Текст книги "Разлад"

Автор книги: Мариам Юзефовская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)

Она усмехнулась ласково, протянула руку:

– Очень приятно, Александра Мейн. А я твоя учительница. Меня зовут Роза Каримовна. Запомнишь? А что с тобой случилось? Посмотри-ка на себя. – Достала из старого потрепанного портфеля маленькое зеркальце и протянула мне.

Я глянула и обмерла: «Батюшки мои! Нос поцарапан. Воротничок на платье оторван. На шубейке ни одной пуговицы». Это уже была беда. За пуговицы мне здорово попадало от матери, за пуговицами и нитками нужно было ехать в город.

– Ну подожди, немчура проклятая, – вспылила я и показала мальчишке кулак. – Я тебе еще устрою Сталинградскую битву. Ты у меня узнаешь, почем фунт лиха.

– Ты откуда взялась такая? – спросила учительница, нахмурившись.

– Из военного городка, – гордо ответила я.

– А-а. Так это от вас на днях приезжал военный? В школу записывал? – Теперь она смотрела на меня пристально, внимательно.

– Так точно. Это был капитан Драч. Он у нас начштаба. Вовки Драча отец. А мой отец – комбат, – выпалила и испугалась. За пять минут все наши военные тайны выболтала.

– Ясно, Александра Мейн. Теперь выслушай меня внимательно. У нас в школе учатся разные дети. И немцы, и башкиры, и татары, и русские. – Она прерывисто вздохнула. Голос у нее задрожал. – И мы не позволим, чтобы ты всех оскорбляла так, как только что оскорбила Алекса. Запомни это. А сейчас пошли в класс.

Я плелась следом за ней и думала: «Ну, дела! Чего взъерепенилась? Учительница называется. Усатый таракан какой-то. Прямо горой стала за этого фашиста Алекса».

Мы вошли в класс, я огляделась. Всего было человек тридцать. Четыре ряда парт – и на каждом табличка: 1-й класс, 2-й класс… И так до четвертого. Я поискала глазами наших. Они уже все сидели, а Вовка Драч устроился в четвертом ряду на последней парте.

– Садись, Шура, – сказала учительница и показала мне на первую парту, там сидел этот немец, Алекс.

– Меня зовут Саша, – пробурчала я, но с места не двинулась.

– Знаешь, Саша у нас уже есть. – Мальчишка с оттопыренными ушами радостно закивал головой, громко крикнул: «Это я Саша!»

– Чтоб вас не путать, мы тебя будем звать Шурой, не возражаешь? – Спросила она.

– Возражаю! Не хочу, чтоб меня звали Шурой. И с этим, – я кивнула на Алекса, – сидеть не буду.

– Это почему же? – возмутилась учительница.

– Потому что всегда сижу с Вовкой Драчом, – отрезала я.

Была настырна и привыкла гнуть свою линию твердо.

– Ну что ж, всегда с Вовой, а теперь с Алексом, – не уступала она.

Здесь и нашла коса на камень. Может, в другое время я была бы и покладистей, но шестьдесят глаз смотрели на меня не мигая, а вдобавок еще и этот Алекс. Нет, уступить я не могла. Вот тут-то на меня и «накатило», как говаривала мама. Бывали у меня в детстве такие моменты: упрусь – и ни с места. Хоть ты меня режь, хоть бей. Стою на своем – и все.

И сейчас «накатило». Знаю – нужно уступить, сесть с этим окаянным Алексом, а ничего с собой не могу поделать.

– Нет! Не буду сидеть с этим немцем проклятым!

– Опять! – Учительница покраснела, подошла ко мне близко-близко, я даже отшатнулась. Мало ли чего? А вдруг ударит? – Ты что это несешь, негодная девчонка? – Сама побледнела, голосок дрожит. – Ну-ка – марш в угол! Стой здесь до тех пор, пока не извинишься перед Алексом. Я уж и сама не рада была, встала в угол, слезы выступили у меня на глазах: «Еще не хватало сейчас заплакать при всех». Я запрокинула голову вверх, все ждала, пока слезы вольются обратно. Кем-кем, а плаксой меня нельзя было назвать. А учительница взяла колокольчик, он стоял у нее на столе, позвонила в него и сказала: «Дети, тише! Урок начался». Пока читала с первым классом по слогам, второй писал упражнение, третий рисовал, четвертый решал примеры. А я все стояла в углу и стояла. И мысли были об одном: «Вот бы отомстить этой тараканихе». Но все не могла придумать, как это сделать. Может, отцу пожаловаться? Но знала – ябед и доносчиков он ненавидел. «Доносчику – первый кнут», – говаривал он. Рассказать маме? Но еще неизвестно, как она отнесется к драке с этой немчурой. За драки меня по головке не гладили. И тут я решила пожаловаться капитану Драчу. Сам ведь говорил: «В случае чего – прямо ко мне». – «Уж он это дело так не оставит, – обрадовалась я. – Он эту тараканиху живо проучит».

