Текст книги "Путешествие по Советской Армении"
Автор книги: Мариэтта Шагинян
Жанр:
Публицистика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 27 (всего у книги 29 страниц)
Между Алаверди и бывшей станцией Колагеран сейчас проведено прекрасное шоссе. Но до последнего времени тот, кто захотел бы в неурочный час вернуться в сторону Еревана назад, на станцию Туманян, которую я все еще, по старой привычке, называю Колагеран, не нашел бы не только проезжей, но и пешеходной дороги и не смог бы из-за туннелей пройти это расстояние по полотну. Единственный выход – это напроситься на паровоз к машинисту какого-нибудь проходящего товарного состава или – если была дрезина – промчаться на дрезине, глядя в обе стороны разворачивающегося Дорийского ущелья.
Вместо того чтобы двинуться дальше по магистрали через Ноемберян к грузинской границе и выезду по железной дороге из республики Армении в Грузию, сядем опять в машину, задержимся в Лори, подышим воздухом Дорийского каньона.
Станция Колагеран знакома мне по четырем годам жизни на строительстве Дзорагэс, как собственная квартира, – закрыв глаза, я могла бы найти дорогу к мосту, под которым, шумя, бежит река; к спрятанному в кустах домику лесничего, – перед ним переступает с ноги на ногу, отмахиваясь длинным хвостом от мух, привязанный конь под седлом; к платформе с узкой дверью на телеграф… Отсюда непременно надо съездить на станцию Шагали, подняться, перейдя полотно на ту сторону, по горной тропе, в селение Туманян, где бережно хранится домик Ованнеса Туманяна, превращенный в музей. Путника вознаградит за подъем широкий простор нагорья, где еще хранится память о гибели Ануш, помнятся древние игры под праздник вознесения и джангулюмы в день вознесения. Прогулка займет не больше суток, в селении можно посмотреть красивое производство динаса на новом заводе, послушать в новой школе учащихся, наизусть знающих стихи Туманяна.
А вернувшись к концу дня, сядьте в машину, чтобы тронуться по Степанаванскому шоссе в последний, прощальный путь по древней земле Армении. Еще предстоит повидать немало. Ярко горят внизу, под шоссе, огни Дзорагетской ГЭС; два-три каменных дома возле нее окружены выхоленным садом; по косогору бегут, извиваясь, дорожки. Машина все поднимается в прохладу и свежесть нового перевала, к незабываемым по красоте сосновым рощам Гюлагарака, к большому нарядному Степанавану, названному так в честь Степана Шаумяна[171]171
Степан Георгиевич Шаумян (1878–1918) – один из руководящих членов партии большевиков, родился в Тбилиси. Будучи студентом рижского политехнического института, вступает в РСДРП и в 1902 году высылается за участие в студенческом движении. После II съезда РСДРП примыкает к большевикам. В 1903 году в Женеве встречается с Лениным. В 1904 году в Тбилиси работает в большевистской организации; в 1906–1907 годах участник Стокгольмского и Лондонского съездов партии от ереванской и борчалинской организаций, С 1907 года ведет партийную работу в Баку. 1 мая 1909 года арестован, но через некоторое время освобождается и продолжает вести партийную работу. В 1911 году был арестован вторично и выслан на пять лет в Астрахань. В 1916 году – снова ссылка, в Саратов. После Великой Октябрьской социалистической революции – чрезвычайный комиссар Кавказа. В 1918 году – председатель Бакинского Совета Народных Комиссаров. После захвата Баку англичанами предательски арестован «Центрокаспием» и вместе с 25 товарищами подло убит 20 сентября 1918 года в 207 километрах от Красноводска. Шаумян оставил ценное литературное наследство. Многие критические высказывания его об армянских писателях имеют большое значение для развития советской армянской литературы. Образ Степана Шаумяна, одного из честнейших и мужественных сынов партии, неоднократно воспроизводился в искусстве. Похоронен Степан Шаумян в Баку, на площади Свободы.
[Закрыть]. Красивый родник бьет на площади, вымощена улица, в тени зеленого сада прячется домик-музей Шаумяна.
Большой сыроваренный и молочный комбинат в Степанаване, гордость района, дает Армении и всему Союзу знаменитое лорийское масло и «швейцарский» армянский сыр. Бывшая старая крепость Гергеры, когда-то описанная Пушкиным во всей ее дикой живописности, стала красивым советским городом с самым здоровым в Армении климатом.
