Текст книги "Лекарь из другого мира (СИ)"

Автор книги: Маргарита Абрамова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 8 страниц)

ГЛАВА 14

ДЖААДИ

Мне хотелось остановить время. Утром, просыпаясь в этой светлой комнате и слыша шум моря за окном, я ловила себя на мысли, что не хочу, чтобы этот день заканчивался. А когда он заканчивался, я не хотела, чтобы наступало завтра – потому что завтра приближало меня к тому страшному дню, когда приедет отец.

Мне так нравилось в этой лечебнице. Мне бы хотелось здесь жить. Не как пациентка – как часть этого мира. Как та женщина, что моет полы и улыбается мне по утрам. Как Элоди, что носится по делам с важным видом.

Я даже в своих тайных мечтах представляла, что если бы сбежала, то отправилась бы сюда. Не в горы, не в неизвестность, а именно сюда. Жаль, я раньше не знала про это место. Постучалась бы в дверь и попросилась бы на работу к Александру. Убираться, готовить, ухаживать за больными – всё, что угодно. Уверена, что он не отказал бы. Я видела, как он относится к своим сотрудникам. С уважением, с теплотой, без той снисходительной властности, к которой я привыкла дома. У него работало много женщин. И все они были разными – молодая Элоди, пожилая кухарка, та самая женщина с тряпкой, несколько сестёр-помощниц. Ни одна из них не прятала лица. Ни одна не опускала глаз.

Эта мечта так плотно проросла в меня после встречи с одной девушкой. Сандрой. Она пришла ко мне на второй день, когда Торан, устав от постоянного сидения в палате, наконец, разрешил нам выйти во двор. Сандра сама подошла ко мне, улыбнулась и спросила, не хочу ли я подышать воздухом. В её голосе была та мягкая уверенность, которая не оставляла места для отказа.

Она рассказала мне свою историю. О том, как Александр поставил её на ноги после тяжёлой болезни, когда все вокруг уже не верили. Как она лежала здесь, в этой лечебнице, и боялась, что никогда не сможет ходить. И как она теперь помогает его пациентам, потому что хочет, чтобы и другие почувствовали то же, что чувствовала она – надежду.

Мы много с ней разговаривали. И Торан, даже устав от постоянного наблюдения за мной, разрешал нам обеим оставаться во дворе. Может, потому что Сандра своей мягкостью, своей спокойной манерой говорить напоминала ему наших женщин. Но этот вид был обманчив. Я быстро поняла то, чего Торан, погружённый в свои тревоги, не замечал. Внутри Сандры был тот самый дух свободы, которого я так желала. Он не выплёскивался наружу, не бросал вызов – он просто был. Тихо, но незыблемо. Она делала то, что хотела, говорила то, что думала, и при этом оставалась в рамках, понятных моему брату. Это было искусство, которому я только училась.

Сандра неспешно катила мою коляску по дорожкам двора. Она часто останавливалась для отдыха, так как её ноги, хоть и вернулись к жизни, всё ещё были слабы. Но в этих остановках не было досады – только терпение и благодарность за то, что она вообще может стоять.

Она рассказала о себе, о своём муже Фредерике, которого любила так сильно, что это чувство, казалось, заполняло всю её. О том, как он поддерживал её в болезни. О своей дочке, и о том, что ждёт ещё одного малыша. Когда она говорила об этом, её лицо светилось таким теплом, таким счастьем, что у меня щемило сердце.

Я тоже хотела вот так – по любви. Не по расчёту, не по воле отца, не для укрепления рода. Чтобы внутри росло это тихое, огромное счастье от мысли, что ты нужна, что тебя любят не за тело, не за способность родить наследника, а просто так. За то, что ты – это ты.

Сердце сжималось от белой зависти. Не той, чёрной и злой, что толкает на дурные поступки. А светлой и горькой, от которой хочется плакать, потому что понимаешь: тебе такое не светит. Никогда. Твой удел – Карьян, его тяжёлые руки и холодные глаза. Твоя судьба – быть одной из многих в его гареме, рожать детей, которых у тебя отнимут, и молчать. Всегда молчать.