В это время она объявила перемену.

– Сейчас дети выйдут из класса, – сказала мне, – а ты можешь посидеть, отдохнуть.

Все вышли, и так тоскливо мне стало. Ну чего она прицепилась? Достала апельсин из портфеля, у меня всегда так: как разволнуюсь – сразу есть хочется. Вначале хотела половину Вовке оставить, потом передумала, уж очень на него обиделась. Не бросил бы меня в санях, ничего бы не случилось, а сидела бы сейчас на «Камчатке» и в ус бы не дула.

«Чего она Алекса выгораживает? – задумалась я. – Видно, такой же подлиза, как его папаша. Ишь, как кланялся ей. Ясное дело – немцы! Ладно. Сегодня простою, а завтра посмотрим, кто кого. – Съела апельсин, корки в карман положила – и снова в угол. – Не нужно мне ее милости».

Перемена закончилась, все вошли в класс, сели. А следом эта тараканиха бежит. Смотрю, а ичиги-то у нее латаные. «Ну и учительница, – думаю, – в рванье ходит».

Они здесь все были одеты кое-как. Девчонки – кто в ситцевых платьях, кто в сатиновых. Мальчишки – в рубахах распояской. А этот Сашка ушастый – тот и вовсе в какой-то женской кофте розовой. На ногах у кого что – у кого калоши с носками, у кого просто обмотки.

Стала эта Роза Каримовна примеры проверять у старших. От одного к другому ходит, в тетрадки смотрит, а потом вдруг остановилась, будто задумалась, и спрашивает:

– Дети, никто из вас ничего не чувствует? Запах этот? – Сама из угла в угол начала бегать, руками голову сжала. Я прямо испугалась, думаю, ненормальная, наверное.

Когда мы в Энске стояли, у нас был один солдат, казах – в роте у Драча. По-русски ни слова не понимал, даже устав не мог выучить. И говорить ему было не с кем, никто его не понимал. Так он с ума сошел. Тоже сожмет, бывало, так голову и бегает, и бормочет что-то по-своему, его в госпиталь потом отправили.

А учительница вдруг остановилась, хлопнула себя по лбу и спрашивает:

– Дети! Как же вы не узнали этот запах! Это же апельсином пахнет. У кого апельсины есть?

Все молчат, и я молчу. У меня-то был, но я же его съела, значит – уже нет. А здесь этот Сашка ушастый руку поднимает и спрашивает:

– Роза Каримовна, а что такое апельсины?

Она руками всплеснула, покраснела:

– Простите меня, дети. Простите. Я совсем забыла. Сейчас вам объясню. – К доске подбежала, рисует и взахлеб рассказывает: – Апельсины, они такие круглые, шкурка у них пупырчатая, оранжевого цвета. – А потом повернулась и говорит: – Дети, поднимите руки, кто из вас видел апельсин?

Смотрю, только наши руки и подняли. Она тогда взяла тряпку, стерла все с доски и тихо так сказала:

– Я завтра вам рисунок принесу. Мне просто почудился этот запах.

Тут я вытащила корку из кармана и показываю:

– У них вот какая шкурка.

Она как подскочит ко мне, взяла белый платочек, корку вытерла и разломила на пять частей. Четыре раздала по рядам, а пятую себе оставила:

– Своим детям покажу. Они ведь тоже апельсинов никогда не видели. – Чуть задумалась. – Может, старший помнит? – Потом покачала головой. – Нет. И он, наверное, не помнит. – Стоит, нюхает. А потом сказала тихо-тихо, будто про себя: – Я сама их не видела уже десять лет, даже забыла, какие на вкус. – И лицо стало такое, будто вот-вот расплачется.