Отсюда – последние километры зеленой лорийской степи, с ее медоносными лугами, знаменитыми пчельниками, лучшими в республике стадами – вот они сходят, красные от заходящего солнца, тучные, отъевшиеся, с необычайно крепкими, приспособленными для гор копытцами, в своей торжественной медлительности, с лорийских нагорий в долину.
Дальше – бывшая Воронцовка, теперь Калинино. Еще дальше – граница Грузинской ССР.
Но помедлим немного у огней Дзорагэс…
Образ природы, – как и настоящее большое искусство в книгах и на экране, – всегда умеет передать глубину времени, чувство пройденной, прошедшей жизни. Мы живем, не ощущая ухода жизни. Мы не носим в сознании всей длины прожитых дней, как ту катушку фильма, хранящую протяжение кадров, которая, чтобы начать воплощать образы, должна разматываться. Но вот, проездив с читателем по всей маленькой стране Армении, с бесконечным разнообразием и богатством ее древнего и нового облика, я снова оказалась там, где прожила четыре года, работая над романом «Гидроцентраль», – на втором участке строительства районной Дзорагетской гидростанции, в шести километрах от станции Колагеран, по Степанаванскому шоссе (названному мною в романе Чигдымским), над речкою Дзорагет (названной мною в романе Мизинкой). И словно размоталась большая катушка фильма до последнего кадра, – от этого знакомого облика земли вдруг острое, как от большого искусства, ощущение расстояния прожитого времени, чувство прошедшей жизни:
Самые счастливые периоды моей прожитой жизни – жаркое лето в Ахпате в 1917 году, четыре бурных года в Колагеране (1927–1930) – связаны с землею Лори, с рассказами о Мокрых горах, где создается погода для Армении, с градинами, побивающими посевы, с бурей, идущей от горы Лалвар, с лорийским крестьянством – молчаливым, умным, берущим легко, в сандалиях из буйволиной кожи, самые трудные тропы, по которым, кажется, и коза не пройдет.
Лори – зеленое море ущелий, стоящих вертикально, с обрубленными, плоскими, как столы, вершинами, где почти недоступно одна от другой, как птичьи гнезда, разбросаны крестьянские деревушки. В великой бедности и непрерывной борьбе за ячменную лепешку жили там столетиями крестьяне, едва общаясь друг с другом, почти не выходя за пределы кучки своих маленьких домиков, и десятками лет терпеливая лорийская женщина несла на плечах кувшин с водой, набираемой из родничка за несколько километров от ее земляного жилья…
И мне захотелось окончить книгу одним, дорогим мне, образом, развитие которого шло в обратном порядке, – не от молодости к постарению, а от старости к помолодению.
Когда в 1927 году пришли в эти горы первые городские люди с теодолитами и стали вымеривать и провешивать, намечая трассу будущего канала, а со станции Колагеран пошли грузы строительных материалов и возле круглоголовой базальтовой скалы (позднее названной Кошкой), стоящей над речкою Дзорагет, по зеленому склону раскинулся деревянный городок второго строительного участка, – нерешительно потянулись лорийские крестьяне вниз, в рабочие бараки. Они шли с мешком картофеля, с густым буйволиным молоком в бутылке из-под боржома, чтобы продать скудные дары своей убогой земли городским людям. Приглядевшись, кое-кто из них остался на стройке – работать.
В деревянном бараке, где я жила первую зиму, сторожем был один из таких крестьян, беднейший из бедняков, Шакар. На строительстве его звали «дедкой». Он шел горбясь, говорил шепотком, с трудом сводя бескровные губы над цынготными деснами. Из-под мохнатых бровей глядели добрые крестьянские глаза; цвета его волос разглядеть было нельзя, – мохнатая баранья папаха и днем и ночью сползала у него на самые брови; щеки Шакара были покрыты серой, неровной щетинкой. Носил он и летом и зимой какой-то вывороченный тулуп, из которого лезли во все его дыры клочья свалявшейся шерстяной ваты.
Невнятно бормоча что-то себе под нос, ходил Шакар из барака в барак, таская на плечах дрова, стругая щепочки для растопки; орудовал самодельной метлой, начисто подметая коридоры; ставил нам чайник с кипятком под матрац на деревянную койку, чтобы подольше сохранилось тепло; изредка скупо сообщал свои деревенские новости: отелилась корова, заклевали петуха в драке.
