Текст книги "Измена. Просчиталась, но...где? (СИ)"

Автор книги: Маргарита Дюжева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)

Глава 13

– Ты где? – снова звонок от Глеба.

Кажется, у моего мужа появилась фобия. Он всерьез считал, что как только я выхожу за порог, со всех сторон, словно пчелы на мед, слетаются женихи всех мастей и пород. И я их рассматриваю, перебираю как фантики, пытаясь найти ему замену.

Что ж, по крайней мере, у Прохорова, в отличие от многих других мужиков, не было убежденности в том, что он еще ого-го-го, а вот старая жена, да еще и с детьми, никому не нужна. Он искренне опасался, что меня могут увести.

Это льстило. Не настолько, чтобы растаять или пасть к его ногам перезрелой сливой, но все-таки немного поднимало самооценку.

– У родителей, – ответила я, неспешно пережёвывая кусок потрясающего вишневого пирога, который мама испекла специально к моему приходу.

– Привет передавай.

– Угу.

Перебьется без приветов.

– Домой когда?

– Как только, так сразу.

– Тебя забрать?

– Не надо. Я сама.

– Мне не сложно, давай заберу.

– Не надо, – повторила я, – все пока.

И, скинув звонок, отложила телефон в сторону. Пирог уже не казался таким вкусным.

Ну что за человек такой? Вечно своими звонками весь аппетит испортит!

– Переживает? – не оборачиваясь, спросила мама, продолжая колдовать у плиты.

Боже, как приятно почувствовать себя малышкой, которой мамуля варит какао.

– Его проблемы.

– Что делать-то планируешь?

Я ей рассказала все. От и до. О том, как ко мне пожаловала брюхатая Оленька с требованиями уступить место, как выкручивался Глеб, пытаясь утаить шило в мешке. Рассказала о требованиях беременной нимфы и о том, как муж стоял на коленях, умоляя меня не делать глупости.

Мама, конечно, расстроилась. Ну, а как иначе? Сколько бы лет мне ни было, я всегда останусь для нее маленькой девочкой, о которой болит сердце.

Расстроилась, разочаровалась, пригорюнилась. Но с советами лезть не стала. Не в ее правилах свое мнение навязывать, как единственно возможное. За это отдельное спасибо.

– Честно? Понятия не имею. С девчонками разговаривала – кто что говорит. Кто-то, что надо срочно отомстить. Да так, чтобы потом вспоминать было стыдно. Кто-то, что надо гнать ссаной метлой и поскорее забыть. Кто-то считает, что с паршивой овцы хоть клок шерсти надо выдрать.

– А ты сама-то чего хочешь? Отомстить? Прогнать? Забыть?

– Я не знаю, мам, – грустно вздохнула я и приложила руку к груди, – у меня вот тут больно. Не вдохнуть. И что делать с этой болью, я не знаю. Отомстить? Клин клином выбить? Не получается. Пробовала. Не хочется мне другого мужика. Просто отвращение какое-то. Не так смотрит, не так дышит. Пахнет не так, говорит не так. Все не так! Хотя не уродов рассматривала, не бомжей и не тупых бабуинов. Все равно не то.

– Оно так и бывает, когда без чувств.

– Я бы с радостью отключила все эти чувства. Глядишь бы, и жить стало проще.

– Хочешь прогнать?

– Не знаю.

– Забыть?

– А разве это возможно?

– Ты его еще любишь?

– Люблю. И никак не пойму, на фиг мне эта любовь сдалась.

– Бывают пары, которые со временем остывают друг к другу и становятся чужими. А бывают как вы, которые срослись намертво. Вместе и до конца.

– Может, это он и есть? – задумчиво спросила я. – Наш конец?

– Сама-то веришь в это?

– Считаешь, я должна простить его? Быть мудрее, проглотить обиду и сделать вид, что ничего не было?

– Я разве враг своей дочери? – с укором спросила мама.

– А разве ты не это имела в виду? Не пресловутую женскую «мудрость»? Ту самую, которая про все понять, простить и не звездеть лишний раз?

– Нет, милая, – улыбнулась она, ставя передо мной кружку с ароматным напитком, – я про другое.

– Про что? – я прикрыла глаза и блаженно вдохнула. Запах из детства. Дома сколько ни делала – и близко не получалось такого, а у мамы всегда по-особенному. Всегда вкусно.