И так мне жалко всех стало. «Принесу я им эти чертовы апельсины, – думаю, – завтра, все до одного. Пусть хоть попробуют». Поглядела на Алекса, а он кусок корки отщипнул и жует. Скривился так смешно, видно не знает – то ли проглотить, то ли выплюнуть. Прямо как моя годовалая сестричка. И всю злость на него у меня как рукой сняло. «Эх, не повезло ему, что немец. И чего он у этого Карла родился? А вдруг бы мой отец был немцем?» – От этой мысли меня прямо пот прошиб, страшно стало. Вот этот Алекс ведь – человек как человек – и ничего в нем нет особенного, такой же, как другие мальчишки. Только глаза задумчивые, будто о чем-то мечтает. Красивые. И имя красивое, как у нас всех в роду – Александр.

И здесь я дедушкину соседку вспомнила, она врачом была, тоже немка. Всегда в черном платье ходила, тихая такая, старенькая. Мальчишки вечно дразнили ее: «Гитлер капут!» – И камнями вслед бросали. Дедушка как увидит – сразу палкой им грозить. Он всегда перед ней шляпу снимал. И по-немецки здоровался. А когда умерла, один ее хоронить пошел. Потом домой пришел, за стол сел, налил себе вина в рюмку, выпил и говорит: «Помни ее, Сашка. Хороший человек жил на свете. Много добра людям сделала. Твоего отца еще лечила. Эх-ма, с каких это пор у нас на Руси лежачих бьют?» Вспомнила я это, и так мне стыдно стало. «Все, – думаю. – Наделала дел. Виновата. Нужно извиниться».

А Роза Каримовна в это время уже урок истории ведет в нашем четвертом классе, о Ледовом побоище рассказывает. Я руку подняла, ребята сразу заметили и закричали: «Роза Каримовна! Новенькая руку подняла». Видно, нет-нет – да и поглядывали на меня исподтишка. Она нехотя повернулась:

– Что тебе, Саша?

Я набрала побольше воздуха и выпалила:

– Хочу перед Алексом…

Сама гляжу на него исподлобья, покраснела. А он возьми и засмейся! И так обидно мне стало, чуть не до слез. Что же это получается? Я перед ним винюсь, а он насмехается! Нет! Не бывать этому! И стала в боевую стойку, руки в боки, одну ногу вперед – и эдак чуть врастяжку, не спеша, процедила:

– Хочу сказать – били, бьем и будем бить немчуру проклятую!

Поглядела на учительницу, а она с такой ненавистью на меня смотрит. И тут мне страшно стало: «Что же я наделала?» Она в колокольчик зазвонила: «Дети, перемена!» Когда все вышли, сказала тихо, не глядя на меня:

– Не хочу учить тебя. Уходи. И не приезжай больше в нашу школу.

Я прямо растерялась:

– Куда я пойду? За нами только к концу уроков приедут.

– Хорошо, – сказала она, – побудь до конца уроков. Но больше не приезжай! Как я дождалась конца уроков, уж и не знаю. Помню только – уши у меня горели, голова раскалывалась, пот по спине струйками ползет, во рту все пересохло. И одна только мысль в голове: «Хоть бы заболеть, что ли?»

А на следующий день в школу не поехала. Сказала маме: «Болит живот». Знала – она больше всего аппендицита боится. Пришел наш батальонный врач. Помял мне живот. Посмотрел язык. И говорит:

– Ничего страшного. Пусть приходит в медпункт, я ей порошки дам. А завтра в школу.

Пошла я в медпункт. По дороге думаю: «Что же теперь делать? Отец рано или поздно узнает. Уж тогда несдобровать». А потом решила: «Пойду-ка к капитану Драчу. Может, он что посоветует?» Недолго думая, пошла и все ему рассказала. И про Алекса, и про Карла, и про эту Розу Каримовну, черт бы ее побрал, даже про апельсин – и то выложила.

Он насторожился, прищурился:

– Значит – апельсинов им не хватает? Так-так. Ну ладно.

Разберемся, кто там печку топит, а кто кашу варит. Здорово спелись, решили, видно – до бога высоко, а до царя далеко. Осиное гнездо развели. – И приказал: – Ну– ка – напиши все это на бумаге.

– Зачем писать? – удивилась я.

– Порядок такой, чтобы документ был. Разговоры разговорами, а бумага бумагой. Поняла? – отрезал Драч.

Я села, ручку грызу, не знаю, что писать.

– Чему вас только в школе учат? – вздохнул он. –

Простого заявления написать не умеешь.