Первые месяцы на стройке были трудные. Мы спали в шубах, – сквозь щели барака зимней ночью, прижмурясь, можно было увидеть серебристые усики звезд. Волки подходили вплотную к баракам и выли от голода. Собаки хрипели им в ответ, забиваясь под половицы. Потом медленно, день за днем, стала налаживаться жизнь, проступили великие очертания нового нашего быта, заработал местком, пошли дела в клубе, всколыхнулась молодежь. И старый Шакар стал захаживать к комсомольцам; стоя в дверях, прислушивался к чтению газеты, вставлял слово, два.
На спектаклях, на митингах в душной маленькой комнате клуба, куда люди набивались заблаговременно и терпеливо сидели, ожидая начала, Шакар сперва лепился к стенке, не снимая своей папахи, потом начал присаживаться. Потом вдруг услышали мы его рассудительный шепоток с места, перешедший в откашливание, в неожиданно приподнятый голос: Шакар начал выступать с трибуны по местным вопросам.
И как-то, окликнув его по привычке: «Дедка, воды в ведре ни капли!», – я подняла глаза на нашего, виданного и перевиданного, знакомого до каждой щетинки в бороде, старика и – ахнула: не стало бороды у Шакара. Он побрился у тех самых цирюльников, что открыли свое заведение под деревянным навесом в городке. Он снял папаху, на голове у него была кепка. Снял и тулуп: строительство выдало ему «прозодежду», защитного цвета брезентовый френч. Давно уже начал Шакар, долгие годы питавшийся сухим чуреком и мацуном, захаживать в столовую и осторожно, обжигая губы с непривычки, пробовать горячего борща. И Шакар вошел в тело, окреп. Шакар отдал визит в рабочую баньку, прежде чем сесть на чурбачок перед лихим городским цирюльником. Помину не осталось от цынги, губы у старика плотно сошлись над деснами.
Старик… Но полно!
«Сколько же тебе лет, Шакар?» – спросила я, не веря своим глазам.
И оказалось, что нашему «дедке», нашему «старику» Шакару, которому мы голосами внучек и внуков жаловались, бывало, на всякие свои досады и горести, всего-навсего тридцать два года! Советская жизнь на стройке вернула этому забитому лорийскому бедняку его настоящий возраст. Он вошел в свои утраченные годы вместе с новым, советским бытом: собраниями в клубе, где и его голос вдруг приобрел значение, книжечкой члена профсоюза, неведомым раньше интересом к газете, к новостям за пределами знакомого десятка километров; новым, рабочим сознанием, заставившим его во все по-хозяйски вмешиваться; наконец горячею пищей в столовой, городской рабочей одеждой.
Не жалко прожить жизнь и приблизиться к ее последней грани, если и ты, наравне с другими, поработал вот так, изо дня в день, чтоб возвратить тысячам, десяткам и сотням тысяч людей родного тебе народа их естественный возраст, – их молодость, отнимавшуюся от них сотнями лет нужды и темноты и засиявшую для них в нашем молодом и прекрасном мире!
1949–1951
ПРИЛОЖЕНИЯ
Краткий очерк древней и средневековой истории Армении, отраженной в памятниках литературы
Легендарная история праотцев армянского народа – глубина двух тысячелетий – опирается на главный свой источник – летопись Моисея Хоренского, чудесный язык которого и правдивая манера изложения с постоянным прибеганием к народному эпосу делают его одним из интереснейших древних писателей не только для маленькой Армении. В полусказах, полулегендах он дал наметки родового быта «праотца Гайка», описал войны с Вавилоном и Ассирией и драматический эпизод любви ассирийской царицы Шамирам (Семирамиды) к армянскому царю Ара Прекрасному, ответившему ей отказом на предложение «взять ее в супружество». Этому эпизоду суждено было перейти в миф и своеобразнейшим образом преломиться у Платона в X книге «Политейи». Но сперва послушаем Моисея Хоренского:
«Шамирам в сильном гневе, в сопровождении многочисленного войска, спешит проникнуть в землю Армянскую и напасть на Ара. Но по всему было видно, что она шла не с тем, чтобы умертвить его или преследовать, но чтобы, покорив его и взяв в плен, заставить его исполнить волю ее и желание. В страстном своем желании она, – как поется о ней в Песне… – является на поле Ара, названное по имени последнего Айраратом».