– Я тебе так скажу, – произнесла она, усаживаясь напротив, – мудрость не в том, чтобы слушать всех вокруг и поступать так, как им кажется правильным. Нет. Ты должна делать то, что по душе именно тебе. Не подругам, не каким-то левым людям, не мне. А именно тебе. Хочешь мстить – мсти. Только чтобы было не через силу, а в удовольствие. Хочешь прогнать? Бери метлу и гони, не жалей. Хочешь остаться с ним – оставайся, безо всяких оглядок на то, кто и что скажет. Жизнь твоя и счастье твое. Если тебе для него нужен Прохоров, значит оставляй. Нужен кто-то другой – выбирай.

– По-твоему, это так просто? Взять и оставить?

– Нет, конечно. Сложно. Еще как. Но помнишь, я тебе всегда говорила про право одной ошибки? Прохоров свое использовал и прекрасно понимает это. Если искренне раскаивается, если действительно осознал ошибку и хочет сохранить семью, то будет над тобой трястись и на руках носить. И ты никогда не пожалеешь, что дала ему второй шанс.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍ – А если все-таки пожалею?

– Тогда только…– она изобразила пальцами ножницы.

– Мам!

– Ну, а что? Чик-чик, и готово. Чтобы деточку мою больше обижать не смел.

Мама такая мама.

Я не выдержала и, прикрыв глаза ладонью, рассмеялась. Смех сквозь слезы, но на душе немного легче, и узел, в который стягивались внутренности, ослаб.

Она права. Надо поступать так, как будет лучше мне, а не кому-то другому.

Осталось только разобраться в собственных желаниях и не обмануть саму себя.

Конечно, после разговора с матерью я не побежала к любимому мужу, распахнув объятия.

Нет. Оно так не работает, чтобы раз, и по щелчку забылось, простилось, и все зажили долго и счастливо и как раньше.

Увы. Как раньше уже не будет. Придется подстраиваться к новым реалиям, в которых сердце мое уже не было таким радостным и целым, как прежде. В которых появилась Юляшка со своим приплодом. В которых та самая, роковая единственная ошибка уже совершена, и последствия навсегда останутся с нами.

После разговора с мамой я поняла только одно – чужие советы подходят для чужих. А для себя и правда нужно что-то свое. То, что принесет удовлетворение лично мне и моей раненой душе.

И это не другой мужик, в этом я уже убедилась. Я лучше буду одна, чем не пойми с кем, лишь бы отомстить. Вот если бы появился принц на белом коне, и накрыло бы новой любовью, то да. Ну или хотя бы страсть неземная полыхнула, напрочь снося крышу. А так, просто, чтобы было… На фиг. Я себя не на помойке нашла, чтобы размениваться на такое.

Потешить свою гордыню эффектным уходом? Но… С хрена ли мне уходить? С хрена ли освобождать свою территорию? С хрена ли отказываться от того, что я сама строила? Чтобы гордо страдать в одиночестве? Чтобы потом, когда стану старая и дряхлая, авторитетно утверждать, что я прям баба-кремень, которая познала жизнь? Всех разогнала, выжила и вообще настолько сурова, что сама себе в зеркало не улыбаюсь?

Пфф, такое себе…

Я улыбаться люблю. И жить люблю.

Оставалось ответить на один единственный вопрос.

Готова ли я отказаться от Глеба? Забыть годы, проведенные вместе. Между прочим, весьма неплохие годы. Да, где-то было сложно, где-то хотелось прибить его, но в целом-то было здорово.

Наши чувства уже давно вышли за рамки подростковых страстей. Когда чуть что – вспышка, взрыв, развод и девичья фамилия. Когда максимализм плещется через край, и хочется либо все, либо ничего. Между нами столько связей, иных, в тысячу раз более глубоких, чем те, что были прежде. Как от них отказаться?

И не в мудрости дело. Не в том, что я как жена, мать и хранительница очага должна лечь костьми и, наступив себе на горло, простить все косяки, лишь бы сохранить семью.

Не в этом!

А в том, что я хочу. Для себя. Как бы эгоистично это не звучало.

