Текст книги "Лесная фея (СИ)"

Автор книги: Мариэлла Вайз

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)

Глава 44

Этон.

Даа, слова несчастного отца о том, что де Брилье он в случае чего пришил бы, потрясли даже меня. Дело в том, что почтение к высшей знати, тем более к сильнейшим родам, у нашего народа, вообще-то, что называется, в крови. Но только не у этого почтенного господина, только не у этого.

Похоже, говнюк де Брилье был обречён и без нас. Ну что ж, рад, очень рад познакомиться с моим будущим тестем. Кстати.

– Скажите, отец, а пара Ириса, та, которая у Вас.. Эм, с течением времени мы все не становимся моложе, гм...

– Понимаю тебя, сынок. И сразу отвечу, как есть. Да, с годами переносить этот откат всё тяжелее.

Как ты правильно заметил, ни моложе, ни здоровее никто из нас не становится, кем бы он ни был.

Хотя моя доченька в этом плане молодец, с годами она научилась избегать ситуаций, оборачивающихся для меня откатом.

Но да, не исключаю любых поворотов судьбы, данной нам Триединой. И да, сынок, каким бы ни был откат, я готов его принять что от Мицариэллы, что от Лайлинны. Но если с замужеством Лайлинны я со спокойной душой передам этот амулет её супругу, который обязан беречь и защищать мою дочь, в чём и поклянётся в храме Трёх Святых, то в случае с Мицариэллой это, действительно, моя каждодневная боль.

Я, который провёл в своей жизни множество выгодных сделок, сынок, я не знаю, как защитить свою младшую дочь. Пока не знаю. Возможно, устрою её жрицей в храм Трёх Святых, когда настанет моя пора. Тогда и передам свой амулет настоятелю храма, который будет отвечать за мою девочку.

– Но жрицей храма Трёх Святых может быть лишь девушка из сильнейшего рода...

– Знаю, сынок, знаю. Но всегда бывают исключительные ситуации. Либо их можно создать...

Нет, серьёзно, мой будущий тесть нравится мне всё больше и больше…

Глава 45

Мицариэлла.

Я готова. Я буду бить без промаха. Вся моя сила сосредоточена в кончиках пальцев, тысячи огненных змеек готовы молниеносными стрелами поразить врага, посмевшего покуситься на честь моего вассала. Я медленно поднимаю руки. Одно движение врага и второго ему не сделать.

Камешек кулона весело пульсирует на моей груди, я чувствую, что он переполнен энергией и готов вступить в бой вместе со мной. И ещё во мне растёт непоколебимая уверенность в том, что какими-то неведомыми путями эта крохотная драгоценность защитит меня от чего угодно, хотя умом я прекрасно понимаю, что сие невозможно. Например, если за спиной неподвижно стоящего напротив меня чудовища появятся его соплеменники. Но пока чудовище всего одно, и, значит, у меня есть все шансы.

Время идёт, чудовище по-прежнему стоит, не шелохнувшись, словно оно всего лишь статуя у нас в саду. Жизнь бушует лишь в его глазах, прикованных в Алисии. А я не могу нападать на того, кто пусть формально, но не угрожает ни словом, ни делом, лишь взглядом.

На того, кто, похоже, даже не замечает ни меня, ни кого-либо из нас. Только Алисию, только её.

Но что это? Неведомо откуда появившийся потерявшийся шоршик маленьким толстеньким комком молниеносно взлетает на могучее плечо чудовища и приветственно лижет его в нос!

– Привет, мальш, – говорит чудовище неожиданно приятным глубоким голосом, – рад бы тебя обнять, но твоя хозяйка при малейшем моём движении размажет меня тонким слоем по этим прекрасным берегам вечной реки Аоры, – и чудовище подмигивает мне, обратив на меня свой взор!

Мои руки бессильно падают, что даёт сигнал теперь уже этой бедняжке Алисии, оглушительно взвизгнув, о, опять сей визг, молнией метнуться к чудовищу и бесстыдно повиснуть у него на шее!

При нас! На наших глазах! Нет, эта бедняжка точно повредилась умом...