И начал он диктовать. Я пишу, а на душе кошки скребут. Вспомнила, какой Драч строгий с солдатами, сама видела в Энске, как он этого казаха бил. Тот стоит, в струнку вытянулся, а Драч его по лицу, по лицу. Да еще в перчатке! Хорошо, отец шел мимо. Как увидел, как закричит на Драча:

– Вы что себе позволяете? Вы что делаете? Немедленно рапорт пишите, чтоб духу вашего здесь не было. У меня такие, как вы, не задерживаются. – У самого лицо дергается.

А у казаха кровь из носа капает – прямо на снег.

Драч всегда так, чуть что не по нему – зуботычину солдату или на «губу».

Жалко мне стало Розу Каримовну, хоть и сама себя успокаиваю: «Не станет же он ее бить и на гауптвахту не посадит, она гражданская. Припугнет – и все». Но на душе так гадко, хоть плачь. Пишу, а в голове, как молоточком, стучит: «Что делать? Что делать?» Вот и решила про себя – надо бежать. А Драч шагает из угла в угол, поскрипывает сапогами, диктует и приговаривает: «Я этим сволочам покажу. Они у меня попляшут». Пишу, поглядывая на него исподтишка, и все думаю: «Хоть бы на минуточку отвернулся». Наконец улучила миг – и прямиком к двери, а лист, что писала, поскорее скомкала и в карман запихнула. Но не тут-то было. Настиг он меня. На самом пороге настиг. Схватил за плечо, да так цепко, что и не вырваться.

– Ты что надумала? Куда?

Я молчу, ясное дело. А что тут скажешь? Он меня за подбородок взял.

– А ну-ка посмотри мне в глаза! Не увиливай! Ты русский человек, говори прямо, чего юлишь?

Посмотрела ему в глаза, и страшно стало, такие они злобные.

– Значит, на попятный пошла? Испугалась? А ведь дочь боевого офицера – и не просто офицера, а командира батальона.

Тут уж меня – как кипятком ошпарило: «Значит – и папе из-за меня попадет?» И хоть твердо знала, что отец званием выше, но каким-то недетским чутьем понимала – подвластен он Драчу, подвластен. Начала мямлить, канючить, да так робко и жалостливо, что самой противно стало:

– Может, не надо, товарищ капитан? Может, и так все обойдется?

И голос вроде не мой, а такой слезливый да тонкий, как у нищенки. Много их тогда бродило с протянутой рукой.

– Значит, считаешь, обойдется? – гнул свое Драч. – А кто же за нас порядок в стране наводить будет? – Он слегка тряхнул меня за плечи. – Молчишь? На готовенькое хочешь прийти, чтобы не замараться? Много вас таких. Много. Значит – пусть Драч все это дерьмо лопатой гребет, а вы чистенькие будете? Нет, не выйдет! Ладно, – вдруг круто оборвал он себя. Заложив руки за портупею, начал ходить по кабинету, круто поворачиваясь через левое плечо. Потом остановился, посмотрел испытующе. – Приказ Верховного Главнокомандующего № 227 знаешь?

– Так точно! – отрапортовала я, вытянувшись в струнку.

– Ни шагу назад. – Что-что, а политграмоту знала назубок, не зря Драч с нами занимался.

– То-то, – сразу подобрел он, – а ты в кусты норовишь. Нет, без нас с тобой не обойдется. И заруби себе на будущее – если враг не сдается, его нужно уничтожить, уничтожить беспощадно.

Он подтолкнул меня от порога к столу. Я переписала начисто весь лист, без помарок и ошибок. Если честно, то я еще никогда так не старалась, наверное, это был самый аккуратный лист в моей жизни. А внизу поставила подпись с закорючкой. Он посмотрел на эту подпись, усмехнулся:

– Ну и фамилия у вашей семейки! Не нашенская какая-то. – Потом улыбнулся: – Ничего, не вешай нос, девка, выйдешь замуж – станешь Петровой или Сидоровой, а может – и Драч, чем черт не шутит? – Он ласково приобнял меня за плечи, но я осторожно выскользнула. Не знаю почему, но мне вдруг захотелось убежать. – Ты на меня зла не держи, – сказал он примирительно, – я это для твоей же пользы сделал. Вырастешь, поймешь. Главное, что ты все-таки не сдрейфила. Молодец. Нашего поля ягода.