Ара не захотел ей сдаться и был убит. Именно тогда Шамирам приказала своим богам с собачьими головами, «аралэзам», лизать его раны, чтоб оживить Ара. Когда ей это не удалось, Шамирам обрядила одного из своих любимцев в одежды Ара и распространила слух, что боги вернули его к жизни. «Пустивши в ход эту молву по земле Армянской и убедив всех», Шамирам «положила конец войне»[173]173
Моисей Хоренский, История Армении, стр. 27.
[Закрыть]. Мы видим у историка, при всей величавой наивности рассказа, реальный эпизод столкновения Армении с Ассирией и нежелание Армении подчиниться чужому владычеству. Можно сказать, что в древнейшей истории Армении эта борьба армян против ассирийского владычества представляет собою одну из интереснейших страниц. Историкам следовало бы показать, как реальное столкновение двух народов, патриотическая борьба маленькой Армении с гораздо более сильной Ассирией и нежелание ее подчиниться чужому владычеству отразились в легендах, сказках, народных мифах. Так именно поступают сейчас советские историки и поэты. В прошлом, однако же, получилось обратное: реальный эпизод стал легендой и даже превратился у идеалиста Платона в антиисторический миф.
Пущенная в ход молва о воскрешении Ара из мертвых осталась жить, перешла в другие страны, в другие века. Армянин Ара стал странным мифическим человеком (якобы заглянувшим «по ту сторону бытия»). Что он увидел там, когда был мертв? Рассказал ли об этом живым, когда вернулся из небытия? Да, рассказал, и рассказ его послужил прообразом странных видений «Ада», созданных Данте. В «Политейе» Платон пишет: Жил Ира, сын Армении… Он был убит на войне[174]174
Платон, Политика или государство, СПБ. 1863, книга 10, § 614–621.
[Закрыть]. Ожив на костре, когда его погребали, Ира подробно описал «что там видел». Платон заставляет его нарисовать стройную концепцию звездной системы, образы трех парок, картину ада и рая, странствование душ и сознательный выбор ими будущих своих судеб при новом воплощении. Так древний армянский миф превратился в отвлеченный художественно-дидактический образ у эллина Платона, а от него перешел к великому итальянскому поэту. Но превращения мифа не прекратились на этом. Академик Капанцян в своем труде «Мифотворческий образ армянского „Ара“», еще не вышедшем из печати, собрал большой лингвистический материал, позволивший ему провести параллель между древнеязыческим славянским богом весны, Ярило, – богом вечно воскресающего земного плодородия – и мифом о воскресшем Ара.
В краткий промежуток древней истории Армении, когда Армения была совершенно самостоятельна и управлялась своими царями, Арташесидами, интересны четыре царствования. При Арташесе I было проведено землеустройство. Моисей Хоренский рассказывает, что:
«…Арташес приказал определить границы деревень и полей, так как он увеличил народонаселение армянской земли введением в нее многих чужеземцев, водворяя их в городах, долинах и равнинах. Пограничные знаки утвердил он такие: приказал обтесать четырехгранные камни, выдолбить в середине их круглое углубление, зарыть их в землю и поставить на них четырехугольные башенки, слегка возвышающиеся над землею».
Он же позаботился о культуре в стране, потому что его предшественники:
«…не имели понятия о главных науках и искусствах… О сменах недель, месяцев и годов… не было им знакомо, хотя у других народов это было введено. Суда не ходили по озерам и рекам нашей страны, не было снастей для рыболовства, земля возделывалась не везде, а в редких местах. По примеру (жителей) северных стран и у нас питались сырым мясом и тому подобным. И все это приводится в строй в дни Арташеса».
Облик Арташеса остался в памяти народа сильно идеализированным. Это о нем складывали народные певцы – гусаны и висаны – эпические песни, и про него сложилась легенда, будто при нем не осталось невозделанной земли ни на полях, ни на горах. Во всяком случае, он был преобразователем своей страны, первый перенес центр армянской жизни в Араратскую долину, построив на ней и сделав столицей город Арташату (источники рассказывают, что Ганнибал, карфагенский царь, бежавший в Армению после падения Карфагена, помог своими советами Арташесу в построении Арташаты и выборе для нее места); наконец, именно при Арташесе, к началу II века нашей эры, по свидетельству Страбона, «разноплеменное население Армении стало говорить на одном, всем понятном, языке (армянском»). Сын его Артавазд I был прямой противоположностью своему отцу. Армянские предания почти до наших дней донесли народную ненависть к нему. В Аштараке, как и во многих других армянских местностях, сохранился обычай, по которому в пятницу на страстной неделе раздается стук, – это будто бы снова заковывают цепи, держащие под землею Артавазда. Эти цепи в течение года разгрызаются преданными царю псами, но народ ежегодно их снова скрепляет.