– Алисия, – строго, стараясь сохранять спокойствие, – молвлю я, – будь так добра, вспомни, на тебя направлены взоры невинных дев. И Вы, достопочтенный гм... господин...

Слава Триединой, хотя бы чудовище, похоже, находится в здравом уме и твёрдой памяти, поскольку он с сожалением отрывает свои огромные ручищи от талии Алисии, предварительно бережно и крайне медленно поставив её на землю, как куклу, после чего отступает от неё на шаг, почтительно склонив голову в строгом соответствии с правилами приличия нашего королевства.

Алисия как загипнотизированная подаётся к нему вновь, смеясь и плача одновременно.

О, какой позор! Наше счастье, что этого не видят родители помешавшейся бедняжки, коя, презрев все приличия, ведёт себя, словно она простолюдинка распутного поведения, а не представительница высшей знати нашего королевства. Её оправдывает лишь то, что бедняжка явно не ведает, что творит.

Но, слава Триединой, на мой гневный взгляд адекватно реагирует чудовище. Оно шепчет что-то Алисии. Я улавливаю лишь интонацию бесконечной нежности, льющейся из его уст.

Слава Триединой, Алисия наконец отступает от него на шаг. Я не вижу выражения её лица, поскольку она неотрывно смотрит на чудовище. Но Алисия спокойна, молчит, не визжит больше, слава Триединой, и я даже испытываю некую благодарность к этому...

0, крылья исчезли, а глаза чудовища, столь напугавшие меня в первый момент, уже не горят страшным огнём неведомой тьмы, а блещут чистой небесной голубизной с пляшущими в ней смешинками, когда этот... господин удостаивает меня мимолётным взглядом.

Шоршик, пушистым шарфиком возлежащий на могучем плече гермеса, почему-то тоже смотрит на меня с видом едва удерживающего смех создания. Ах, ты ж, маленький ветреник! Теперь у тебя другой хозяин?

Тем временем Алисия наконец-то изволит повернуться ко мне. Её счастливое, сияющее улыбкой личико с вполне осмысленным взглядом огромных голубых глаз дарит мне надежду, что бедняжка всё же справилась с потрясениями, свалившимися на её хрупкие плечики.

– Госпожа, это... это Роттенвальд, он...

Могучий мужчина неожиданно преклоняет колено передо мной.

– Милая госпожа, я ничем и никогда не вредил репутации баронессы Алисии де Брюхенденд, я всегда был и буду её преданнейшим слугой и защитником. Я безмерно благодарен Вам за проявленное участие к баронессе Алисии и нижайше прошу Вас воспользоваться принадлежащим мне порталом для переноса всех вас в мою резиденцию в королевстве гермесов. Я буду счастлив оказать всем вам своё гостеприимство и сделаю всё от меня зависящее, дабы Вы и Ваши вассалы смогли отдохнуть и восстановить силы.

Я не ведаю, что делать мне. 0, Триединая Сестра, помоги определиться с выбором столь сложным! Гермесы враги наши. Кто знает, что ждёт нас в королевстве враждебном, и кто знает, насколько могу я доверять словам его, извечного врага нашего?

Глава 46

Мицариэлла.

Я нежусь в небольшой купальне из драгоценного мрамора, на гладких краях которой ровным аккуратным строем стоит множество хрустальных ваз и вазочек с неведомыми в наших краях притираниями, мыльными кремами, и всё это великолепие ещё и разнообразных цветов и запахов.

Чуть поодаль ровной горкой разложены мягкие полотенца, толстые махровые халаты, а на массивных вешалках полированного дерева развешаны многочисленные платья, поджидающие свою хозяйку. Меня.

За дверями купальни, потупившись, выстроились мои личные служанки, коим я не разрешаю беспокоить меня во время омовений. Собственно, я не разрешаю им беспокоить меня всегда.

Ирония моей странной непростой судьбы, не иначе. Как я завидовала в детстве Лайлинне, около которой всегда хороводом крутились служанки, угождая моей капризной сестре во всех её прихотях!

И вот сейчас, когда я могу иметь в своём распоряжении сколь угодно прислуги, меня она только раздражает. Я даже не понимаю, как можно позволить прикасаться к своему телу чужим рукам.

