Текст книги "Лесная фея (СИ)"

Автор книги: Мариэлла Вайз

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 14 страниц)

Глава 40

Мицариэлла.

Неширокая издали, вблизи река оказывается неожиданно великих размеров.

Противоположный берег едва виден в лёгкой туманной дымке. Как же странно... Как возможно сие? Волшебная река?

Я быстро окидываю взглядом своих подопечных. Девушки присели на корточки возле прозрачной и даже на вид тёплой водички так кстати встретившейся нам реки, неспешно катящей свои хрустальные воды по этой столь прекрасной земле. С выражением высочайшего наслаждения на личиках все как одна синхронно зачерпывают воду в ладошки, пьют её, умываются. Вода стекает сквозь их пальчики сверкающими на солнце драгоценными камешками.

Картина тиха и мирна. Я тоже намереваюсь присоединиться. Нестерпимо хочется с разбега влететь в воду, почувствовать, как вместе с водой уходят напряжение и усталость, накопившиеся за эти нелёгкие пару дней.

Подумать только, совсем недавно я жила дома, в тепле и безопасности, к моим услугам была роскошная купальня, моя личная, как и у всех в нашей семье. Конечно, принимать водные процедуры мне никто не помогал, но я прекрасно справлялась сама, в отличие от Лайлинны, мыть роскошные волосы которой приходилось сразу двум служанкам, и то, Лайлинна постоянно предъявляла им претензии. То ей мыло в глаза попало, то слишком сильно дёрнули за волосы, то, о, ужас, недостаточно тщательно промыли.

Мне всегда было смешно слушать вопли, доносящиеся из её купальни. Да что там, окажись Лайлинна сейчас здесь, с нами, она и помыть-то толком себя не сможет.

Так. А мои подопечные смогут? Почему ни одна не сняла с себя хотя бы верхнее платье?

Ведь сколь хватает взора, здесь нет ни единой души, коя могла бы оскорбить нас нескромным взглядом.

Да что человеческой души, здесь даже нет ни птички, ни жучка, кои могли бы лицезреть нас в неподобающем для чужих глаз виде. Ладно я, чуть ли не вчера из дома, и моя одежда достаточно свежа, но они-то пребывали всё долгое время своего заточения в чём прибыли.

Их платья уж точно нуждаются в хорошей стирке.

Но с девушками потом, всё потом. Я срываю с себя покровы, влетаю с разбега в теплейшую, о, счастье, воду, погружаюсь полностью, с головой, делаю несколько сильных взмахов... О, как же я люблю тебя, жизнь, за сие несравненное наслаждение, кое нам может подарить обычная водица!

Ещё большее счастье охватывает меня, стоит мне заметить на дне характерные цвета мыльных камней, коих здесь изобилие. Я набираю пригоршню, выныриваю и натыкаюсь на потрясённые взгляды моих вассалов, замерших одной цельной донельзя изумлённой кучкой.

– Девочки, неужели вы не хотите смыть грязь с ваших тел и покровов? – спрашиваю я. -Здесь нет ни души, вашей скромности ничто не угрожает, – ласково продолжаю я.

Но мои подопечные застыли, растерянно глядя друг на друга. Не очень понимаю, что смущает так этих девушек. Неужели они не чувствуют дурной запах, распространяемый ими?

– Алисия, – с напускной строгостью молвлю я, – объясни, пожалуйста, по какой причине ты продолжаешь стоять в грязной одежде, будучи не очень чистой сама?

0, сколь двусмысленно это прозвучало! Следи за речью, Мицариэлла, следи. О, спасибо, спасибо, Триединая Сестра, за забвение, подаренное этим юным душам, спасибо!

– Но, госпожа, – звенит тоненький голосок Алисии, весьма приятный, когда она не верещит как резаная кура, прости меня, Триединая Сестра, прости за вольность в мыслях моих, – но здесь нет моих горничных...

– Видишь ли, Алисия, – пытаясь сохранить спокойствие, глубоко вздыхаю я, – дело в том, что они здесь не появятся.