И сейчас, конкретно в этот момент, на первом месте стояли не интересы детей, не какие-то материальные заморочки, и уж тем более не мысли о том, кто и что обо мне подумает. Плевать мне на мнение посторонних.

Сейчас на первом месте была я. Мои желания. Мое виденье жизни. Мое удобство и мои чувства.

Мама права, некоторые со временем перегорают, остывают, настолько опостылевают друг другу, что смотрят в разные стороны. У нас с Прохоровым не так, мы и правда проросли друг в друга. И отказаться от него – это почти то же самое, что отказаться от самой себя. От очень внушительной части самой себя.

Хочу ли я от себя отказаться? Разорвать на части и остаться с убогой культей вместо души? Нет.

Готова ли я все простить, забыть и сделать вид, что ничего не было? Тоже нет.

Такой вот парадокс, из которого я не могу выпутаться.

– Мам! Я дома!

Киру привез наш водитель. Я пыталась как-то заинтересовать ее, заставить остаться еще на одну очередь в лагере вместе с близнецами, но упрямством она пошла в меня.

Нет, и все. Хочу домой.

Еще ничего не было решено, и я не знала, как сложится наша жизнь дальше, и чтобы не травмировать дочь взрослыми проблемами, придется как-то лавировать, держать себя в руках.

Однако она всегда была умной девочкой, и в первый же день, на первом же ужине, когда мы с Глебом самозабвенно расспрашивали ее о лагере, но не обмолвились ни словом между собой, спросила:

– Вы поругались?

Глеб замер, сжав вилку в руках так сильно, что побелели костяшки, я же спокойно произнесла:

– Да, Кир. Поругались.

Врать ребенку, который так тонко чувствовал – это последнее дело. Поэтому пусть будет правда. В пределах разумного, конечно.

– Почему?

– Из-за работы. Папа ввязался в один… убыточный некачественный проект. И теперь нам приходится с этим разбираться.

Муж тяжело сглотнул.

– Ты сильно злишься? – понимающе произнесла дочь.

– Очень.

– Но… – она со вздохом посмотрела на своего отца, потом и вовсе взяла его за руку, – папа ведь умный. Он все исправит.

– Посмотрим. – я пожала плечами, – все только в его руках. Если исправит – я буду рада. Если нет, то наш бизнес на этом завершится.

Он вскинул на меня пронзительный взгляд, прекрасно понимая, что говоря «бизнес», я имела в виду всю нашу совместную жизнь.

– Я все исправлю, Тань. Я буду стараться каждый день…

– Поменьше слов, Глеб. Ты же знаешь, они ничего не значат. Я буду смотреть только на дела… И если их не будет, то…– я развела руками, – увы.

Вот так, опосредованно, маскируясь от дочери, я дала ему понять, что еще не все потеряно, но я стою на перепутье, и любой неверный шаг станет концом всего.

После ужина Кира утащила отца к себе в комнату играть в приставку. Они всегда были дружны. Глеб всегда был тем папашей, который не стеснялся возиться с детьми, не отстранялся от них, прикрываясь усталостью, не был равнодушен к их проблемам, какими бы ничтожными они не казались.

Когда я после первых родов загремела в больницу с воспалением, он остался один с дочерью на неделю. И ничего, справился. Потом еще учил меня, как ее лучше укачивать, чтобы она быстрее засыпала.

От воспоминаний на глаза навернулись слезы.

Я не знала, что делать дальше.

Может, просто оставить саму себя в покое? Просто выдохнуть и дать время, чтобы пережить этот ад? Спустить все на тормозах, и будь что будет?

Глава 14

То, что я решила дать нашим отношениям шанс, совершенно не означало, что тут же все станет как прежде. Я просто не стала пороть горячку и позволила Прохорову оставаться в моей жизни. Только и всего.

Захочет доказать, что достоин прощения – докажет. Решит, что на фиг ему все это сдалось – уйдет. И я держать не стану. Не будет ни слез, ни уговоров. Даже если внутри случится катаклизм – наружу ничего не прорвется.

Естественно, я с ним не спала.

Кто-то скажет, что это неправильно, что я должна была срочно выпрыгнуть из трусов, дабы показать ему мастер-класс, после которого он не будет смотреть по сторонам.

