая все же следить за тем, чтобы ее плач не был слишком громким.

Утром ее разбудил звонок в дверь. Алинка через силу поднялась. Ей не хотелось никого видеть, но звонок был настойчивым, и Алинка лениво подошла к двери.

– Линушка, пожалуйста, выдели нам немножечко хлеба, – Людмила Ивановна смотрела на Алинку с виноватой и извиняющейся улыбкой. – У нас гостья, – Людмила Ивановна переступила через порог. – А я, знаешь, как-то и не ожидала… Извини, что разбудила, хлебушка пока в магазин не завезли. А нужно своих завтраком покормить…

Алинка долго разворачивала пакет, доставала батон и медленно кромсала его столовым ножом. Нож не предназначался для резки хлеба, он был туп и неудобен, поэтому хлеб крошился, никак не желал отрезаться и выскальзывал из рук.

– Мне совсем немножечко, пару кусочков, – тихо продолжала Людмила Ивановна, и у Алинки все переворачивалось внутри от ее голоса. «Ну почему она не послала за хлебом сына», – думала Алинка.

– Возьмите весь, – наконец не выдержала она и протянула батон Людмиле Ивановне.

– Нет, что ты, не надо, – слабо запротестовала та. – А вы как же?

Алинка держала истерзанный тупым орудием батон в вытянутой руке и страдальчески смотрела на Людмилу Ивановну. Ей страсть как хотелось узнать, что же это за женщина приехала к ним.

Алинка затруднялась хоть как-нибудь обозначить для себя эту приезжую диву. Даже в мыслях она звала ее не иначе как «та самая», вкладывая в эти два слова всю свою обиду и презрение к ней.

– Папа уже позавтракал, а мы с мамой завтракаем поздно. Я схожу за свежим, – ответила Алинка Людмиле Ивановне.

– А-а… – кивнула та, беря из Алинкиных рук хлеб. – А знаешь, – неожиданно предложила Людмила Ивановна, – не ходи за хлебом, я пошлю Виктора, он и тебе купит. Договорились?

Людмила Ивановна уже спускалась на свой этаж, и только когда хлопнула закрываемая за ней дверь, до Алинки дошел смысл сказанного. Значит, через полчаса Витька принесет ей хлеб.

Боже мой, какое смятение охватило ее душу! Как лихорадочно она стала переодеваться, умываться, заправлять кровать.

Беглым придирчивым взглядом Алинка осмотрела кухню и принялась зачем-то отдраивать губкой кафельную плитку вокруг раковины, затем взялась за плиту. Насыпав на нее горочку средства для чистки посуды, она сняла прокопченные решетки и, энергично протирая эмаль, и без того достаточно чистую, оглядывалась по сторонам. «На холодильнике пятнышки», – обнаружила она непорядок и тоже взялась устранять его.

Потом Алинка зачем-то выгрузила на стол все продукты, вынула полочки, освободила лоток для яиц и когда переносила их из холодильника на стол, положив в каждую ладонь по три штуки, неожиданно для себя поскользнулась и выронила яйца из рук.

Жидкая скользкая масса расползлась по полу. Переступая через все это безобразие и стараясь не вляпаться в противную лужу, Алинка пошла за половой тряпкой. Нога скользнула по линолеуму и, больно ударившись лбом об открытую дверцу холодильника, Алинка с грохотом повалилась на пол, сев в стоящий у края стола тазик с водой. Тазик перевернулся, и в довершение всего, инстинктивно цепляясь за воздух в поисках спасительной соломинки, за которую можно было бы уцепиться, Алинка захватила висящее на протянутой из кухни в прихожую леске уже почти высохшее полотенце.

Леска оборвалась, и пара наволочек, трусики и несколько носовых платков вместе с Алинкой и зажатым в ее кулаке полотенцем оказались на полу…

Звонок в дверь раздался как раз в тот момент, когда Алинка пыталась встать с мокрого пола. Из кухни в прихожую, словно маленькие солнышки, по потоку мыльной воды выплывали ярко-оранжевые яичные желтки.

С ее светленького халатика стекали серые потоки пены, в руках у Алинки были зажаты подобранные тряпки, на голове – носовой платок, в глазах слезы отчаяния.

– Минуточку, – сквозь слезы едва выговорила Алинка. Она представила себе, как откроет сейчас дверь, как увидит там стоящего перед ней шикарного, потрясающе красивого и неимоверно любимого Витьку. Как он охватит ее с ног до головы одуревшим взглядом и по-идиотски засмеется.

Звонок раздался еще раз через несколько долгих минут, в течение которых Алина лихорадочно приводила себя в порядок.