– Что же делать?! – со слезами в голосе вопрошает Асмия, краснея до ушей, – меня тоже всегда раздевали горничные...

–И меня, – чуть не плача признаётся Олея.

Мне хочется одновременно и смеяться, и плакать, но я вовремя вспоминаю свою Лайлинну. Она ведь тоже шагу без горничных ступить не может, и она, я уверена, сейчас бы стояла здесь точно так же, плача от бессилия совершить самые простейшие действия себе же на благо.

И ещё я вспоминаю себя, маленькую, когда я, пыхтя, с трудом первый раз стягивала с себя своё платьице. Помню, я ещё порвала его тогда и потом горько плакала, жалуясь деревьям на то, как меня не любят батюшка с матушкой, не помогая мне ни в чём.

– Так, девочки, сейчас мы научимся самостоятельно снимать с себя покровы. Самое главное, не порвать ваши одежды, ведь других у нас нет. Находим каждая завязочки спереди на груди и осторожненько пальчиками тянем за свободные концы. Нет, Лилейн, завязочки на животе развязываются в последнюю очередь, иначе ты рискуешь запутаться так, что их придётся разрывать...

На самом деле, наши покровы довольно сложны как в одевании, так и в раздевании. Я в своё время осваивала эту науку довольно долго своими неловкими детскими пальцами. Но, слава Триединой Сестре, мои подопечные взрослые девушки и справляются довольно быстро, подгоняемые желанием побыстрее смыть с себя накопленную грязь.

Всё-таки как хорошо, что они ещё столь молоды. Вот уже трудности с раздеванием забыты, и все мы весело плещемся в хрустальной тёплой водице. Правда, ещё нам предстоит освоить урок стирки. Ох, Триединая Сестра, дай мне немного терпения.

Но вопреки моим ожиданиям, дальнейшие премудрости повеселевшие девочки осваивают быстро, старательно копируя мои действия. И даже сами находят мыльные камни, хохоча и сравнивая свои успехи.

И вот мы уже все в чистой высушенной на солнце одежде, чисты и веселы. Девушки весело переговариваются, подшучивая друг над другом, горестных дней ужасного плена как не бывало.

Я бесконечно рада, что, слава Триединой Сестре, психика моих малышек не пострадала от тягот жуткого плена, они веселы и активны, как и положено молодым знатным девушкам.

Разбуженный нами шоршик вскакивает, ошалело глядя на преображённых девочек, вызывая взрыв дружного смеха. Шоршик, сладко проспавший на тёплом камне всё время нашего купания и обучения науке жизни без горничных, претерпел изменения во внешности, уже весьма заметные.

Его лапки стали длиннее, тельце округлилось и покрылось пушистой мягкой шёрсткой.

Теперь его невозможно перепутать ни со змеёй, ни даже с ящерицей. Теперь он уже вызывает дружное желание погладить это мягкое тёплое тельце. Узенькие ладошки тянутся к нему со всех сторон. Зверёк благосклонно даёт гладить себя всем. Всем, кроме Алисии...

Алисия обиженно поджимает губы, но тут же успокаивается, вдохновлённая новой идеей.

– А давайте дадим ему имя! – предлагает она.

Девочки наперебой предлагают варианты для имени нашего ставшего пушистым нечаянного приобретения. Сам шоршик вальяжно развалился у меня на руках. Я же, краем уха слушая похожий на птичий щебет спор, лихорадочно думаю о том, что нам делать дальше, что?

Да, доселе у нас были занятия, кои хорошо помогали мне отвлекать своих подопечных от мыслей о нашем неопределённом положении и, главное, от мыслей о голоде, который вот-вот завладеет умами нашего небольшого затерянного в неизвестности отряда. Но до бесконечности выдумывать занятия я не смогу.