Серьезно? Он мне измену, сердце в клочья, а я ему секс-марафон и чесать за ухом? Оно так не работает. Время нужно не только для того, чтобы простить, но и для того, чтобы захотеть.

Может, кого-то и возбуждает изменник, кто-то готов сразу абстрагироваться и подпускать к себе, но это не я.

Мне нужно время. И точка.

И если Прохоров не сможет мне его дать, или, что еще хуже, не выдержит этого воздержания, то о чем тогда вообще речь? Зачем тогда вообще думать о прощении, лучше отрезать один раз, переболеть и дальше идти. Правильно ведь?

Увы, никто не скажет, правильно или нет. Я решила пойти таким путем, а дальше уже будет видно. Все приходится проверять на собственном опыте. Как говорится, хреновый, но зато свой.

С возвращением Киры обстановка дома немного успокоилась. Было уже не с руки постоянно рычать и устраивать разборки. Разве дочь виновата в том, что у нас произошло? Нет. Так зачем на нее вываливать весь этот кошмар? Останемся мы с Глебом вместе или разойдемся, Киру за собой в болото сомнений и нескончаемых переживаний я не потащу. У нее каникулы, в конце концов! Вот и пусть отдыхает.

Она и отдыхала. Каждый день уходила гулять с подружкой Сонечкой, не забывая отзваниваться и присылать кружочки в мессенджерах. Они то в кино ходили, то на аттракционы, то в торговый центр. Дважды Кира оставалась у нее на пижамную вечеринку, и, кажется, была очень довольна.

А потом случилось это…

Я пришла домой раньше всех, потому что не было сил. Беременность пока протекала легко и без осложнений, но порой я себя чувствовала, как выжатый лимон. Хотелось лечь, лапки сложить и таращиться в потолок. И чтобы кто-нибудь вкусняшки приносил, и по пузику гладил.

В работе руководителя обнаружилось немало плюсов. Например, никто не может запретить уйти домой раньше времени. Поэтому, пользуясь служебным положением, всю работу, которую можно делать удаленно, я делала удаленно.

Глеб тоже пришел пораньше. Он вообще старался как можно больше бывать дома, проводить время со мной. Несмотря на то, что я молчала, занималась собственными делами, по большей части не обращая на него внимания, он не сдавался. Кажется, ему было достаточно просто видеть меня, время от времени спрашивать, не нужно ли мне чего-нибудь.

Каждый раз у меня екало где-то за грудиной. Хороший ведь мужик, заботливый, мой, как бы смешно это не звучало. Родной. И такая скотина!

И вот сидели мы спокойно, каждый в своем углу, делами занимались, а тут Кира пришла.

– Привет, – я встретила ее в прихожей.

Дочь скинула кроссовки, подошла ко мне и как-то странно, с надрывом, обняла:

– Привет, мам.

– Ты чего такая?

Она покраснела и, отведя взгляд в сторону, призналась:

– Мы с Соней поругались.

– Из-за чего?

– Она дура, – буркнула Кира.

– Вот те раз, дружили, дружили, за руку ходили, а теперь дура.

Она шмыгнула носом и рвано пожала плечами:

– Ну вот как-то так.

– Ладно, разберемся с твоей Соней. Не переживай, – я чмокнула ее в нос, – иди мой руки, сейчас ужинать будем.

Пока она торчала в ванной, я разогрела жаркое, быстренько нарезала свежих овощей и погрела чайник.

– Идемте!

На кухне сначала появился Глеб, потом хмурая Кира.

Видать, и правда сильно с подружкой разругалась, потому что на ней лица не было. Щеки бледные, с ярко проступающим неровным румянцем, глаза обиженно сверкали, как будто реветь собралась, и губы чуть ли не в кровь покусаны.

Сейчас поест, успокоится, и надо будет деликатно поговорить с ней. Выяснить, что же все-таки случилось, и почему Сонечка из категории лучших подружек перешла в категорию «Дуры».

Прохоров тоже заметил, что она не в себе, и без задней мысли поинтересовался:

– Как прошел день?

Безобидный вопрос привел к неожиданному взрыву:

– Да твое-то какое дело! – выкрикнула Кира, вскакивая из-за стола. – Оставь меня в покое!

И убежала. А мы с Глебом как сидели с открытыми ртами, так и продолжили сидеть.