Хотя мои вассалы в восторге. За каждой из них ходит целый табун служанок, и ни одна без поручения не остаётся. Смешно.

Я же позволяю находиться в своём обществе лишь Лапочке, именно такое имя в итоге получил наш шоршик. Он опять изменил свой облик. Тельце его удлинилось, смешной разноцветный мех понемногу приобретает тёмный, почти чёрный цвет на тельце и нежно– сиреневый на головке.

Только глазки остались теми же, чистого фиолетового цвета с золотыми искорками.

Действительно, Лапочка. Как мы могли принять его за змею, до сих пор не понимаю. И да, именно Лапочка убедил меня принять приглашение Роттенвальда.

Собственно, выбора у нас не было. Ещё тогда, стоя один на один с ужасным гермесом, коим мне казался в тот непростой момент Роттенвальд, моя идеальная память услужливо воскресила для меня давно прочитанную книгу об Аоре, легендарной вечной реке королевства гермесов, из коей черпает силу весь род их.

Я с ужасом осознала тогда, что мы, собственно, уже находимся на территории, подвластной гермесам. Более того, на священной территории народа сего, куда нет хода ни одной живой душе, лишь служителям храмов их да сильнейшим родам их.

И ещё более повергло меня в ужас знание того, что невозможно пришлому выбраться из земель сих, поскольку для них бесконечны земли сии и сколь ни шли бы пришлые, на место одно возвращаться несчастные обречены бесконечно. О, каюсь, паника завладела мною, стоило вспомнить мне знания сии.

Спас положение Лапочка, мгновенно оказавшийся на моих руках. Он заглядывал мне в глаза, гладил мои плечи своими лапками, даже лизнул пару раз теперь уже меня в нос и заставил-таки успокоиться мятущееся сердце моё. Крепко прижав к себе его тельце, я мысленно спросила тогда зверька этого невиданного, что же делать нам? Принимать ли приглашение этого гермеса, застывшего коленопреклонённым передо мною?

До сих пор стоит перед глазами удивлённая моими сомнениями мордочка и активно кивающая головка. Принимай приглашение, мол, чего думаешь, говорили мне его блестящие глазки.

И вот мы здесь, в самом сердце королевства гермесов...

Глава 47

Этон.

– Сынок, ведь это ты будешь командовать поисками моей дочечки?

– Я буду не только командовать, я буду искать её лично, отец.

– Сынок, заклинаю тебя Триединой Сестрой, заступницей нашей, возьми и меня, старика, буду полезен всем, чем смогу.

– Ровно такими же просьбами нас осаждают все сто восемьдесят семей, отец. Им без разницы, когда пропали их дочери, для них всё словно случилось вчера. Прибыла даже бабушка одной из похищенных девиц с требованием немедленно доставить её к любимой внучке, хотя та числится одной из первых пропавших, тридцать лет назад, то бишь...

Мы не можем взять кого-то одного, не взяв всех остальных. Тем более, никто не знает, где они, и поиски могут продлиться годы. Да, Ваш амулет как связующая нить, но и с ним мы знаем лишь то, что они весьма далеко. Но это я знаю и так. Более того, я знаю направление, это к югу от нас. Не хочу пугать Вас, отец, но это ровно в стороне королевства гермесов...

Господин Зэйниц достаёт пару к амулету моей любимой, крутит его, подбегает к окну, ловит солнечный луч на малиновом золоте, потрясённо поворачивается ко мне.

– Да, к югу... Как, сынок?!

– НУ, это, гм... особенность моего дара, отец.

– Сынооок.. Ты знаешь лично кого-либо из девиц, из замка пропавших?

Ну вот что ответить на сей прямой вопрос, что? Я успел достаточно изучить господина Зэйница, чтобы понимать, что солгать ему точно нельзя. Сказать правду тем более.

Меня выручают шоршики. Они вскакивают с мест, явно раздражённые грядущим выяснением какой-то явной, на их взгляд, ерунды, начинают носиться между застывшим у окна с видом верховного императорского прокурора господином Зэйницем и мной, касаясь своими носиками амулета, рук господина Зэйница, моих рук, опять возвращаясь к амулету, умудряясь к тому же передать своей пушистой каруселью явное выражение укоризны к нашему непониманию простых очевидных вещей.