От той поры остались два обломка надписей арамейскими письменами в Нор-Баязете.
Вторым интересным царствованием эпохи Арташесидов было царствование Тиграна II, прозванного Великим. Оно было во всех отношениях противоположно предыдущему. При всей скудости исторических свидетельств мы все же ясно представляем себе по этим свидетельствам деятельность Арташеса, как направленную на внутреннее положение страны. Он благоустраивал основу народной культуры – земледелие, сколачивая культурное единство народа на базе родного языка, армянского, доступного всему «разноплеменному населению Армении». И от этой большой, плодотворной деятельности даже до нашего времени – через бездну двух тысячелетий! – дошли вещественные памятники – пограничные знаки землеустройства.
Совсем иную память оставил по себе Тигран II. Вместо вопросов внутреннего устройства он занялся внешними завоеваниями; вместо единства и мира принес Армении лихорадку непрерывных войн и разногласий; вместо упрочения роли родного языка и на базе его национальной культуры, он резко повернул на Запад, ввел чуждый народу греческий язык как официальный язык господствующего класса. Тигран II связал свою судьбу с одним из ярчайших людей древнего Востока, понтийским царем Митридатом, женившись на его дочери и разделив с ним его вражду к Риму. В то время Рим был могущественной державой и вступить с ним в борьбу было делом большой смелости и большого риска. Тигран отважился на эту борьбу. Первые десятилетия он имел огромный успех: одну за другой завоевывал территории, расширив к 80 и 70 годам (до нашей эры) границы Армении от Каспия до Палестины. Но, воюя с Римом, Тигран II в то же время всячески перенимал и насильственно насаждал в Армении греко-римскую культуру: вводил греческое просвещение, ставил в языческие армянские капища статуи греческих богов, построил и роскошно изукрасил новую столицу – Тигранокерт, заселил армянские города греческими ремесленниками и купцами. Эта армянская экспансия, однако же, не была прочной. В 63 году (до нашей эры) римский полководец Помпей разгромил Тиграна II и подчинил его Риму. В 56 году (до нашей эры) Тигран II умер.
После его смерти пропасть между народом и верхними слоями общества в Армении еще более углубилась. Как ни тяжело жилось народу, обремененному всякими налогами и поборами, разоряемому непрерывными войнами, все же он оставался верен своему укладу. Крестьянство говорило по-армянски, создавало и хранило свои песни, свой эпос, свои танцы, где носителем движения была рука. В деревнях имелись свои зачатки народного театра: представления под звуки народного гусанского инструмента – бамбирна.
Прекрасна первая запись древнего армянского эпического сказания, которой мы обязаны Моисею Хоренскому:
В муках рождения находились Небо и Земля;
В муках рождения лежало и пурпуровое Море;
Море разрешилось красненьким Тростником;
Из горлышка Тростника выходил дым;
Из горлышка Тростника выходило пламя;
Из пламени выходил юноша —
У него были огонь – волосы,
У него была борода – пОлымя
И глаза (словно два) солнышка[175]175
Моисей Хоренский, История Армении, стр. 45–46. Нам кажется, этот отрывок – часть древнейшей космогонии. Тростник как символ дыхания, возникновения жизни, голоса – один из незапамятных и наиболее живучих символов искусства. Он дожил до наших дней. Искусство XVIII века соединяет тростник-свирель с голосом поэта, делает его как бы «проводником глагола» в бесчисленных стихотворениях, на полотнах, гобеленах, панно, табакерках, фарфоре. Тютчев сказал о человеке:
И ропщет мыслящий тростник. А до него Пушкин в замечательном стихотворении «Муза»:
Тростник был оживлен божественным дыханьем…
[Закрыть]
Приведя эту песнь о рождении Ваагна, носившую уже и в его времена печать седой древности, и критически сопоставив ее с мифом о Геркулесе, Моисей Хоренский пишет:
«Мы собственными ушами слышали, как пели эту (песнь), сопровождая ее бамбирном».