– Подождите минутку! – снова крикнула она.

– Алинушка, – услышала она голос Александра Тимофеевича. – Я тебе хлеб принес. Как освободишься, загляни к нам.

Алинка облегченно вздохнула. Она испытала облегчение от того, что за дверью оказался не Витька, и в то же время, именно это досадило ей.

«Значит, я настолько неприятна ему, что он даже хлеб не захотел мне занести», – подумала она. Ну и ладно, и черт бы с ним! Кот драный! Дон Жуан, заткни фонтан!

– Спасибо, я приду, – тупо произнесла Алинка без видимого энтузиазма.

В душе ее воцарилась холодная апатия. Она безразлично посмотрела на окружавший ее беспорядок, не испытывая при этом никаких эмоций, взяла из лужи тряпку и голая, в одних трусиках, принялась основательно прибирать квартиру. Очень скоро все оказалось на своих местах. Кухня блестела, как новогодний шар, сверкала выдраенная посуда, слепил глаза отполированный холодильник.

Потом Алинка достала из шифоньера красивое, ее самое любимое голубое платье из натурального шелка. Расправив двойные пышные крылышки на плечах, встряхнув рукой длинную прелестную юбку и проверив, до конца ли застегнута «молния» в боковом шве, Алинка повернулась перед зеркалом на каблучках и резко остановилась.

Подчиняясь инерционным законам, платье взвилось выше колен и, легонечко хлопнув струящейся тканью, мягкой волной прокатилось по стройным ножкам.

Алинка достала из шкатулки мамины золотые сережки, вынула из мочек ушей свою пластмассовую бижутерию и продела в дырочки дужки маминых. Шею ее облегала тоненькая ниточка золотой цепочки – папин подарок к четырнадцатилетию.

Она посмотрелась в зеркало и впервые в жизни осталась довольна. Порывшись в старых маминых запасах косметики, нашла там розовый блеск для губ. Наверное, это уже было лишним, у нее самой губы были полными и яркими.

Все равно Алинка набрала на кончик указательного пальца самую малость блеска и провела по губам. Она смотрела в зеркало и видела в нем сказочную принцессу. Гибкую и тонкую, с красивой линией плеч, соблазнительными, но по-детски наивными глубокими чашечками ключиц, с густыми светлыми волосами и нежными большими глазами. Мягкие и пышные ресницы были загнуты, на щеках – прелестные, едва заметные, а потому приковывающие внимание и приятно удивляющие ямочки.

Отражение не спускало с нее печальных, пристальных и придирчивых глаз, в которых сквозило выражение грустного упрека.

Алинка встряхнула головой, сбрасывая с себя оцепенение. Без четверти час она вышла из квартиры, поцеловав маму и оставив у ее постели легкий завтрак и стакан с брусничным морсом.

Она спустилась этажом ниже и с содроганием сердца осторожно, как будто боясь спугнуть саму себя, приблизилась к двери семьи Ващук. Ей жутко не хотелось снова увидеть вчерашнюю незнакомку, которая обдала ее антарктическим холодом и дурманящей волной дорогих духов. Что за духи, Алинка не знала, но в том, что они, конечно же, дорогие, сомнений не было. Просто запах у них был такой… Такой… сумасшедший и естественный, какого она еще никогда в своей жизни не ощущала. Наверное, навсегда она запомнит этот запах. Стоя у двери, Алинка потянула носом, вдыхая воздух, и ей показалось, что ее ноздрей снова коснулся этот волнующий дикий аромат.

«Ну как же не спятить от такой женщины?» – с тоской подумала Алинка и в отчаянии нажала кнопку. Приятная трель пичужкой затрепетала в квартире.

«Я обязательно когда-нибудь куплю себе такие духи», – мелькнуло в голове у Алинки, и она снова нажала кнопку звонка. Трель переменила тему, но не стала от этого менее приятной.

За дверью не раздалось ни единого звука. Алинка нажала в третий раз и, не дожидаясь, повернулась и пошла вниз. Наверное, ушли. Конечно, Александр Тимофеевич на работу, а Людмила Ивановна хоть и в отпуске, но у Витьки ведь гостья. По магазинам побежала, не иначе.

Каблучки звонко постукивали по ступенькам. Алинка, думая о том, какие дела ей предстоит сделать сегодня, торопливо сбегала вниз. Зайти в аптеку – раз. Купить яиц – два. С досадой вспомнив сегодняшние события, она поморщилась. Забежать в «Школьник» и взять десяток тетрадок по двадцать четыре листа, нотную папку и…

Безумный запах первым достиг ее органов чувств. Она не просто уловила его обонятельными рецепторами, она услышала его ушами, ощутила пальцами, увидела глазами. Дверь подъезда была закрыта, но Алинка именно так осознала этот запах. Как животное чувствует опасность, даже когда спит. Всем телом, всем своим существом, всей своей тонкой организацией.