И потом, куда же идти, если сколь хватает глаз, до самого горизонта во все стороны тянется одна и та же прекраснейшая долина, усыпанная цветами, лишь она. Но цветы, сколь бы прекрасны они ни были, есть не будешь. Что же, нам шоршиком, что ли, перекусывать? Я вздрагиваю, когда при этой шутливой мысли малыш вдруг поднимает свою головку и потрясающе укоризненно смотрит на меня.

– 0, так ты слышишь мои мысли, малыш? Ну не обижайся, это же шутка.

Но малыш продолжает смотреть на меня с видом глубоко обиженного, обманувшегося в своих лучших чувствах создания. Приходится объяснять ему, что всё то, что я говорю ему мысленно, ложью быть не может, ведь мысли не слова, их не спрячешь за другими мыслями. Но успокаивается малыш лишь после того, как я с многочисленными мысленными извинениями целую его в гладкий прохладный чёрненький нос.

Надо же, малыш понимает меня! Это так необычно! Жаль только, что с малышом нельзя поговорить. Ох, малыш, малыш, может быть, мы вместе с тобой попробуем призвать помощь?

Может быть, если бы я хотя бы примерно представляла, где мы находимся, я смогла бы вывести нас к людям. Но увы. Может быть, идти по течению реки? По крайней мере тогда мы не умрём от жажды. Малыш поднимает головку и, о чудо, отрицательно качает ею из стороны в сторону.

О счастье, у нас, кажется, налаживается диалог. Но на вопрос, куда же тогда нам направиться, мальш, к сожалению, никак не реагирует.

– И что, ты не можешь показать верное направление? – спрашиваю я своего маленького советчика.

Со стороны малыша я вижу вновь отрицание.

– Что же, ты советуешь нам оставаться на месте?

Головонька малыша делает утвердительный кивок.

– Ну что ж, тогда остаётся только молиться.

Я прикрываю глаза, мои губы произносят слова молитвы Триединой Сестре, я прошу её не оставить нас милостью своей. Малыш в моих руках начинает возиться, но я прижимаю к себе покрепче его тёплое тельце, чтобы ничто не отвлекало меня от священной молитвы.

Голоса девушек звучат ровным фоном, они не мешают мне, я прошу Триединую Сестру вернуть нас всех в наши дома, я призываю всю ту силу, коя есть во мне, предлагая Триединой Сестре всю себя взамен здоровья и благополучия моих спутниц.

Так странно, мои спутницы никак не могут быть младше меня, скорее, они старше, но я отношусь к ним примерно как к своим детям. И ещё меня поражает, сколь беспомощны они по сравнению со мной. Мне кажется, что девочки просто пропадут, оставшись одни, без меня. А моя сестра Лайлинна? Она столь же беспомощна, как и они. При Лайлинне всегда находятся несколько горничных, готовых в любой момент исполнить любую прихоть своей капризной хозяйки. У меня же нет ни одной...

Я полностью погружена в себя, в свои мысли, в священную молитву Триединой Сестре.

Успокоившийся шоршик, всё ещё безымянный, судя по продолжающемуся спору, приятно греет меня, я застыла в глубоком сосредоточении...

Пронзительный вопль всё той же Алисии молотом бьёт по моей бедной голове. Я вздрагиваю, чудом удержав бранное слово, едва не сорвавшееся с моих уст. Возможно, Алисия всё же повредилась умом из-за выпавших на её долю испытаний. Повернувшись к бедняжке, дабы успокоить её, я не удерживаю, видимо, весьма сильно испугавшегося шоршика, который, извернувшись, выскальзывает из моих рук и несётся прочь, шустро перебирая коротенькими лапками.

В моей голове молнией проносится мысль, что Алисия, по крайней мере, стоит на месте, а вот шоршик может от страха убежать очень далеко и я не смогу найти его. Поэтому, не раздумывая более ни мгновения, я разворачиваюсь в сторону побега маленького беглеца, намереваясь со всех ног нестись вдогонку за ошалевшим малышом.

И замираю как вкопанная, увидев вдруг, кто стоит в арке развернувшегося около нас портала...