А на следующий день я действительно заболела. Скарлатиной. Провалялась месяц дома, никого ко мне не пускали – карантин, а когда приехала в школу, узнала – учительница теперь у нас новая – Варвара Николаевна. И Карла тоже не было видно. Вместо него печи топил какой-то старик. Полупьяный, подслеповатый, глаза в болячках. Трахомой, видно, переболел. Как сани наши придут, он сразу на крыльцо выскочит и давай нас отряхивать. И к Рафгату все подлизывается, чтобы тот его папиросой угостил. По-татарски с ним разговаривает. А Рафгат на него и не смотрит. Он вообще переменился очень, сердитый такой стал и не поет больше. А на меня так даже и не глядит. Я раз его попросила:

– Рафгат, а Рафгат, можно я лошадью буду править? – Он мне раньше всегда разрешал, а сейчас оскалился и говорит:

– Лошадь казенная. Я за него отвечай. Не дам, – потом подумал и добавил, – лошадь злой человек чует. Не любит.

Так и не дал. Мне обидно стало, я губу закусила, но смолчала.

И дома неприятности. Сразу поняла, что отец, видно, дознался обо всем. Как-то вечером завел разговор:

– Эта история с учительницей – твоя работа? – Я покраснела, голову опустила, молчу.

– Ты где этому научилась? А? У нас отродясь в семье таких не было.

Ночью проснулась – слышу, он матери говорит:

– Ведь не к нам пришла. А к этой сволочи. К этому подлецу Драчу.

А мать шепотом просит:

– Саша, зачем ты опять связываешься с ним? Неужели история в Энске с этим казахом ничему тебя не научила? Ты же знаешь, что он за человек. Ведь загонят нас туда, где Макар телят не пас. А дети-то маленькие!

Съест он тебя, съест.

Отец как прикрикнет на нее:

– Прекрати немедленно! Он же человека изуродовал.

Понимаешь ты это или нет? Что же я должен был – молчать?

Мне прямо страшно стало. И мама, видно, испугалась. Начала успокаивать его:

– Тихо. Дети услышат!

Отец всегда был вспыльчив, а здесь вовсе разгорячился:

– Что ты мне все рот затыкаешь? «Дети услышат»! Пусть слышат! Потому-то и пошла к этой сволочи, что мы все жмемся, да шепчемся по углам. А он гоголем ходит. Хозяином себя чувствует. Сегодня она на эту учительницу написала, а завтра, может, на нас с тобой донос настрочит.

– Опомнись, что ты говоришь? Она еще ребенок, – заплакала мать.

– Нет, ты брось эти слезы. Брось! – опять вспылил отец.

– Ты бы посмотрела на детей этой учительницы. Вот где слезами можно умыться. Мал мала… Старший чуть побольше Сашки. Был я у нее. Видел все своими глазами. В саманном доме у местных угол снимают. Да еще муж больной, не встает. Нары и стол посередине. Вот и все. Дети кто в чем, а у старшего и вовсе рукава по локоть. Чугунок с затирухой, и все хлебают по очереди. Этот старший – и за мамку, и за няньку. И каждый день в город на перекладных в школу добирается. Где подъедет, а где и подбежит. По степи, чуть свет. А твоя барыня на санях да в шубе. Чего же ты их не пожалеешь? Или они не дети?

– Саша, успокойся. Ты же сам понимаешь. Время такое, – всхлипнула мать. – Что ты все на время сваливаешь? Ты посмотри на людей. Какие люди стали! Прошу на днях Клюева: «Давай с Драчом поговорим. Ты же замполит». Он в сторону, а ведь честный мужик, столько лет вместе. Потом заходит, чего-то жмется, трется. Ну, думаю, совесть заела. А он говорит: «Не пойду я против Драча. Не могу. Мне в Москву в академию позарез нужно. Пока буду учиться, может, жену подлечат. Совсем плохая стала».

– Ну что ты на него-то наседаешь? Сам знаешь, одна у них надежда осталась – на Москву, – начала мать оправдывать Клюева.

– Я-то знаю, – с горечью сказал отец. – Но ты посмотри, что получается: у него жена, у меня дети. Все мы честные, все мы хорошие, а верховодит эта сволочь, и покровителей имеет… Он еще и издевается. Пришел ко мне, показывает эту бумагу: «Хорошую дочь воспитал ты, майор». Как такое слушать? Легко, по-твоему?

Я одеялом накрылась с головой и тихонько заплакала. Очень жалко было отца. Да и себя тоже. А потом вдруг у меня в голове как будто что-то прояснилось: «Что же себя жалеть? Этим людям в поселке, им ведь куда хуже». Еще несколько раз всхлипнула и заснула.