Дверь распахнулась, и Алинка чуть не грохнулась в обморок от неожиданности. Перед ней стояла во всем своем блистательном великолепии незнакомка. Она не решалась назвать ее соперницей. Ну какая там соперница? Алинка почувствовала себя жалкой плебейкой. И платье ее показалось ей смешным и нелепым. Как вчера, словно под лупой, голая и неуклюжая дурнушка…

– Ох, какая прелесть! – слащавым голоском произнесла девушка. За ее спиной стоял враз покрасневший и растерявшийся Витька.

Наверное, ему стыдно за меня, подумала Алинка и сама была готова провалиться под землю от смущения и неловкости.

– Проходи, не задерживайся, Инна. – Витька придерживал девушку за талию. Алинка даже не смогла рассмотреть его как следует. В первое же мгновение, ослепленная потрясающей красотой Инны, она растерялась настолько, что даже не посмела поднять опущенных век. У нее перехватило дыхание, и сердце, дернувшись со страшной силой, хлестануло в груди горячим потоком крови. Ладони вспотели, а ноги будто бы приросли к полу.

– Это твоя соседка? – игриво спросила Инна и, гордо подняв голову, прошла мимо. – У тебя прелестные соседки. Представляю, как тебе здесь весело живется. – Бросив последний взгляд на оторопевшую Алину, бесцеремонная нахалка взяла Витьку под руку.

Ничего не слыша, Алинка искусственно засмеялась и выбежала во двор. В каком-то неистовом наваждении она дошла до аптеки, купила лекарство, забежала в магазин за яйцами, по пути, уже перед самым закрытием на обеденный перерыв, нырнула в канцелярский отдел «Школьника» и с папкой под мышкой, с яйцами в металлической раскладной корзинке и лекарствами в пакете буквально полетела домой.

Перед ее глазами стояла Инна. Инна! Инна!!! Как набат, звучало это невыносимое имя. Добежав до подъезда и закрыв за собой дверь, она растерянно сунулась в отворившийся перед нею лифт и нос к носу столкнулась с Александром Тимофеевичем.

– Линушка, что с тобой? – Витькин папа взял ее за плечи и посмотрел в глаза. – С мамой?

Алинка отрицательно помотала головой, схватилась за рукав его рубашки и зажмурилась. Она открыла глаза, резко выдохнула и сказала:

– Все нормально.

– Ты уверена, что нормально? – спросил Александр Тимофеевич. Алинка, оглушенная биением собственного сердца, молчала, но глаза ее смотрели в глаза мужчины спокойно и прямо.

Александр Тимофеевич с улыбкой прикоснулся к ее волосам.

– Я извиняюсь, что не дождался твоего прихода. Зайди к нам за хлебом, ладно? Людмилы Ивановны нет, Виктор тоже ушел на тренировку, но там есть Инна.

Алинка напряглась. Она вся сжалась внутренне, но, собрав всю силу воли, приняла безразличный и непринужденный вид.

– Ты, наверное, в курсе, – Александр Тимофеевич еще раз осторожно прикоснулся к ее волосам. – У нас в гостях… Ну, в общем, ты понимаешь, это моя дочь.

– Дочь? – кровь отхлынула от щек Алинки. Она даже несколько попятилась от такой неожиданной новости.

– А… Жанна? – прошептала Алинка и замерла, совершенно сбитая с толку. Ну ладно, была бы Инна старше и Витьки, и Жанны. Но ведь она, судя по всему, где-то Витькиного возраста. Или даже моложе его. Получается, что…

– Я потом как-нибудь все тебе объясню, – Александр Тимофеевич рассмеялся. Алинка же почувствовала в себе такую теплую волну благодарности, что едва не расцеловала его.

Да наплевать ей, какие такие штормы сотрясали его личную жизнь. Ну – дочь, ну и что?

– Зайди, Инна знает, что один батон для тебя. – Александр Тимофеевич подмигнул ей, похлопал по плечу и, молодецки крякнув, направился к последнему лестничному пролету.

Вечером следующего дня у Алинки умерла мама, и вместе с ней в душе ее, словно в омуте, умерла музыка. Ни единого звука музыкальной гармонии не возникало в алинкином мозгу.

Лица людей, окружающих ее в те три дня, пока мама с тихим благостным светом на челе покоилась в ажурном кружеве тюли, растворялись в дымке кадила.