Наконец, он с трудом сглотнул и сипло спросил:

– Я что-то сказал не так?

– Понятия не имею. Я поговорю с ней.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍ Однако разговора не случилось. Когда я, немного подождав и дав дочери время выдохнуть, попыталась зайти к ней в комнату, выяснилось, что дверь закрыта на задвижку.

– Кир, – я тихонько поцарапалась по косяку, – с тобой все в порядке?

– Все хорошо, – ее голос звучал так потеряно, с надрывом, что у меня все сжалось от тревоги за свою девочку.

Ох уж эти подростковые проблемы…

Случится что-то и, кажется, все… мир летит под откос.

– Кирюш, открой. Давай поболтаем.

Раздался щелчок, и дверь приоткрылась, но не на полную. В образовавшуюся щель я увидела хмурую дочь:

– Я спать ложусь.

– Так рано еще.

– Голова болит.

– Давай, дам таблетку.

– Не надо, мам. Я просто хочу отдохнуть, а поговорим… завтра. Хорошо?

Мне чертовски хотелось узнать, что это за вспышка была за столом, но интуиция подсказывала, что сейчас не надо давить и настаивать на разговоре. Надо просто отступить и оставить ее в покое.

Сложно. Материнское сердце дрожало от волнения, но я все-таки взяла себя в руки, улыбнулась и с пониманием произнесла:

– Хорошо, милая. Отдыхай.

Кира кивнула и закрыла дверь. И я снова услышала, как щелкнул вертушек замка.

Утром Кира спала дольше обычного, но я подозревала, что на самом деле это был маневр, чтобы не пересекаться с отцом за завтраком.

– Может, заболела? – хмуро спросил Глеб перед тем, как уйти на работу. – Давай врача вызовем?

– Непременно.

Вызовем, а когда диспетчер спросит о причинах вызова, скажем: обострение подросткового кризиса и повышенная сердитость. И еще маленько покашливает.

– Глеб, мы разберемся. Иди.

Он ушел, и не успела я открыть ноутбук, как дочь выползла из своей комнаты.

Так и есть. Притворялась.

Я решила сразу не наседать. Вместо этого поинтересовалась:

– Тебе горячие бутерброды сделать?

Она как-то сдавленно кивнула и ушла умываться, а я, проводив ее тревожным взглядом, принялась готовить завтрак.

Я уже поела, но, чтобы не сидеть с пустыми руками и не раздражать ее, заварила себе чая с мелиссой.

– Все готово!

Кира пришла, как-то слишком скромно села за стол и, подтянув к себе тарелку, начала молча жевать, уставившись в одну точку.

Что ж тебя, девочка моя, так тревожит? Что произошло?

– Кир…

Но она опередила меня:

– Мам, а правда, что вы с папой разводитесь?

Я едва не поперхнулась. Благо, к этому моменту успела сделать глоток, иначе фонтан был бы на всю кухню.

– С чего ты это взяла, милая? – спросила я, ласково улыбаясь.

А у самой внутри застучало, загремело и с каждым ударом сердца все сильнее сдавливало виски.

– У него… – Кира замялась, покраснела, а потом выпалила, – у него новая женщина. И ребенок новый будет!

Звезде-е-ец.

Полный звездец.

Полнейший.

Не знаю, как мне удалось сохранить невозмутимое выражение лица и не начать в истерике трясти дочь и, брызгая слюной, орать, откуда она это узнала.

– Почему ты так говоришь? Ты что-то видела? С кем-то разговаривала?

Она, насупившись, молчала и рассматривала свои дрожащие ладони.

– Кир, послушай меня… посмотри на меня.

Она подняла взгляд, в котором блестели испуганные слезы. Вроде взрослая уже, самостоятельная, а сейчас выглядела как потерянная малышка.

– Это очень серьезные слова, Кир. Я хочу узнать, почему ты их сказала. Это важно.

Если Глеб где-то засветился с Ольгой, то все. Ему хана. Плевать на мое разбитое сердце – справлюсь, залатаю и дальше пойду с высоко поднятой головой, но если он мне ребенка сломает своими гульками, то я его просто в порошок сотру.

– Кир?

Она задышала часто и надрывно, будто вот-вот заревет, а потом уткнулась лицом в ладони и простонала:

– Мне Соня сказала.