Глава 41

Этон.

– Что это за зверьё тут у тебя, сынок?

– Да прибились после того, как замок взбесился, и не отходят теперь от меня. Куда я, туда и они, как хвосты за мной ходят. Гнал поначалу, потом плюнул, сейчас привык уже к ним. Кстати, отец одной из пропавших девиц признал в них уникальных магических животных.

Животные, по его словам, обладают массой достоинств, но ввиду их уникальности до сего момента они упоминались лишь в легендах и никак изучены не были. Теперь вот изучать приходится мне. Поневоле. Рвался отец этой девицы, да к нему не идут ни сохра, как приклеились ко мне.

– Уникальные животные... Может, продашь мне потом парочку на развод, сынок?

В ответ две пушистые мордашки с непередаваемым выражением шокированного возмущения уставились на господина Зэйница.

– Ты смотри, речь понимают, – поразился нимало не смущённый господин Зэйниц, – так постой-ка, сынок, а ты не думал, чего они за тобой-то ходят?

– Да сохр их знает, отец. Мне ещё об этом думать не хватало для полного комплекта. У меня вон, смотрите, за окном толпа какая. Девиц в замке, не считая Вашей, восемь было, а семей собралось сто двадцать. Сто двадцать, отец, Вы вдумайтесь только.

– Ну, насколько я понял, большей части пора искать уже внуков, а не девиц-то.

– Вы подите, объясните это семьям.

– Да уж, дитё оно в любом возрасте для родителей дитём будет. Это да. Так постой, ежели это всё родители, так и зверюги эти тоже, может, родители, дитё своё потерявшие?

Вот же логика у господина Зэйница. А ведь действительно, два моих пушистых сопровождающих, забыв нанесённую им моим гостем обиду, уже стоят перед господином Зэйницем, преданно глядя ему в глаза и степенно кивая в знак согласия своими изящными головками с большими тёмно-фиолетовыми, сверкающими золотыми искорками глазами.

– Да ты глянь, с ними разговаривать даже можно, – восхитился господин Зэйниц, – что ж, пушистики, дитё потеряли? Я вот тоже потерял, не сберёг дочку. Ну, а что делать-то было?

Старшую отдавать? Может и отдал бы, кабы слухов-то про герцогов этих не было.

Конечно, знать бы такой-то расклад, я бы их ещё у нас поженил бы, нашел бы способ.

Титул получили бы, а там у меня наготове уж были варианты-то.

Ну, осталась бы она вдовой, ну и что же. Она ж не говорит у нас совсем, замуж всё равно не возьмёт никто, а так герцогиня, не какая-нибудь там купчиха. Самостоятельная леди была бы. Нас не будет, ей не придётся в семью сестры-то идти.

Но напрямую-то ей не угрожало ничего, конечно. Амулет Ириса я ей купил, конечно. Это у неё есть, ещё с пяти лет она носит, не снимая. Второй-то своей мы такой только на восемнадцать лет подарили, чтобы не потеряла, не приведи Триединая Сестра. Вторая-то у нас забалованная матерью до предела, за двоих, так сказать. Сколько она побрякушек всяких растеряла, не перечесть. А эта нет, эта ничего своего не утеряет. Да у неё и нет-то ничего, кроме амулета Ириса.

– О, отец, где Вы амулет Ириса-то достать смогли? Он не в каждом сильнейшем роду есть.

– Достанешь, сынок, когда у тебя дитё проблемное, достанешь. Поэтому и рискнули, отдали дитё.

Конечно, сам понимаешь, под стенами замка всё время наготове уж люди-то нужные стояли.

Ежели амулет-то хоть чуть гаснуть бы стал, никакой волшебный замок нас не остановил бы.

– Получается, отец, Вы лично под стенами замка всё это время стояли? Ирисы, они же парные.

– Конечно, а как же. Следом за дочерью с нужными людьми и прибыл. Лично за амулетом всё это время следил. Да вот, смотри, он и сейчас сверкает, как звезда на небе.