– Господин Зэйниц, гм... по-моему, они правы.

– Может, они и правы. По-своему. Но ты пойми меня, гм... Этон, этот парный амулет я могу передать одному единственному человеку, помимо служителя храма Трёх Святых, если придётся отдавать дочку туда...

Ведь ты пойми, принять этот амулет означает не только получить вернейший указатель пути её.

Принять этот амулет означает взять на себя все откаты, быть могущие не на какое-то время ограниченное, а на всё время жизни твоей. И отказаться после ты не сможешь, не потеряв жизни своей.

Такой амулет я со спокойной душой могу лишь супругу будущему дочки моей вручить, лишь ему.

А вручать чужому для дочки человеку, связывая на всю жизнь его...

Да меня родители твои проклянут потом, да и ты сам. Ведь такой амулет лишь один иметь можно.

А жениться надумаешь? А ну как и невесте твоей её отец с матерью такой же амулет достать смогли? Ты же не будешь не пойми на ком жениться, верно? Из сильнейшего рода невесту себе возьмёшь или вообще принцессу какую-нибудь выберешь заморскую. И что? Думаешь, у них такого амулета не найдётся?

– Да я ближайшие лет двадцать о женитьбе и думать не собираюсь...

– Пусть сейчас думать не собираешься. Пусть даже и не женишься эти двадцать лет. Но, когда никогда всё равно ж придётся. От этого, как говориться, никто не застрахован. И тогда что? Будешь у каждой подходящей невесты спрашивать, есть у ней амулет такой или нет его?

– Гм... Спрашивать-то зачем? Видно же, камень-то, гм...

– Это у кого ж ты успел камень, как ты говоришь, разглядеть? – маленькие глазки господина Зэйница мечут грозные молнии.

Вот тьма, ещё и шоршики застыли шокированными укоряющими столбиками. Ну вот что остаётся делать в столь, вообще-то, комичной ситуации?

То, что я и так собираюсь сделать все эти три часа нашего интересного общения. До сей поры не сделал сего лишь потому, что, согласитесь, просить руки любимой ни с того ни с сего как-то не то...

Глава 48

Мицариэлла.

До сих пор помню свой ужас, когда я осознала, что волею судьбы иного выхода, нежели последовать в королевство гермесов, мы не имеем. Да, Роттенвальд, видя мои колебания, коленопреклонённо принёс там, в прекрасной долине волшебной реки Аоры, клятву на крови в непричинении ни малейшего вреда ни мне, ни моим спутницам.

Да, меня весьма поддержал наш маленький волшебный зверёк, всем своим видом выражавший полнейшее доверие к чудовищу, столь внезапно представшему нашему взору.

Даже умоляющие взоры Алисии, пребывающей вне себя от счастья, даже они сыграли свою роль в моём положительном ответе замершему передо мною гермесу, хотя я и сейчас считаю поведение Алисии крайне непозволительным.

Знатная девушка, баронесса, и виснуть на чужом мужчине на глазах множества дев!

Хуже этого может быть лишь уединение с чужим мужчиной, рушащее репутацию любой знатной девы мгновенно и безвозвратно.

Честно говоря, Алисия и сейчас является предметом моего крайнего беспокойства. Я не знаю, какие методы воспитания применяли её почтенные родители, но этих методов оказалось явно недостаточно. Даже в нашей семье, стоящей на самой нижней ступени иерархии знати, невозможно представить себе такое поведение ни с моей стороны, ни со стороны Лайлинны, сколь бы избалована она ни была.

Да за гораздо меньший проступок матушка уже исстегала бы ту же Лайлинну вымоченными в дождевой воде тонкими ветвями золотистой ивы, растущей у нашего пруда.

До сих пор помню применение сего наказания к моей столь обожаемой родителями сестре.

Лайлинна вопила тогда так, что если бы не полог тишины, предварительно наложенный на территорию нашего замка матушкой, жители окрестных деревень наверняка бы решили, что у нас тут режут не менее сотни молочных свинок одновременно.