А пока народ жил своей жизнью, в городах, при дворе преемника Тиграна II, Артавазда II, уже ничего не осталось армянского, там обязательной была греческая образованность, говорили на греческом языке. Там мы застаем настоящий греческий театр с профессиональными актерами.
Любопытна, личность Артавазда II. Моисей Хоренский дает ему убийственную, хотя и противоречивую, характеристику:
«…Артавазд не совершил никакого подвига мужества или храбрости. Он весь был предан яствам и питию; бродил, блуждал по болотам, по чаще тростников, по крутизнам, охотясь на онагров и кабанов; не заботился ни о мудрости, ни о храбрости, ни о доброй памяти: служитель и раб своего чрева, он утучнял только его. Обвиняемый своим войском в празднолюбии и чрезмерной прожорливости, и в особенности за то еще, что Антоний отнял у него Месопотамию, он запылал гневом, приказал собрать много десятков тысяч войска… спустился в Месопотамию и прогнал оттуда римские войска».
Римский историк Тацит, и особенно Плутарх, представляют Артавазда несколько иным. У Плутарха в биографии Марка Красса он тоже и весельчак и кутила, но в то же время разумный полководец, давший римлянину Крассу очень дельный совет, как идти против парфян. Но Красс пренебрег его советом, не помог Артавазду, когда парфянский царь Ород (или Гирод) пошел против армян. И вот положение изменилось: Красс побежден и убит парфянами, а тем временем Артавазд и Ород уже заключили мир. Вот что рассказывает Плутарх:
«Гирод уже помирился с Артаваздом армянским и согласился на брак его сестры и своего сына Пакора. Они задавали друг другу пиры с попойками; часто бывали у них и греческие представления. Ибо Гирод был не чужд греческому языку и литературе. Артавазд же сочинял даже трагедии и писал речи и исторические сочинения, из которых некоторые еще сохранились. Когда ко двору была привезена голова Красса, со столов было уже убрано, и трагический актер Язон декламировал из „Вакханок“ Еврипида стихи, в которых говорится об Агаве. В то время как ему аплодировали, в зал вошел Силлак, пал ниц перед царем и затем бросил на середину зала голову Красса. Парфяне рукоплескали с радостными криками, и слуги, по приказанию царя, пригласили Силлака возлечь. Язон же передал одному из актеров одежду Пенфея, схватил голову Красса и, впав в состояние вакхического экстаза, начал восторженно декламировать следующие стихи:
Мы несем с горы в свой дом рога убитого недавно
оленя,
Добычу счастливой охоты…
Всем присутствующим это доставило наслаждение».
Тут мы видим Артавазда не только знающим греческий язык (подобно Гироду), но и пишущим на нем трагедии, речи и исторические сочинения, уцелевшие до времен Плутарха, но, к сожалению, до нас уже не дошедшие.
Образ Артавазда II оживает в конце его царствования. Конец этот таков: вслед за Крассом на Парфию напал Марк-Антоний и, считая Артавазда виновным в своих военных неудачах, в 34 году до нашей эры вступил в Армению, хитростью и коварством захватил Артавазда в плен, увез его в Египет и там держал в заключении, объявив, что «дарит» его Клеопатре и что если тот «преклонится перед египетской царицей», то получит свободу. Артавазд, этот «легкомысленный весельчак», поэт и кутила, сколько ни старались его палачи, не захотел преклонить головы перед Клеопатрой. Историк Дион Кассий замечает по этому поводу, что «армяне выказали величие духа, заслужив тем славное имя». В 31 году до нашей эры Артавазд был казнен, и Тацит, уж никак не обнаруживающий особого пристрастия к армянам, поступок Антония с Артаваздом заклеймил словами «преступление Антония» («scoelus Antoni»)[176]176
Цитирую по книге Валерия Брюсова «Летопись исторических судеб армянского народа», стр. 28. Плутарх также цитируется по этой книге.
[Закрыть].
И, наконец, последняя страничка Арташесидской династии: в годы, когда мощь Рима уже ослабела, на переломе между двумя историческими эрами, между античным и феодальным обществом, в Армении царствовала женщина, Эрато, сестра Тиграна IV, единственная (если не считать Изабеллы Киликийской, царствовавшей некоторое время в Киликии) армянка на троне. По сохранившимся свидетельствам, она вела смелую и очень энергичную политику. Таковы наиболее интересные фигуры из древней армянской истории.