Господин Зэйниц достаёт из-за ворота две цепочки из драгоценного металла, на каждой из которых я вижу редчайший и ценнейший амулет Ириса. Оба, действительно, мерцают глубоким золотисто-малиновым цветом. Единственное отличие в оттенках цвета.

– Вот, видишь, сынок, вот этот Лайлиннин. Лайлинна находится ближе ко мне, вот Ирис и потемнее будет. А вот этот младшенькой, Мицариэллы. Видишь, он посветлее будет.

– И это значит?

–И это значит, что далеко от меня дочечка сейчас, далеко...

Глава 42

Мицариэлла.

Я никогда доселе не видела гермесов, лишь знала, что это извечные враги наши, невинных дев безнаказанно похищающие. Что потом с девами происходило, не ведал никто доподлинно, но даже малому дитю понятно, что подвергались насилию девы сии, что отнималась их чистая великая сила нечестивцами.

Правда, среди лихорадочно мечущихся мыслей на миг всплывает вдруг фраза Алисии, что-то такое она говорила про гермесов ещё там, в замке. Но паника, порождённая извечным ужасом любой порядочной девы пред насилием распутным, не даёт мне сосредоточиться.

От первобытного животного страха начинает кружиться голова, я со стыдом и ужасом осознаю, что в сей кошмарный момент жизни моей я думаю лишь о себе. Я не помню ни о ком другом более, я отчаянно хочу лишь одного, чтобы сие ужасное порождение мира нашего, огромный мужчина с тёмными крыльями за спиной и пронзительным взглядом огненных глаз не коснулся меня ни телом своим, ни взглядом своим.

Перед глазами вновь встаёт ужасающая сцена позора Лилейн... Позора? О нет. Позора для Лилейн нет. Есть позор и преступление проклятого насильника. И вот такой сейчас стоит передо мною, пожирая жадным взглядом... О нет, не меня. Я, к своему безмерному стыду, испытываю огромное облегчение. Я не интересна нечестивцу, он не отрывает ужаснейшего взгляда от одного из моих вассалов.

Он смеет смотреть так на Алисию?! На девушку и так ослабевшую умом от перенесённых оказавшимися непосильными для бедняжки невзгод?! Я забываю свой страх.

Ярость и желание защитить свою несчастную подопечную захлёстывают меня с головой.

Я вновь мыслю ясно, я держу свою силу великую твёрдой рукой и готова направить её точно в голову врагу. Я знаю, я буду точна, я не промахнусь. И силы моей мне хватит с избытком.

Маленький кулон на моей груди согласно пульсирует подбадривающим горячим теплом. Это подарок моих родителей, единственное украшение, кое они подарили мне за всю мою жизнь.

Я ношу его не снимая, сколь помню себя. В детстве я даже думала, что небольшой золотисто-малиновый камешек в оправе из драгоценного металла живой. Мне почему-то казалось, что он помогал мне в моих детских усилиях освоить множество казавшихся мне трудными наук.

Однажды он даже спас меня, когда я плескалась в нашем небольшом пруду и решила зайти чуть подальше, чтобы подобрать со дна казавшийся особенно красивым камешек. Я помню до сих пор, как дно вдруг ушло у меня из-под ног, как мне стало нечем дышать, как стало страшно, и как меня вдруг выкинуло на берег, мягко опустив на прибрежный песок.

А камешек на груди тогда пульсировал быстро-быстро, и от этого я быстро успокоилась тогда, я помню. Правда, почему я до сих пор считаю, что вытащил меня именно камешек, я не знаю.

Может быть, потому что в любые моменты преодоления мною трудностей камешек всегда праздновал мои победы, пульсируя весело и горячо? Может быть.

В моей жизни вообще много всякого необычного, и живой камешек по необычности мало чем отличается от моей горячей дружбы с деревьями. Я привыкла не удивляться необычным вещам, и, если сейчас камешек будет для меня соратником в битве за моих подопечных, что ж, вместе легче!