Убегая от неумолимо настигающих её карающих ветвей, Лайлинна носилась по всему замку со скоростью дикой кошки, убегающей от своры охотничьих собак. Поэтому сие наказание длилось достаточно долго. Как Лайлинна умоляла матушку сократить количество ударов по той части тела, на которую позднее долго не была в состоянии присесть! Как клялась моя сестричка, что никогда более она не подвергнет позору ни себя, ни свою семью!

Но матушка была непреклонна и свою порцию из семи отличных ударов Лайлинна тогда так и получила. И за что? За то, что позволила сыну графа, проживающего поблизости и иногда по-соседски заезжающего к батюшке вместе со своим отпрыском, подойти к себе на непозволительное расстояние менее трёх ладоней.

Естественно, в сей же момент и сын графа, и сам граф были выдворены батюшкой из замка, предварительно выслушав гневную отповедь и от батюшки, и даже от матушки, хотя отповедь от женщины, тем более стоящей ниже на иерархической лестнице, уже считается достаточно серьёзным оскорблением.

Естественно, подойти ближе сыну графа не дала бы ни Паулина, мгновенно оказавшаяся между ними, ни многочисленные свидетели сего бесстыдства, включая самого батюшку, готового разорвать проштрафившегося молодого графа на куски.

Да даже я, наблюдавшая сию непозволительную сцену из своего укрытия в густых ветвях моего любимого дерева, не раздумывая кинулась бы на защиту чести моей сестры и нанесла бы удар распутнику изо всех своих слабых сил.

За сей проступок наказана была не только Лайлинна. Ходили слухи, что в тот день полог тишины плотно окутал и поместье нашего соседа.

Да что там скрывать, артефакты пологов тишины присутствуют в любом знатном замке в количествах вполне достаточных для правильного воспитания отпрысков, слов не понимающих. В результате сего мудрого воспитания знатные девушки нашего королевства сохраняют чистоту и невинность, мощь коих столь сильна, что по праву является одним из главных сокровищ нашего королевства.

Но поведение Алисии просто ставит меня в тупик. Стоит ей завидеть Роттенвальда, как она несётся к нему сломя голову, где бы она ни была и чем бы ни занималась. Да, конечно, слава Триединой Сестре, Алисии хотя бы хватает благоразумия соблюдать необходимую дистанцию в три ладони между нею и мужчиной, мужем ей не являющимся.

Но, увы, уверена, что в зыбких рамках приличия госпожа баронесса держится исключительно из-за неусыпного контроля с моей стороны. Мне пришлось ограничить визиты Роттенвальда в его же собственный замок до одного в день, да ещё и ограничить по времени их встречи до четверти часа, которые, естественно, проходят исключительно в присутствии временных компаньонок в лице нашего небольшого отряда.

Мы установили строгую очерёдность дежурств и теперь каждая из нас вынуждена периодически наблюдать откровенные взгляды обоих. И если Роттенвальду сие простительно, мужчина есть мужчина, их природа такова, что иногда они не в силах сдерживать свои порывы, но не Алисии, нет, не ей.

Я устала объяснять девушке неизмеримо знатнее себя, что столь откровенные взгляды разжигают мужчин, что девица должна быть скромна и благочестива, что приличной знатной девице не позволительно шарить по телу чужого мужчины взглядом, от которого краснеет очередная несчастная компаньонка, вынужденная наблюдать сие.

Иногда мне хочется схватить первые же попавшиеся ветви и отхлестать негодницу, подарив ей не семь целебных для её чести ударов, а все семьдесят семь!

Я не перестаю благодарить Триединую Сестру за то, что хотя бы в замке у Роттенвальда артефакты полога тишины явно без дела не лежали. Поведение этого мужчины безупречно.

Насколько может быть безупречным поведение мужчины, явно потерявшего голову от госпожи баронессы де Брюхенденд...

О, дай мне сил, Триединая Сестра, достойно пройти путь сей, не уронив чести ни своей, ни моих вассалов, доверивших мне судьбы свои...

Глава 49

Мицариэлла.

К чести Роттенвальда, он действительно создал для нашего маленького отряда все условия, чтобы и я, и мои вассалы смогли спокойно отдохнуть и забыть ужас, пережитый нами. Прислуга в замке оставлена исключительно женская, ни единый мужской взгляд не оскорбляет нашу скромность, все наши капризы и прихоти исполняются мгновенно.