Основы феодального строя были заложены в Армении еще при Арташесидах, то есть до нашей эры. Уже тогда видим мы нахараров – князей, владельцев вотчинных земель; видим полукрепостное крестьянство, связанное с нахарарами сложными земельными отношениями; видим наряду с ним военных рабов, занятых на тяжелых работах. Языческие храмы имели, как позднее христианская церковь, свои большие земельные участки, свое хозяйство, и при помощи «прорицаний» жрецы вмешивались в дела государства. Когда в 63 году нашей эры на смену армянской династии Арташесидов пришла парфянская династия Аршакидов, феодальный строй в Армении окончательно оформился. Царь Трдат II Аршакид, став христианином, в 303 году нашей эры объявил христианство государственной религией Армении. Полетели в огонь языческие культурные ценности, произведения искусства, древнейшие рукописи; запрещены были веселые представления, гонению подверглись актеры и скоморохи; но в то же время христианская церковь завладела материальными богатствами и землей языческих храмов и так же, как жрецы, стала вмешиваться в государственные дела. Любопытная личность того времени – царь Пап; он боролся с нахарарами за укрепление единовластия; боролся с церковью из-за ее вмешательства в светские дела; предание говорит, что он даже умертвил тогдашнего главу церкви, католикоса Нерсеса. Укрощать непокорных нахараров помогал ему полководец Мушег Мамиконян. Римский историк Аммиан Марцеллин оставил нам биографию Папа, а современный советский прозаик Степан Зорян написал о нем большой исторический роман [177]177
Степан Зорян – автор популярного романа «Белый город», детской повести «Сарашенские ребята», большой автобиографической книги «История одной жизни» и ряда других повестей и новелл, один из лучших советских армянских прозаиков. Роман его «Пап», переведенный на русский язык, вышел в Москве в издательстве «Советский писатель» в 1946 году и подвергся серьезной критике.
[Закрыть].
В общем, говоря словами академика Манандяна:
«Как в эту, так и в последующие эпохи средневековья, внутренняя жизнь в Армении развивалась в формах феодального строя, который многими своими характерными чертами напоминает феодализм Западной Европы. И здесь, как и в Западной Европе, феодальное общество представляло собой многоэтажное здание сословного характера, причем господствующим классом являлась и здесьвоенно-землевладельческая знать, эксплуатировавшая сидящих на ее землях и подвластных ей крестьян»[178]178
Акад. Я. А. Манандян, Краткий обзор истории древней Армении, изд. Академии наук СССР, 1943, стр. 18.
[Закрыть].
При Аршакидах, почти тотчас после принятия христианства, произошло другое важное событие в жизни армянского народа: гениальный крестьянский сын, ученый монах Месроп Маштоц, изобрел армянский алфавит в 394–395 годах, как это доказал академик Манандян; этот алфавит заменил арамейские и греческие письмена и положил начало собственно армянской, письменности. Могила Месропа в селе Ошакане сохранилась до наших дней и окружена уважением и любовью народа[179]179
Изобретение армянского алфавита имеет свою историю. До Месропа Маштоца сирийский епископ Даниил пытался подобрать и создать армянский национальный алфавит, но его знаки не отражали звуковых особенностей армянского языка. Месроп Маштоц долго работал, прежде чем предложить свои 36 букв в 394 году. Он их расположил в порядке, принятом в греческом алфавите, и, вопреки восточным письменным традициям, принял систему письма слева направо. Смотри «Историю армянского народа», часть I. С древнейших времен до конца XVIII века, Ереван, 1944, стр. 111.
[Закрыть]. Еще и до изобретения своего алфавита у армян была большая литература, главным образом историческая.
Первый историк, чьи сочинения дошли до нас, был Агафангел, писец царя Трдата III, описавший на греческом языке историю крещения армян и составивший жизнеописание проповедника христианства в Армении Григория Пахлавуни, прозванного Просветителем. В том же веке и тоже по-гречески описал Фауст Византийский (по-армянски Павстос Бюзандаци) историю преемников Трдата III до раздела Армении. На сирийском языке сохранилась, тоже от IV века, история Тарона (одной из частей Армении), написанная Зенобием Главком. В те времена много молодых армян отправлялось, чтобы получить высшее образование, не только в Византию и Александрию, но и в Афины, где один из таких ученых армян, слушатель софиста Юлиана, Паруйр (в римских источниках Proeresius), был даже почтен особой статуей в свою честь за исключительный талант красноречия [180]180
В. Брюсов, Летопись исторических судеб армянского народа, стр. 50–51:
«Евнапий, греческий писатель начала V века, упоминает об ученом-армянине, которого называют Проэрсий и который в Афинах изучал философию у софиста Юлиана. Есть свидетельства, что и другие армяне учились в Афинах, слушали философов и риторов и, надо думать, пробовали свои силы как писатели».