– Соня? – я пока ничего не понимала. И все силы уходили на то, чтобы держать себя в руках. – А она откуда взяла?

У меня подгорало от желания скорее докопаться до правды, но приходилось тормозить коней, чтобы не напугать Киру своей реакцией.

Дочь еще немного помолчала, собираясь с духом, потом начала через силу говорить:

– Ей письмо прислали, в котором написано, что у Киры Прохоровой… то есть у меня… папа завел себе вторую семью. А первую не бросает из жалости, хотя они все его бесят и под ногами путаются.

Значит, письмо…

Стыдно признаваться, но у меня немного отлегло от души. Ситуация, конечно, хреновая, но по крайней мере это не Глеб. Вернее, все равно Глеб, но… Тьфу. В общем, все сложно.

– Кир, а ты не думала, что это письмо могло быть отправлено кем-то… например… не совсем адекватным.

Например, беременной сукой, которая рассчитывала долго и счастливо кормиться за наш счет, а получила от хрена уши.

– Я так и сказала Соне. А она письмо показала и фотографии, – она еще сильнее покраснела и, дребезжа голосом, простонала, – на которых папа и правда с другой. Они там… они…

Не дай бог там то, о чем я подумала. Вот просто не дай бог.

Кира жалобно шмыгнула носом:

– Я как увидела это, разозлилась. Наговорила Соне гадостей, сказала, что она дура и идиотка. Что она специально все это придумала, чтобы меня позлить… Но это ведь не она? Это папа? – она уставилась на меня с таким отчаянием, что я сама чуть не заревела.

Что сказать в такой ситуации? Соврать или сказать правду, которая напрочь разобьет сердце ребенка?

Я выбрала ложь.

– Значит так, Кир, я понятия не имею, что все это значит. Сейчас завтракаешь, и мы вместе едем к Соне. Я хочу лично взглянуть на эти письма и разобраться, что за сволочь их прислала.

С самым несчастным видом дочь кивнула и принялась без аппетита жевать бутерброды.

А я кипела. Не просто кипела. Клокотала, как расплавленное нутро вулкана, проклиная себя за наивность. Я-то думала, что эта дрянь, наконец, поняла, что к чему, и отвалила, но нет. Не удалось зайти через меня, она пошла через дочь. Сука белобрысая.

Мы отправились к Сонечке. Всю дорогу Кира молчала, отвернувшись к окну, а я даже боялась представить, что за мысли зрели в ее прекрасной детской голове. Страшно.

Притормозив у Сониного дома, я взяла дочь за руку:

– Все будет хорошо, Кир. Мы во всем разберемся.

Она криво, сквозь плохо скрываемые слезы, улыбнулась:

– Ты такая… спокойная, мам.

Знала бы ты, милая моя, чего мне стоили эти силы. Врагу не пожелаешь.

– Я просто не люблю раньше времени расстраиваться, – я погладила ее по щеке, – идем.

В домофон ответила Сонина мама. И судя по тому, как жестко звучал ее голос, нашему появлению были не рады.

Еще и с этим разбираться…

Я выдохнула, натянула доброжелательную улыбку и, крепче сжав потную ладошку дочери, шагнула вперед.

Я справлюсь. Другого выбора нет.

– Ничего не бойся, – шепнула я дочери за мгновение до того, как дверь открылась.

На пороге стояла Тамара – мать Сонечки, за ее спиной маячила сама Сонечка. Вид у нее был насупленный, впрочем, как и у моей Киры.

Такой вот дочерне-материнский слет хмуробровых.

– Добрый день, – произнесла я, надевая сдержанную улыбку, – мы можем поговорить? У нас возникли семейные проблемы, и нам очень нужна ваша помощь. Без вас мы не справимся.

Я специально зашла с этой стороны, чтобы снизить градус напряжённости.

Взгляд Тамары едва заметно изменился, однако голос все равно прозвучал холодно и колюче:

– Ну, давайте поговорим, – она посторонилась, пропуская нас в квартиру.

Я зашла первая, за мной, словно тень, проскользнула Кира.

– На кухню проходите.

Мы разулись и прошли за Тамарой вглубь квартиры. Обычной такой квартиры, без золотых унитазов и канделябров, но уютной. В каждом уголке чувствовалась любовь хозяйки к своему дому.