А в школе все наладилось. Я сидела теперь с Вовкой Драчом, только меня это не радовало. Что-то разладилась наша дружба. Начали мы с ним ругаться и даже дрались потихоньку под партой ногами. Раньше он мне всегда уступал, а теперь стал все назло делать, да еще Алексу всякие каверзы подстраивать. То рубаху бритвочкой порежет, то из книжки листы вырвет. И все Варваре Николаевне жалуется. А Варвара Николаевна чуть что – сразу в крик, по столу кулаком стучит. А если сильно разозлится, так за ухо схватит и выкручивает изо всех сил. Нас, гарнизонных, и пальцем не трогала, а местных даже указкой била. Не любили ее ребята.

И Алекс хмурый какой-то стал. На перемене отойдет в сторонку, ни с кем не разговаривает, молчит, все думает чего-то. И я решила – надо перед ним повиниться, да еще мама каждый день свое талдычит: «Извинись перед тем мальчиком».

Однажды сижу на уроке, гляжу в окно. А там у крыльца сани наши стоят – и Рафгата нет – наверное, за папиросами в ларек пошел. А возле саней Алекс стоит, ежится, видно холодно было ему в фуфаечке. Он теперь часто уроки прогуливал: или сам не придет, или учительница с урока выгонит. Все ему волчьим билетом грозила. Я его как увидела, сразу решила: «Сейчас пойду и прощения попрошу». Руку подняла и спрашиваю:

– Варвара Николаевна! Можно мне выйти? У меня живот разболелся.

Ребята засмеялись, а Варвара Николаевна прикрикнула на них и говорит:

– Конечно, Сашенька, иди. Может, тебя проводить? – Я испугалась. Вдруг за мной увяжется?

– Нет, не надо, я сама.

А туалет у нас во дворе был. Я шубу надеваю, а ребята смеются:

– Проводите ее, проводите! А то в дырку провалится. Варвара Николаевна как стукнет указкой по столу, как закричит на них:

– А ну молчать! Бандитское отродье!

Выскочила я на крыльцо, смотрю, Алекс Чубчика хлебом кормит. Хлеб черный-черный, липкий такой, с половой, с остями. Я пробовала, местные ребята угощали. Горький, не то что у нас в военном городке – вкусный, белый, пушистый.

Подошла к Чубчику и сахар ему даю, всегда для него припасала из дома. А Алекс как закричит:

– Отойди от лошади. Мне Рафгат никого не разрешил подпускать.

Я про себя возмутилась: «Еще чего, наша лошадь, да я еще и подойти не могу!» Но сдержалась, спокойно так говорю ему:

– Это он чужим не разрешает. Своим можно. А он усмехается:

– Ты для меня кто? Чужая! Фискалиха несчастная!

– Это я фискалиха? – Возмутилась, вспыхнула.

– А кто же – как не ты? Кто нажаловался на Розу Каримовну и моего отца?

Сама чувствую – прав он, прав, а обидно. Стала объяснять, себя выгораживать, оправдываться. Говорю и сама не могу понять – то ли это правда, то ли вранье:

– Мы – дети военных. Нам нужно быть бдительными. Может, они враги?! Откуда ты знаешь?

– Эх ты! – выдохнул с ненавистью Алекс. – Уходи отсюда! – И стал меня потихоньку отталкивать от саней. – Уходи!

Тут уж я не вытерпела.

– Ты чего меня от Чубчика отпихиваешь? Он меня любит. Я его каждый день сахаром кормлю. Не то что ты – черным хлебом. Небось, сами пьете чай с солью, как эти калмыки. У вас и для себя сахара нет.

Смотрю – он побледнел, в лице переменился, зубы сцепил, и глаза стали белые. «Чего же я наделала, – думаю, – за что я его так?»

– Алекс! – закричала я. – Прости, Алекс! Я не хотела!

А он схватил кнут и давай меня хлестать. Три раза ударил. Два раза я увернулась. Мне только чуть по спине досталось. А на третий раз кнут пришелся прямо мне по лбу. Кровь как хлестанет, сразу все глаза залило. Я снегом рану затираю. Здесь Рафгат неизвестно откуда появился, Варвара Николаевна прибежала. Рану йодом заливают, боль такая – слезы сами из глаз льются. А я думаю только об одном: «Ну теперь Алекса точно из школы с волчьим билетом выгонят». Варвара Николаевна меня перевязывает, у самой руки трясутся, бледная. И все шепчет:

– Как же я так недосмотрела? Как же так? Что-то теперь будет? Господи, как чувствовала, ведь не хотела одну отпускать!