Я смотрела на море, слушала крики чаек и чувствовала, как внутри, под грузом страха и отчаяния, растёт что-то новое.

– А у Александра есть жена? – неожиданно для себя спросила, тут же смутилась своего вопроса, чувствуя, как жар заливает щёки, – Он столько работает, – попыталась замаскировать свой интерес, делая вид, что просто удивляюсь его трудолюбию, – Ни отдыха, ни покоя. Кто-то же должен за ним присматривать?

– Нет, – ответила Сандра просто, – Больше нет.

В груди дрогнуло… Сердце пропустило удар, а потом забилось чаще, быстрее. Я не знала, что именно вызвало эту реакцию – облегчение что нет? Или боль от слова «больше»? Я опустила глаза, боясь, что Сандра прочитает в них слишком много.

– Была, – продолжила она тихо. – Он рассказывал мне немного. Любовь к ней всё ещё живёт в его сердце. Я это вижу. В том, как он иногда замолкает, глядя в пустоту. В том, как он лечит – так, будто каждая спасённая жизнь приближает его к ней. В том, как он одинок, хотя вокруг столько людей.

Я молчала, переваривая услышанное. Александр, такой сильный, такой уверенный, такой живой – и внутри него эта незаживающая рана. Он тоже знал, что такое потеря.

– И я его понимаю, – добавила Сандра тихо, она положила руку на свой живот, и лицо её осветилось той особенной, материнской нежностью, – Если бы я потеряла Фредерика, если бы он ушёл… я бы не смогла так сильно полюбить кого-то другого.

– Это так грустно, – прошептала я.

Сандра кивнула.

– Да. Но и прекрасно. Знать, что такая любовь существует. Что она возможна.

Она сжала мою руку, поддерживая.

Я не ответила. Завтра приедет отец… Не один.

ГЛАВА 15

АЛЕКСАНДР

Я стоял у окна своего кабинета и смотрел во двор, где на скамейке сидели две женщины. Сандра и Джаади. О чём они говорили? Джаади улыбалась – впервые за эти дни я видел её улыбку такой... живой. Не той вежливой, испуганной полуулыбкой, которой она встречала меня, а настоящей. Свободной.

Со мной что-то происходило…

Я отвёл взгляд, сделал глоток остывшего кофе. Горький. Таким же горьким было осознание, которое подкрадывалось ко мне последние два дня, а сегодня накрыло с головой.

И я был этим недоволен…

Я выстроил свою жизнь в этом мире чётко, как расписание процедур. Работа. Пациенты. Лечебница. Иногда – короткие разговоры с Лоренцо ван Дейком. Иногда – воспоминания, которые я научился запирать в самый дальний ящик сознания. Всё было просто. Понятно. Безопасно.

И вдруг – эта девушка с фиолетовыми глазами, которая смотрит на меня так, будто я единственный, кто ее понимает. Которая вздрагивает от моих прикосновений, но все же поднимает взгляд. Которая говорит о свободе с такой тоской, что у меня внутри всё переворачивается.

Быть может, это приход весны…

Я всегда был одинаково внимателен ко всем пациентам. И мужчинам, и женщинам. И свободным, и в браке… Я гордился этим. Профессиональная этика, выученная ещё в институте, доведённая до автоматизма годами практики. Никаких личных чувств. Только работа. Только помощь. Только результат.

Но никогда сердце не ёкало так. Когда она спросила, зачем процедура, если дело в ней самой. Когда смотрела на меня этими своими аметистами…

Давно забытое чувство. Пугающее до одури.

Потому что я не имел права. Не имел права чувствовать это к ней. Она – пациентка. Она – невеста другого. Она – из мира, где такие чувства между чужаками невозможны. И я – тот, кто должен лечить, а не влюбляться. Особенно после Олеси. Особенно после всего, что было.

Я сжал чашку так, что костяшки побелели.

Похоже, все же весна…

Дурацкие, неуместные так некстати пробудившиеся гормоны.

Я знаю Джаади всего два дня. Всего два дня. Сорок восемь часов с момента, когда ее брат Торан внёс её в мою лечебницу на руках, как раненую птицу. Два дня – это ничтожно мало, чтобы понять человека. Чтобы почувствовать что-то, кроме профессионального интереса.