Только Витькино лицо, возникшее перед ней в первые, самые невыносимые минуты, когда боль утраты хлестанула по ее сознанию и чуть не свела с ума, держало Алинку у той грани, за которой наступает безумие.

– Поплачь, – предложил он тогда. И она, растерянно озираясь по сторонам, и не видя ничего вокруг себя, только лишь отражение своего лица в его зрачках, обрела истинное избавление от душившей ее муки в горьких слезах.

Маму похоронили, по русскому обычаю, спустя три дня после смерти. Бросили последний комок суглинка на черную креповую ленту. Водрузили на могилку тяжелую мраморную плиту с выбитой эпитафией от имени любящих ее родных и близких. Посадили в изголовье персиковое дерево, а вокруг плиты поставили низкую золоченую оградку, и семья Седых покинула этот маленький южный город, вырвавшись из его болезненных объятий и устремившись к самому сердцу рассыпающейся на глазах, дробящейся и агонизирующей от неимоверного напряжения необъятной Родины.

Со стука колес уносящегося вдаль поезда началась новая жизнь Алины Седых.

Часть вторая

1

Осень постепенно входила в свои права. Было тепло и уютно. Подернутые золотой дымкой кроны деревьев медленно горели на нежарком солнце в ожидании первых холодов.

Неожиданно все изменилось. И случилось это как раз в тот день, когда Николай Иванович и Алинка должны были уезжать.

Еще с вечера стояла безоблачная ласковая теплынь. Утро же ворвалось в раскрытую форточку дождем и пронзительным, пахнущим прелью и дымом ветром.

Алинку обдало холодом. Она лежала под тонким одеяльцем, не упакованным в большой тюк, как это они сделали с остальными вещами, и зябко поеживалась. Обводя пустую, уставленную чемоданами и сумками, пакетами, корзинами и разнообразными коробками квартиру бессмысленным взглядом, она пыталась проглотить тягучий горько-соленый ком, застрявший в больном горле. Что-то там будет, думала Алинка, не в состоянии представить себе дальнейшую жизнь без мамы.

Последние дни она была сама не своя. Ей все чудились неторопливые мягкие мамины шаги по квартире. То и дело в маминой комнате тихо звенькал стакан, как тогда, когда Алинка оставляла у кровати легкие завтраки и уходила к себе заниматься учебой или музыкой. Она все время прислушивалась к звукам, доносящимся из-за стены, и от напряжения у нее сильно болела голова. Так сильно, что казалось, вот-вот лопнет, как спелый арбуз, и разлетится на части.

Алинка брала полотенце, смачивала его холодной водой и обвязывала горячий лоб. На некоторое время становилось легче, но тогда полотенце мешало ей слушать.

Она не понимала, зачем ей так необходимо слушать, но чувствовала, что ничего не может поделать с этим непреодолимым желанием.

Как там Антошка называл боязнь замкнутого пространства? Клаустрофобия, кажется. Вот именно, она тоже начинает страдать клаустрофобией. Она тоже смотрит на запертую дверь и молится на нее, как молились язычники на своих идолов. Если бы только можно было вернуть маму. Хоть на денек, хоть на час, хоть на мгновение! Если бы только…

Папа держался молодцом. Он в тот же день, после небогатых поминок, проводив к вечеру немногочисленных друзей, стал основательно и уверенно в своих действиях собирать чемоданы. Сначала Алинка подумала, что отец сошел с ума. Так щепетильно и аккуратно он запаковывал галстуки, майки, носки. Но, посмотрев на его плотно сжатый и твердый рот, на холодный и спокойный лоб, на выверенные и четкие движения, она поняла, что папа совершенно здоров, и более того, прекрасно владея собой, знает, что именно ему надо в данную секунду и в ближайшее время. В отличие от нее, растерянной и пришибленной свалившимся на плечи горем.

Ведь нельзя сказать, что смерть мамы была неожиданной. Так или иначе, этого ожидали все. Ожидали подспудно, убеждая и себя, и ее в том, что все еще может пойти на поправку.

Утро казалось пустым и бессмысленным. Комната – холодной и нежилой, диван – страшным, словно это была не часть мебельного гарнитура, а сама смерть. Алинка заперлась в ванной. Она включила воду, отвинтив до упора оба крана, и дала наконец-то волю слезам.

Папа ходил по квартире, как привидение. Он был черен, но хладнокровен. Даже когда Алинка билась в истерике под шум падающей в пустую ванну воды, Николай Иванович не подошел к дочери, не прикоснулся к ней, не сказал ей ни единого слова утешения. А впрочем, Алинка была ему даже благодарна. Ей просто необходимо было остаться одной.