Правильнее, конечно, сказать, капризы и прихоти девушек. Мои запросы скромны, никакими капризами, а тем более прихотями я других людей обременять не привыкла. Да мне этого и не нужно, в отличие от моих подопечных.

Помимо горничных, у каждой из нас появились собственные портнихи, а также собственные, как назвал их Роттенвальд, проводники, вернее, проводницы по новому для нас миру в лице солидных пожилых дам, принадлежащих к высшей знати гермесов.

Первое время мы все, кроме, конечно же, Алисии, страшно боялись, что и у женщин гермесов вдруг вырастут в какой-то момент крылья и запылают глаза. Но оказалось, что сия особенность присуща лишь мужчинам, и то не всегда и не всем, как любезно пояснил Роттенвальд, заметив однажды, с каким ужасом Олея заглянула за спину одной из служанок.

Я, конечно же, понимаю, что Роттенвальду есть о чём поговорить со мной, как с госпожой Алисии, но Роттенвальд в первый же день дал понять, что пока мы не освоимся здесь, пока не изучим тот мир, куда занесла нас судьба наша, и пока, наконец, я сама не буду готова говорить с ним, своим присутствием ни Роттенвальд, ни любой другой представитель сего народа, помимо почтенных представительниц высшей знати, в проводницы нам данных, нас обременять не будут.

Что ж, весьма благородно с его стороны. Возможно, наши знания о гермесах, как о коварных безжалостных существах, ошибочны?

Мои беседы с Алисией лишь укрепляют меня в мысли сей. Как я и подозревала, она довольно-таки давно знакома с Роттенвальдом.

По словам Алисии, в детстве она была крайне непослушным ребёнком, чему я совершенно не удивлена, и часто нарушала приказ своего батюшки не покидать пределы их поместья, находившегося поблизости от одного из приграничных городов.

К Алисии были приставлены несколько нянь, но маленькая проказница любила развлечься игрой в прятки с этими несчастными. Она умудрялась, стащив у батюшки артефакт отвода глаз, выскальзывать за ворота поместья и бегать, где ей вздумается. Как я поняла, в этом ей весьма помогала её сестра Майнэлла, подозреваю, девица не менее своенравная, чем сама Алисия.

Да, похоже, почтенный барон де Брюхенденд достоин более жалости, чем порицания с такими дочерьми, покорности воле родителей не знающих.

В один из таких побегов маленькая Алисия решила помочь птенчику, из гнезда выпавшему.

Положив жалобно орущее создание в кармашек платьица, отважная малышка смело вскарабкалась на ближайшее дерево, полагая отыскать на нём родное гнездо несчастного птенчика.

Но гнезда видно всё не было и не было, безрассудная малышка упрямо карабкалась всё выше и выше, пока ствол дерева не стал настолько тонок, что начал раскачиваться под её весом.

И только тогда маленькая Алисия посмотрела вниз. Дальше... Дальше несчастный обезумевший от ужаса ребёнок, крепко вцепившись в дерево, огласил окрестности отчаянным громким плачем.

Алисия вспоминает, что уже начала прощаться с жизнью, громко прося прощения у своих батюшки с матушкой за все свои шалости, как вдруг огромная птица зависла в воздухе рядом с нею.

От страха малышка зажмурила глазки и завизжала ещё отчаяннее. Но у птицы оказался мягкий человеческий голос и сильные руки, которые крепко обхватили орущий комочек, осторожно оторвали от дерева ручки и ножки девочки и благополучно спустили её на землю.

И потом ещё птица долго сидела с девочкой, крепко держа её теплыми руками и укрыв своими мягкими крыльями.

Постепенно ребёнок успокоился, решился открыть глазки и с удивлением обнаружил вместо птицы незнакомого паренька с голубыми как небо глазами и иссиня-чёрными цвета воронова крыла гладкими волосами, падающими на плечи.

– О, какой ты красивый! А где птичка?

– Птичка? Птичка улетела. Сняла тебя с дерева и улетела. И попросила меня проводить тебя до дома. Ты заблудилась?