Но когда мы оставались вдвоем, избавившись от ее брата, она словно преображалась. Напряжение уходило из плеч, исчезала та затравленность, с которой она косилась на дверь. Лицо расцветало свободой. Это было единственное слово, которое приходило на ум. Она осторожно улыбалась. Она говорила – не односложно, как при брате, а целыми историями.

За этим можно было вечно наблюдать. Что я и делал, пока проводил процедуру. Водил электродами по её ногам, проверял чувствительность, настраивал аппарат – а сам краем глаза ловил каждую эмоцию на её лице. Как взлетают брови, когда она удивлялась моим рассказам. Как прикусывает губу, задумавшись. Как смешно морщит нос, когда я говорю что-то, чего она не понимает. Глупо. Непрофессионально. Опасно.

Стало не по себе. Я вспомнил, что так все начиналось с Олесей…

Та же лёгкость в разговоре, то же желание узнавать друг друга, те же украдкой брошенные взгляды, от которых внутри разливалось тепло. Тогда, в ординаторской, между ночными дежурствами и бесконечными историями пациентов. Мы говорили часами, смеялись над глупостями.

В груди защемило так сильно, что пришлось на секунду закрыть глаза и сделать глубокий вдох. Старая рана, которая, казалось, затянулась, вдруг снова открылась, заныла тупой, ноющей болью. Олеся. Её улыбка. Её руки в моих. Её голос, что шептал о любви.

Мы больше никогда не увидимся. И даже во снах она не желает меня больше навещать.

Стала невыносимо тяжело, и я поспешил переключиться на работу.

Что за глупости на меня напали… Я разозлился на себя. На свою слабость, на эти неуместные мысли.

Я отвернулся от окна, подошел к столу, упираясь в него ладонями.

– Какой же ты идиот, – сказал сам себе.

Вроде взрослый мужик, а все туда же. Так паршиво стало от себя. Что позволял себе подобные мысли, что забыл на время об Олесе. Позволил себе увлечься другой. Пусть даже мысленно, пусть даже без всяких намерений – сам факт казался предательством.

Позволил гормонам предать память о ней. Я усмехнулся этой мысли. Гормоны. Удобное объяснение для всего, что не укладывается в логику. Весна, одиночество, естественные потребности организма. Но легче не становилось.

Но я не понимал почему именно на Джаади. Должно же быть объяснение. Что-то логическое, что стало триггером. Но сколько не прокручивал в голове, ничего на ум не приходило.

К вечеру я собрался, поставил себе голову на место. Напомнил, кто я, где я и зачем. Включил режим «врач» на полную мощность.

Я в этот раз не стал отсылать её брата. Торан сидел в комнате на стуле за ширмой – угрюмый, настороженный, готовый в любой момент вмешаться. И пусть. Так было правильно. Так безопасно. Для нас обоих.

Процедура прошла в молчании. Я работал сосредоточенно, чётко, профессионально. Никаких лишних разговоров, никаких взглядов дольше положенного, никаких касаний сверх необходимого. Только токи, только мышцы, только рефлексы.

– У вас что-то случилось? – еле слышно спросила Джаади, когда я заканчивал. В её голосе была та же осторожность, с которой она говорила при брате. Но в глазах – вопрос. Беспокойство. Обо мне.

Я не поднял взгляда.

– Нет, – ответил коротко. Сухо. Чужим голосом.

Она не стала переспрашивать. Только кивнула.

А я отвернулся, переключаясь на аппарат, отодвинул ширму, подзывая ее брата, чтобы он помог ей перебраться в кресло-каталку.

Три дня истекали. Завтра должен был приехать ее отец. Мы, наконец, встретимся и все обсудим. Я собирался с ним поговорить, и как обещал выиграть Джаади две недели.

Но Джаади была права, все оказалось не так, как я себе это представлял.

ГЛАВА 16

АЛЕКСАНДР

Элоди влетела в кабинет без стука, что было на неё совсем не похоже, и выпалила одним духом: «Там эти... с востока... с десяток всадников во дворе!» Я выглянул в окно и увидел их. Целый отряд – человек пятнадцать, не меньше. Все на прекрасных конях, в дорогих одеждах… И с оружием.