А я ей говорю:

– Вы здесь ни при чем. Это все Чубчик. Он шарахнулся, я поскользнулась – и головой прямо о сани.

Она остановилась, замерла, голос дрожит:

– Правда, Чубчик? Ты ничего не путаешь?

– Правда, конечно, правда.

А здесь Вовка вмешался:

– Какой Чубчик? Ее же эта немчура фашистская, этот Алекс кнутом бил. Я сам в окно видел.

«Ну, – думаю, – не бывать по-твоему». И все твержу:

– Какой Алекс? Это тебе померещилось. Это же Чубчик! Вот у ребят можете спросить!

А ребята стоят, молчат. Под ноги себе смотрят.

– Ну ладно, – ехидно спрашивает Вовка, – а кнут где? Тоже Чубчик унес?

– Кнут? – говорит Рафгат. – Я его по дороге терял.

У меня прямо от сердца отлегло.

– Видишь, Алекс ни при чем.

Здесь Вовка рассмеялся злорадно и говорит мне:

– Видно, недаром ты немцев защищаешь! Сама немка, наверное!

Я прямо опешила.

– Ты что, с печки свалился что ли? Какая я немка? Мы же русские!

– А фамилия у тебя какая? Мейн. Ага! Это немецкая фамилия. Мне отец сказал.

– Ты с ума сошел! Мы еще при Петре Первом в Россию переселились. У деда даже с той поры охранная грамота сохранилась.

– Вот видишь! Немцы вы. Сама созналась. Шила в мешке не утаишь. Поэтому и Алекса покрываешь. Кровь в тебе заговорила немецкая.

Мне стало обидно до слез.

– Вранье! Мы русские. Понимаешь, русские, самые настоящие, – начала оправдываться, будто в чем виновата. – У нас в роду один ученый был. О нем в книге написано: «Александр Александрович Мейн – русский ученый».

– Что там про этого Мейна написано – чепуха, – усмехнулся Вовка. – Еще неизвестно, кто писал. Может, такой же, как он. Все вы шибко грамотные. Друг за дружку крепко держитесь, тем и живы. Ну ничего, будет и на нашей улице праздник. Думаешь, твоего отца зря в дивизию вызвали?

– Ладно, хватит. Домой ехать надо, – оборвал Рафгат.

Мы сели в сани. Рафгат гикнул, и поехали. А потом Рафгат повернулся ко мне, подмигнул и говорит:

– Ничего, девка! Где наша не пропадай!

Подгреб мне сена, тулуп подоткнул и запел:

Эх ты, чубчик, чубчик кучерявый!

Эх, развевайся, чубчик, на ветру!

Приехали домой, а мать сундуки укладывает, и отец ей помогает. Она меня увидела, руками всплеснула: «Беда не приходит одна». И давай этого Алекса проклинать, сразу догадалась, кто виноват. А я буркнула:

– Я бы на его месте тоже так поступила. Не плачь. Все заживет.

Мать в слезы.

– Нет! На всю жизнь шрам останется.

А отец улыбнулся, по голове меня погладил:

– Ничего, за одного битого двух небитых дают.

Она рукой махнула:

– Одна порода – мейновская!

Отец отошел к окну. Пальцами по стеклу барабанит. Я спрашиваю:

– Что, передислокация?

– Нет, меня одного перевели. Будем жить у Белого моря. –

У самого голос грустный, да и вид невеселый.

– А как же батальон? – удивилась я.

– А здесь майор Драч будет комбатом. – Нехотя так говорит, словно через силу.

– Майор? А когда это он майором стал? – вскинулась я.

– На днях приказ пришел. Ну ничего, не вешай нос. Будет еще и на нашей улице праздник. Знаешь, кто так сказал?

– Знаю. – Тогда все знали, кто сказал эти слова. И все повторяли их. Каждый по-своему.

– Ну то-то, – говорит отец. Потом помолчал и добавил: – Скоро уже весна.

Я залезла на сундук, на цыпочки поднялась. Окно– то высоко. Землянка. Выглянула в окошко, а там снега полным-полно, сугробищи громадные.

– С чего это ты взял? – спрашиваю.

– А ты понюхай. Весной пахнет.

Я к форточке припала, вдохнула полной грудью.

– Правда, весной пахнет.

Мать слушала нас, слушала, потом тяжело вздохнула:

– Господи, ну о чем вы? Еще не раз мороз ударит. –

А после опять за свое: – У девочки шрам на всю жизнь!..

И как в воду глядела. Верно, шрам остался. На всю жизнь запомнилось.