На кухне мы сели за большой круглый стол, и чтобы избежать ненужного молчания, я заговорила первой:

– Во-первых, я хочу извиниться за столь внезапное вторжение и за резкость своей дочери. Да, Кир?

Он шмыгнула носом и пробухтела себе под нос:

– Соня, прости.

Так себе раскаяние, конечно, но для начала хватит.

– Во-вторых, я бы очень хотела увидеть, что за письма присылают незнакомые люди нашим детям. И что там за фотографии.

Бросив на Киру обиженный взгляд, Соня вспыхнула, а Тамара удивленно подняла брови:

– Какие фотографии?

– Соня вам не рассказала? Ей пришло письмо с неизвестного адреса, в котором написано, что у папы Киры, моего мужа, есть другая женщина. И в подтверждение этого приложены какие-то фотографии.

Она вопросительно посмотрела на дочь:

– Мне об этом ничего не известно. София сказала, что поругалась с Кирой, потому что та начала просто так ее обзывать.

– Не просто…

– Тсссс, – я предупреждающе сжала колено дочери, чтобы погасить очередной виток назревающего скандала, – давайте спокойно во всем разберемся. Сами видите, кругом недопонимание.

Тамара хмурилась все сильнее, потом кивнула:

– Сонь, неси ноутбук.

– Мам…

– Неси!

– Да, бли-и-и-н, – девочка вскочила из-за стола и, сердито топая босыми пятками, выбежала из кухни.

– Вы простите еще раз, – сказала я, прижимая руку к груди, – сами понимаете, я лицо крайне заинтересованное. Не каждый день такие «веселые» новости узнаю.

Ее взгляд наконец стал чуточку теплее, и в глазах появилось сочувствие:

– Я понимаю. Держитесь.

Мне оставалось только кивнуть, слова были лишними. Как мать, как жена она прекрасно понимала, в каком кошмарном положении я оказалась.

Спустя минуту вернулась румяная Соня. Довольно грубо и резко поставила на стол ноутбук, открыла почту, нашла письмо, но почему-то не стала его открывать. Вместо этого покраснела еще сильнее.

– Так, девочки, идите в комнату, – скомандовала Тамара, – пообщайтесь между собой, а мы тут без вас разберемся.

Они пулей выскочили из кухни.

Видать, в письме совсем кошмар, раз им пришлось так поспешно и с таким видимым облегчением сбегать.

– Уверена? – спросила Тамара. – Что хочешь это видеть?

– Абсолютно.

После появления беременной Оленьки в моей жизни меня уже ничем не удивить и не напугать. Поздно прятать голову в песок, надо знать врага в лицо.

Ну мы и открыли.

Само письмо было коротким.

Привет. А ты знаешь, что у Киры Прохоровой папа новую женщину себе нашел? Красивую очень. У них скоро ребеночек будет. Прикинь? Я там фотки прислала с доказательствами.

Нарочито небрежный подростковый стиль и доказательства. Слишком некрасивая и слишком явная игра.

Перед тем, как смотреть «доказательства», я немного притормозила. Выдохнула, собралась с силами и с кривой улыбкой сказала:

– Ну, поехали…

Много фоток. Много гребаных уродливых фоток, на которых мой голый муж всячески елозил на такой же голой Ольге.

– !@#$%, – сказала Тамара.

– !@#$%, – согласилась я.

К горлу подкатывала тошнота, сердце с размаху долбилось об ребра, но я продолжала смотреть.

– Давай выключим!

– Нет, – я жестом пресекла ее попытку захлопнуть крышку ноутбука, – нет…

Я должна это досмотреть. Должна.

И я смотрела. Подыхая от отчаяния, ревности, обиды, но в конце осталась только злость.

Судорожно выдохнув, я прижала пальцы к вискам и закрыла глаза. Тем временем Тамара вскочила, налила мне воды и протянула стакан:

– Держи.

– Спасибо, – я сделала пару глотков и еще раз тяжело втянула воздух, и сказала: – фотографии ненастоящие.

Тома уставилась на меня, как на привидение.

– Ты так думаешь? Выглядят очень… натуралистично.