Я вышел к ним, чтобы встретить и тем самым успокоить поднявшуюся суматоху от необычных визитеров.

Отец Джаади всё же приехал. И не один.

Мое внимание сразу привлек другой человек. Он нес себя будто это его лечебница и все в ней принадлежит ему.

На нём были дорогие, роскошные одежды, расшитые золотом и серебром, переливающиеся на солнце. Тяжёлые шёлковые ткани, которые стоили больше, чем я зарабатывал за месяц. Украшения – массивные перстни на пальцах, толстая золотая цепь на шее, странные браслеты на запястьях. Всё кричало о богатстве, власти, положении.

Высокий, плечистый брюнет. Он был выше меня, шире в плечах, мощнее – настоящий воин, привыкший к седлу и мечу. Тёмно-карие глаза смотрели цепко, оценивающе, с холодным превосходством.

Чёрные, густые, блестящие волосы были убраны в тугую косу, перевитую кожаными шнурками и золотыми нитями. Серёжки в ушах – крупные, с тёмными камнями, покачивались при каждом движении. А на крепкой шее на толстой цепи красовался яркий голубой кулон, как огромная слеза.

Брутальный, восточной внешности. Резкие черты лица, орлиный нос, губы, сжатые в тонкую линию. Тёмный загар покрывал его грудь, выглядывающую из-под распахнутой рубахи. Кожа блестела на солнце, подчёркивая каждый мускул.

Я отчего-то сразу понял, кто он. Не нужно было объяснений. Эта манера, этот взгляд, эта самоуверенность – так мог выглядеть только тот, кто привык брать то, что хочет. Тот, ради кого Джаади пыталась сбежать в горы. Тот, кого она боялась до паралича.

Тот самый нурджан.

Карьян. Так называла его Джаади. Её жених.

Он тоже смотрел на меня. Изучал. Оценивал.

– Это и есть ваш знаменитый лекарь? – спросил он по-видимому отца Джаади, не отводя от меня глаз. Голос у него был низкий, опасный. – Что-то он не похож на чудотворца.

Мы с отцом Джаади не были представлены, и он не мог с точностью подтвердить кто я, поэтому я взял инициативу в свои руки.

– Я Александр Грач и действительно тот самый лекарь, но никак не чудотворец, – – проговорил я серьёзно, глядя прямо в глаза Карьяну. Ни тени подобострастия, ни намёка на страх. Только ровный, профессиональный тон человека, который знает себе цену. – А вы будто приехали не в лечебницу, а в стан врага? – перевел взгляд на их сопровождение.

– Никогда не знаешь где встретишь своего врага, – ответил нурджан.

– Ваша слава опережает вас, – начал отец Джаади, – Говорят вы лечите как никто другой.

Карьян на его слова усмехнулся.

– Посмотрим, – сказал он, до конца не веря.

И в этом «посмотрим» было столько угрозы, что у меня похолодело внутри. Не за себя. За неё. За Джаади, которая сейчас, наверное, сидит в своей палате и уже знает, что они приехали.

– Пройдёмте в мой кабинет. Там и поговорим.

Карьян не двинулся с места. Его глаза сузились, изучая меня с новым интересом – смесью удивления и лёгкого раздражения. Он не привык, чтобы ему указывали.

– Она там?

Не «где моя невеста», не «как она». Просто «она там». Вещь. Предмет. Товар, который нужно проверить.

– Нет. Пациенты находятся в своих палатах.

– Она одна?

– Торан всегда присматривает за ней, – тут же вступился отец Джади. Он был внешне похож на своего сына – те же грубые черты, та же массивная фигура, тот же тяжёлый взгляд. Но в нём чувствовались опыт и властность. – Днём и ночью. Я велел.

Карьян удовлетворенно кивнул.

Мы все же проследовали в кабинет, привлекая взгляды персонала и посетителей.

– Вы помогли ей? – продолжил расспрос нурджан, когда мы оказались одни.