Глава 43

Этон.

Я смотрю на одно из чудес нашего мира, что приветливо светится в грубых пальцах господина Зэйница. Вот тебе и простой купец. Похоже, иерархию в нашем обществе давным– давно пора пересматривать.

Вместе со мной драгоценный амулет крайне внимательно рассматривают два грациозных пушистых создания, так и не отошедшие от господина Зэйница. Зверьки забавно вытянули свои изящные шейки, буквально ловя каждое слово господина Зэйница.

Отец одной из пропавших девушек, герцог де Вэйцент, довольно известный в нашем королевстве и даже за его пределами своими трудами, посвящёнными магическим животным, настолько восхитился, увидев прибившихся к нам животинок, что, похоже, даже ненадолго забыл о собственных горестях.

Было несколько забавно наблюдать, как заворожённо застыл почтенный герцог, стоило ему лицезреть наших лесных гостей, невиданных доселе созданий с мягкой ослепительно блестящей чёрной шёрсткой и огромными фиолетовыми с золотом глазками.

При этом изящные головки зверьков, в отличие от всего тельца, окрашены в мягкий сиреневый цвет, а на их шейках слияние цветов представляет собой что-то типа искусно прорисованного сиренево-чёрного ожерелья с вкраплениями всё того же золота. Когда зверьки гордо шествуют за мной по дворцовым коридорам, это скромное событие неизменно сопровождается восхищёнными взглядами и дружными поворотами голов в нашу сторону.

Дамы, встречаемые нами, все как одна просят разрешения погладить моих сопровождающих.

Зверьки обычно недолго терпят их ласки со снисходительно-скучающим видом, после чего решительно заходят мне за спину, используя таким образом меня в качестве преграды между собой и новоявленными обожательницами.

Герцог де Вэйцент называет их шоршиками, уверяя, что доселе шоршики считались красивым вымыслом и жили лишь в легендах. Сам герцог бесконечно счастлив, что на его долю выпала удача увидеть воочию и даже немного изучить этих созданий. Горячий научный интерес так и светится всякий раз в его глазах. Правда, шоршики взаимностью ему не отвечают, демонстративно прячась от любознательного учёного за моей спиной.

Отчасти я их понимаю. Кому приятно, когда тебя изучают. Но в настоящий момент времени мы вчетвером поглощены лишь одним предметом, амулетом Ириса, который вдруг начинает легко пульсировать в руках своего хозяина. Мы втроём вопросительно смотрим на господина Зэйница.

– Она готовится к атаке, – глухо молвит несчастный отец...

Готовится к атаке... У меня темнеет в глазах. Моя маленькая прелесть готовится к ем может атаковать это нежное создание? Она в опасности! Она загнана в угол! О !

Меня колотит бешеная ярость от невозможности очутиться с ней рядом и разорвать в клочья того, кто смеет представлять угрозу для неё прямо сейчас, в сие мгновение, о сохр!

Я с удивлением смотрю на свой окровавленный кулак, вдребезги разбивший только что столешницу из матового горного хрусталя. Один из шоршиков лениво тянется к моей руке, легко проводит по коже тоненьким язычком, укоризненно глядя на меня. Кровь исчезает на глазах, рана тоже.

– Ну ты и горячий, сынок, – качает головой господин Зэйниц, – всё, опасность миновала.

Видишь, притих амулет-то, не дёргается больше.

Действительно, малиновое золото успокоилось и теперь светится ровным приветливым светом.

Лоб господина Зэйница внезапно покрывается испариной, он тяжело дышит, один из шоршиков, молниеносно метнувшись к нему, мягко прикасается к отцу моей любимой своей тоненькой лапкой. Господин Зэйниц облегчённо откидывается на спинку кресла, сидит, закрыв глаза, несколько минут. Да что за сохр?

– Что с Вами, отец? Позвать лекарей?