– Я уверена. Вот смотри, – промотав несколько кадров назад, я показала спину мужа, из-за которой кокетливо выглядывала белобрысая дрянь, – здесь под лопаткой нет родимого пятна. Может, он, конечно, пользуется тональником перед тем, как налево пойти, но это вряд ли.

Мы посмотрели еще несколько фотографий с такого ракурса, и ни на одной из них не было ни намека на родинку.

– Почему Кира этого не заметила?

– Наверное, с перепугу растерялась. Увидела отца, и все, поплыла. А еще, смотри, – я открыла другой снимок, на котором Глеб был лицом и всем тем, что ниже, на камеру. Только сам агрегат был прикрыт женской рукой, – прости за подробности, но вот тут должна быть татуировка с моим именем, а здесь небольшой шрам от операции. Ничего нет. Этих подробностей Кира точно не знала.

Тамара в сердцах выругалась:

– Да что же это за беспредел-то? Кому надо такой ерундой заниматься? Сидеть, фотки эти делать.

– Чего тут делать? – невесело хмыкнула я. – Зашел в нейронку, лица нужные добавил, и вперед. Добро пожаловать в мир прогресса.

– А как узнать, нейронка или нет?

– Ну, глаза там плывут… пальцы лишние растут…

И мы принялись рассматривать фотографии более тщательно на предмет подтверждения этой теории. Мне даже удалось абстрагироваться от мужниного лица на фоне чужой голой жопы. Просто повторяла себе, это ненастоящее, подделка, фейк. Но все равно тошно было от всего происходящего, от того, что детей задело, и от того, что в это вовлечены чужие люди.

– Вот! – воскликнула Тамара, указывая на переплетённые ноги любовников.

У Оленьки было семь пальцев на левой и три на правой. В сумме, конечно, десять, но расклад немного неправильный. У Глеба и вовсе вместо пальцев была нелепая розочка. Потом и глаза нашлись – один вверх, другой в сторону. Один сморщился, второй стек вниз.

– Хоть бы подправили, что ли, прежде чем другим пересылать.

– И не говори-ка.

Надсадный смех, сквозь слезы.

– И что теперь?

– Надо девочкам объяснить, что все это неправда, – сипло сказала я. – Чужой, злой розыгрыш.

– И написать заявление в полицию, – жестко добавила Тамара, – здесь статей уйма. Клевета, оскорбление чести и достоинства, растление малолетних. Когда шутника поймают – ему мало не покажется.

– Само собой.

Она абсолютно права. Время полумер прошло, надо брать эту суку и всех тех, кто ей помогает, за жабры и натягивать. Потому что их игры и уверенность во вседозволенности и безнаказанности уже перешла все границы.

– У меня муж в полиции работает и за дочь – любого порвет. Он как об этом дерьме узнает, – она кивнула на экран, – так всех на ноги поднимет. Так что этих уродов непременно найдут и по полной натянут.

Я даже моргнуть не успела, как она набрала своему мужу и сходу начала:

– Матвей, помощь нужна… Ты на громкой связи.

Мы рассказали о произошедшем, со всеми подробностями. Как она и предполагала, мужчина отнесся крайне жестко к этой ситуации:

– Я займусь. А вам надо написать заявления, чтобы официально дать ход делу. Может, есть какие-то догадки, кто это? Имена?

Конечно, при Тамаре я не стала говорить о беременной любовнице, просто спокойно ответила:

– О всех недоброжелателях сообщу следователю.

– Хорошо. Я вас жду!

Прежде чем отправляться в полицию, мы все-таки позвали девочек и снова показали им фотографии, предварительно прикрыв всякую срамоту черными квадратами. Оригиналы фотографий сохранили на флешку, как и само письмо с адресом.

– Это розыгрыш? – Кира подняла на меня глаза, в которых набухали слезы.

– Да, родная. Розыгрыш. Злой и бестактный. Мы будем разбираться с этим.

Она не выдержала и заревела. Надрывно и с явным облегчением. Я обнимала ее, гладила по голове, и с каждым мигом все сильнее заводилась. Меня переполняла ярость. Все сделаю, чтобы эта белобрысая шмара огребла по полной. Мясом наружу вывернусь, но она пожалеет о том дне, когда посмела сунуться в нашу семью.

Проревевшись, Кира отстранилась от меня и принялась растирать слезы по щекам.