– Нет, я здесь всё знаю, – с гордостью поведала малышка, – я просто гуляю. Сама.

– Сама? Но ты же немного мала для этого.

– Нет! Я уже большая!

– Но разве большим девочкам в вашем королевстве можно ходить одним?

– Конечно, можно! Я же хожу!

– А разве твои батюшка с матушкой разрешают тебе гулять одной?

– Конечно, разрешают! Я же гуляю!

– Какая же ты прелесть! А это кто у тебя?

– Не видишь, что ли? Птенчик! Нам надо посадить его обратно в гнёздышко. Вот только я не нашла его гнёздышко...

– Ничего, мы найдём его вместе. А потом я всё-таки отведу тебя домой. Хорошо?

О, я как наяву вижу эту картину из прошлого. Крошечная девочка и молодой парень, сажающие в гнездо маленького отчаянно кричащего птенчика. Как это мило.

Но сегодня эта девочка давно выросла и почему-то горько плачет на моём плече.

– Ну что ты, девочка... Не плачь, Алисия, всё хорошо. Всё будет хорошо.

– Ах, мне так страшно, госпожа!

– Почему, милая?

– Ах, госпожа, мне кажется, я недостойна быть с Роттенвальдом!

– Что за мысли, Алисия? Почему?

– Мне кажется, что я грязная теперь. Теперь, после того как меня касались.. грязные руки преступника...

Моё сердце обрывается. Неужели, неужели Алисия что-то вспомнила? Мой голос дрожит, когда я тихо говорю бедняжке: «Милая, он касался всего лишь твоего лба и было сие в присутствии твоих подруг. Ты не испачкана ничем. Не волнуйся и не думай об этом больше...» Чтобы отвлечь несчастную девушку, я мягко расспрашиваю о дальнейшем знакомстве со спасшим её пареньком. Алисия, всхлипывая, рассказывает, что красивый паренёк с голубыми как небо глазами с тех пор стал ей как старший брат. Всякий раз, как маленькая озорница покидала дом, она неизменно встречала своего друга. Роттенвальд, а это был он, играл с ней во все детские игры, кои без устали выдумывала девчушка и всегда обязательно провожал её до самых ворот поместья семьи малышки.

Но в день, когда Алисии минуло пятнадцать лет, а именно сей возраст считается в нашем королевстве рубежом, когда девочка превращается в девушку, Роттенвальд, ласково глядя на девочку, объяснил ей, что отныне они не могут оставаться наедине в соответствии с незыблемыми правилами поведения для девушек из знатных семей.

Алисия, наконец, слава Триединой Сестре, успокоившаяся, с улыбкой поведала о своём возмущении решением друга, как она даже сгоряча стукнула Роттенвальда и как он понарошку убегал от рассерженной девочки...

– С тех пор мы встречались исключительно в присутствии моей сестры Майнэллы, – тихо продолжила свой рассказ моя подопечная. – А потом, в день, когда мне исполнилось восемнадцать лет, Роттенвальд сказал, что он гермес.

Мы не испугались с Майнэллой, ведь это же был Роттенвальд, наш лучший друг.

Роттевальд показал нам тогда первый раз свои замечательные крылья. Мы хохотали с Майнэллой и просили его покатать нас по небу... Роттенвальд отказался, сказал, что катать по небу можно только супругу...

А за неделю до моего девятнадцатилетия Роттенвальд спросил, не буду ли я против, если он кинется в ноги к моему отцу и... попросит мою руку... Я против не была. Ведь своё сердце я отдала ему уже давно... В тот день, на том приёме, когда из своей счастливой жизни я мгновенно пала в бездну... В тот день Роттенвальд был намерен нанести визит моему отцу.

Просить мою руку...

– Но барон де Брюхенденд никогда не отдал бы дочь за гермеса...

– Мы знали это. И я даже предлагала Роттенвальду... похитить меня...

– О, Алисия!

– Да, предлагала... Но Роттенвальд ответил, что он хочет попросить руку своей любимой, – потупилась, густо покраснев, баронесса де Брюхенденд, – в соответствии с традициями нашего королевства. И что у него найдутся аргументы в разговоре с моим батюшкой.