– Не надо, сынок, твой шоршик лучше всякого лекаря. Повезло тебе с ними. Это просто откат.

Амулеты-то парные, вот я и попросил настроить их так, чтобы откат всякий раз на меня падал, не на дочек. В этот-то раз что, ерунда. Видно, испугалась она просто чего-то, а настоящей опасности-то и не было. Она впечатлительная девочка у нас очень. Может надумать себе всякого.

Вот в прошлый раз, когда амулету показалось, что она утонуть может, вот тогда был откат так откат. Я тогда неделю подняться не мог, так прихватило, не приведи Триединая.

Она в тот раз в пруду нашем возилась чего-то там, да и зашла в воду глубже, чем ростик-то её позволял. Понятно, что не без присмотра дитё-то было, я лично на всякий случай в засаде у берега тогда сидел. Конечно, я бы успел её вытащить.

Но амулет ждать не стал, моментом её из воды да на песок опустил. Я тогда еле скрыться успел.

Зато она после этого осторожнее стала, поняла, что только на себя надеяться-то может.

Уж сколько слёз наша мать пролила, я тебе и передать не могу, сынок. Ведь всё, всё дитё наше само осваивало. Я тогда супругу-то свою еле удерживал, чтобы та из засад-то наших не выскакивала и не помогала ей, дочечке нашей.

Зато, ты не поверишь, сынок, нет того, чего бы не умела наша младшенькая. Ей по итогу и слуги-то не нужны никакие. Полностью сама себя обслужить может. Не то, что старшая-то наша. Та без горничных ни ногой. Ну что делать, как леди её мать воспитывала. Зато Мицариэлла, ты бы видел, сынок, она же и плавать умеет! Ты вдумайся только, плавать!

Сколько это нервов мне в своё время стоило, ты не представляешь, сынок.

Старшую-то нашу мы, конечно, вообще к пруду и не подпускаем, как же, леди не положено. Зато Мицариэлла с детства плескалась. Ну, а что делать было, запрещать-то ей не велел маг-то. Вот мы и выполняли всё до тонкостей. А с учёбой какие фокусы нам выделывать пришлось, как вспомню... Мы же с супругой за уроками-то ихними подглядывали всякий раз.

Как видим, заинтересованно у Мицариэллы глазки заблестят на теме на какой-нибудь, я уж несусь книжек у купцов набрать по тематике-то этой. Старшей-то, Лайлинне, ей учёба эта без всякого интереса была.

Оно и понятно. Лайлинна-то наша могла себе в обществе блистать да веселиться, а младшенькую-то никак мы вывозить не могли. Ну не говорит дитё! Отношение к таким, сам знаешь, и для самой одно огорчение будет и сестру ещё припозорит недостатком своим.

Лайлинну-то я замуж хоть сейчас могу отдать, и не за купца, – хитро прищурился господин Зэйниц, – да, не за купца. Воспитание мы ей достойное дали. Всё, что леди нужно знать, она знает, всё, что знать не положено, и не знает.

А вот с младшенькой беда, просто беда, сынок. Никому-то она не нужна, кроме нас, родителей.

Вот ведь, думал, повезло нам с дурачком-то этим, де Брилье-то. Я-то думал, прихлопну его потом по-тихому, если амулет-то хоть раз мигнёт, да и дело с концом. Вот тебе и герцогиня, и всё, что с этим, как говорится, связано.

А оно, видишь, как получилось-то, ни герцогства тебе, ни приданого. Приданое-то в замке осталось в этом. Поди, забери теперь. Ну да ладно, Триединая с ними, с деньгами этими, – неискренне сказал несчастный отец. – Да не в деньгах, конечно, дело, – с ещё большим накалом неискренности и некой долей возмущения продолжает свой горестный рассказ господин Зэйниц, – просто непонятно мне, на кой ляд такому волшебному созданию, как замок этот, сдалось приданое моей доченьки, трудом моим заработанное?

Ответа на этот риторический вопрос ни у меня, ни у шоршиков, понятно, нет.