[Закрыть].
С изобретением месроповского алфавита в Армении, появляется литература уже на своем, армянском языке, достигающая особого блеска в V веке в лице Моисея Хоренского (по-армянски Мовсеса Хоренаци), отца армянской истории. В свое время и он для довершения образования был отправлен в Южную Европу и Египет. В армянских летописях мы находим различные периоды истории, описания отдельных армянских княжеских родов, борьбы с ересями, борьбы за независимость, против персидского владычества, нашествия арабов, истории Агвани, Багратидов, всеобщей истории. Выдвигается и ряд своих крупных ученых: среди математиков знаменитый Анания Ширакаци (VII век); философы Давид Непобедимый (VI век) и Григорий Магистр (XI век); врач Мхитар Герани (XII век); юристы, составившие два судебника: Мхитар-Гош (XII век) и киликиец Смбат Коннетабль (XIII век).
Уже в V веке был осуществлен замечательный по своей точности перевод на армянский язык библии, считающийся лучшим из существующих переводов, а в последующие века переведен на армянский язык целый ряд произведений античной литературы; причем некоторые из них, например «Хроника» Евсевия Кесарийского, «Апология» Аристида Афинского и др., сохранились только в армянском переводе.
Академик Манандян указывает, что:
«…обширная историческая литература армян, самая богатая среди литератур Востока, служит ценным источником для изучения истории не только Армении, но также Персии, Византии, Грузии, Азербайджана и почти всех народов Ближнего Востока»[181]181
Я. А. Манандян, Краткий обзор истории древней Армении, изд. Академии наук СССР, 1943, стр. 24.
[Закрыть].
Армянские источники были не раз использованы мировою наукой. Есть специальные исследования об их ценности и значении. Знали их и русские историки. Так, Н. М. Карамзин в первом томе своей истории, упоминая о хазарах, пишет:
Европейские ученые, говоря об армянах-летописцах, почти всегда подчеркивают их правдивость, основательность, суровый дидактизм, но в то же время, за исключением Моисея Хоренского, и некоторую их сухость. И все же, пожалуй, лучшую характеристику им, – опять же за исключением Моисея Хоренского, – дал поэт Аветик Исаакян в 1939 году в стихотворении «Наши историки и наши гусаны».
I
В уединенье темных келий, в глухих стенах
монастырей,
Историки, от скорби горбясь, перед лампадою своей,
Без сна, ночами, запивая заплесневелый хлеб водой,
Записывали ход событий на свиток желтый и сухой:
Нашествие орды кровавой, несчастья гибельной войны,
Врагов жестокую расправу, крушение родной страны.
Оплакивали Айастана жестокосердную судьбу
И уповали неустанно, что бог услышит их мольбу.
II
А в сельских хижинах убогих, у очага, перед огнем,
Гусаны наши пели песни и запивали их вином,
И в песнях славили победы, и пели гимн богатырям,
Врагам предсказывая беды, и поражение, и срам.
В сказаньях их в борьбе кровавой вступал в бессмертие народ.
Они нам завещали славу передавать из рода в род,
Они для счастья нашей жизни сумели вольный дух
сберечь
И наготове за отчизну держали молниеносный меч[183]183
«Антология армянской поэзии», стр. 512–513.
[Закрыть].
(Перевод М. Зенкевича)
Ко времени полного утверждения христианства в Армении Римская империя, при императоре Константине, разделилась на две части: восточную, с городом Византией на Босфоре, позднее названном, по имени императора, Константинополем[184]184
Город Византия на Босфоре был переименован в Константинополь в 330 году, а имя Византия стало в 395 году названием самостоятельного государства – восточной части Римской империи, отделившейся от Рима.
[Закрыть], и западную, собственно римскую. В 395 году восточная часть стала самостоятельной империей, под общим именем Византии, а Рим начал все больше и больше утрачивать свое влияние на Востоке. Почти одновременно с разделом Рима была опять поделена, по зонам влияний, и Армения, – западная ее часть отошла к Византии, а восточная, с исконным центром армянского народа, Араратской долиной, присоединена к Персии.