Стояли первые числа марта 1953 года. Радио не выключали даже ночью, все ждали важных сообщений. Передавали печальную траурную музыку.

Мы двинулись навстречу зиме – к самому Белому морю.

Минск, 1979 г.

Корова Майка

Отчего так бывает? Иной случай из детства – до мелочей помнишь! Запахи, цветы, лица. Только вглядываешься пристально – и не узнаешь, ты ли это?

Сколько лет прошло? Твердо помню, война уже кончилась. Отец не первый год как с фронта вернулся. Я – школьница, пионерка. Утюжу пионерский галстук. Утюг чугунный, тяжеленный. Крышку откинешь, углей сыпанешь, а после – долго качаешь из стороны в сторону, пока рука не занемеет. Серый пепел начинает оживать, пахнет дымком, вспыхнут огненные искры, заиграют красные отблески через резные прорези. Утюжу и повторяю про себя: «Этот угол – пионерия, этот – комсомол, а третий, прямой – партия». Вечер, отца еще нет. В узкое оконце высотой в одно бревно виден клочок белесо-серого неба – стоят белые ночи. Живем где-то под Архангельском. Отец разъезжает по делам службы, я за ним, как нитка за иголкой. Чем занимается, представляю смутно. Сам о работе говорит мало, неохотно: «строитель». Но что строит: то ли дороги, то ли что другое – толком не знаю. Начну допытываться, отмахнется:

– Тебе это неинтересно.

– А тебе?

Нахмурится, коротко бросит:

– Я на службе. Что приказывают, то и делаю. – Молчун. Лишнее слово редко когда проронит.

Ездим по самым медвежьим углам. Казахстан, север, Сибирь. Знаю, что не очень удачлив по службе. Уже отставка на носу, но как четыре звездочки получил на войне, так в капитанах и ходит. И жалко его, и обидно. Не стало матери, и срослись друг с другом. О ней – ни слова, больно, запретно. Только иногда взглядом спросишь: «Помнишь?» – «Помню». И все. Живем в клети, по-здешнему – поветь. Узкие волоковые оконца с деревянными задвижками, по стенам пучки трав: вереск, череда. В углу маслобойка, кадушки для солений, туески – всякий хозяйственный хлам. Ночами за стеной вздыхает корова. Дом стоит высоко на сваях, подызбица в человечий рост. Хозяйка, тетка Алина, всё сокрушается: «Негоже вам жить в каморе. Вы ж госци! Мне перед людьми соромно! Переходьте у хату! Усим места хопиць!» Отец – ни в какую: «Спасибо. Нам здесь удобней». И верно, никого не стесняем – вход отельный, через сени.

– А то, может, мы с сыном пойдем у камору? А вы – у хату, – предлагает тетка Алина.

Отец стоит на своем. Но у тетки Алины свой норов:

– Не. Гроши не возьму. Вам самим надо. У городе усе куплять надо: и молоко, и картошку. А у нас усе свое.

– Как же рассчитываться будем? – спрашивает отец.

– А никак. Живите себе. Хата вялика.

Отец рассчитывался ситцем, мылом. Сыну – Шурке – купил штаны, ботинки.

Сунет, бывало, мне сверток: «Иди, отдай». А сам поскорей в поветь забьется. Целый вечер отсиживается. Начну допытываться: «Пап, ты чего?» Обычно отмалчивается. Изредка нехотя обмолвится: «Будет благодарить, кланяться. Не могу. Совестно глядеть». Но все равно тетка Алина настигала. И тогда беспомощно отмахивался: «Пустяки. Прекратите». И без того ростом невелик, а тут еще и сгорбится. Сам худенький. Если б не седина да морщины – мальчишечка, да и только. Что особенно огорчало, так это его тихий голос. Иной раз пугалась за него: «Пап, ну как ты у себя на службе командуешь? Ведь ни приказать, ни прикрикнуть – ничего толком не умеешь! Тебя, наверное, никто и не боится?» Он невесело усмехнется: «Эх, дочка, дочка! На окриках да приказах – далеко не уедешь. Пню уже топор не страшен». Что означало – в ту пору не разумела. Но и допытываться не решалась. Знала, все равно не ответит. Много было такого, до чего своим умом надо было доходить. Взять хотя бы тетку Алину. Статная. Черноволосая. Сразу видно – нездешняя. Во всем иная. Местные белобрысы, светлоглазы. Цокают, окают, слово через слово пересыпают «цай», да «цай».