– Три дня – это слишком маленький срок для серьёзных изменений, – ответил я, сохраняя спокойствие, – Для лечения требуется как минимум две недели. Если не больше.

– У нас свадьба через неделю.

– Значит, стоит перенести.

Нурджан прищурился. Он явно не ожидал, что я спокойно предложу такое. Что какой-то чужак, лекарь будет диктовать ему, главе могущественного клана, когда играть свадьбу.

– Я заплачу за срочность, – произнёс он медленно, будто пробуя слова на вкус. – Назови цену. Любую.

– Дело не в деньгах, – покачал я головой, – Я не могу ускорить то, что требует времени.

Он усмехнулся. Холодно, без тени веселья.

– Всё имеет цену, лекарь.

В его голосе зазвучала сталь.

– Не здесь, – ответил я твёрдо. – Я не лечу то, что нельзя вылечить. И не ускоряю естественные процессы, которым требуется больше времени. Если вы хотите получить здоровую невесту – нужно две недели. Иначе потом не жалуйтесь, что она не сможет ходить.

Карьян долго молчал. Его тёмные глаза буравили меня, пытаясь найти слабое место, брешь, за которую можно уцепиться. Я выдержал этот взгляд, не отводя глаз. В конце концов, я смотрел в глаза смерти, когда Олеся угасала. Смотрел в глаза отчаяния, когда пытался вернуться домой. Смотрел в глаза здешних бандитов, когда открывал лечебницу. Этот взгляд меня не сломает.

Я позволил себе лёгкую, едва заметную улыбку.

– Я делаю свою работу. Лечу. Не творю чудо, не торгую временем. Просто лечу. И если вы дадите мне две недели – ваша невеста, возможно, сможет встретить вас на ногах. Если нет – решайте сами.

Карьян обернулся к отцу Джаади.

– Решать тебе. Ты нурджан, – ответил тот, – Но этот лекарь лучший.

– У меня самого имеется лучший лекарь, – ответил он отцу, – Отведи меня к моей нурджи, – вновь обратился ко мне, – Хочу посмотреть на нее.

– Хорошо. Но предупреждаю: ей нужен покой.

Карьян усмехнулся.

– Не учи меня обращаться с женщинами, лекарь. Я лучше других знаю, что нужно моей нурджи.

Мы пошли к комнате Джаади. Карьян шагал широко и уверенно.

В лифте он оглядывался с любопытством, но молчал. Третий этаж. Коридор. Дверь в палату.

Я открыл её и отступил, пропуская их внутрь.

Карьян вошёл первым.

Джаади не спала. Она сидела, привалившись спиной к подушкам, и смотрела на вошедших широко раскрытыми глазами. Она сжалась, будто пытаясь стать меньше, незаметнее, раствориться в воздухе.

Торан, сидевший на стуле у окна, поднялся. Поприветствовал сначала отца, затем нурджана.

И тут все взгляды устремились на Джаади.

Губы нурджана растянулись в улыбке. Я сжал кулаки. В груди неприятно заныло. Я же ждал их приезд, но все равно оказался не готов. Да что со мной происходит?!

Карьян подошёл к кровати. Медленно. Осторожно, как хищник к добыче. Опустился на корточки, вглядываясь в её лицо. Протянул руку – и я замер, готовый вмешаться, если...

Хотя понимал, что не имею права.

Его пальцы, унизанные перстнями, коснулись её щеки. Невесомо, почти нежно. Он провёл по скуле, очертил линию подбородка, остановился на подбородке, чуть приподнимая её лицо, заставляя смотреть на себя.

Джаади замерла. Не дышала. В её глазах плескалась такая бездна ужаса, что у меня сердце сжалось.

Карьян смотрел на неё долго. Очень долго. Потом, не оборачиваясь, бросил через плечо:

– Выйдите все.

Отец Джаади и Торан молча вышли, а я остался стоять на месте.

Карьян повернул голову. В его тёмных глазах блеснуло раздражение.

– Тебе сказано выйти, лекарь.

Джаади на секунду бросила испуганный взгляд на меня, но тут же отвела.

Хотелось ответить, что в моей лечебнице мне никто не указ, но я сдержался. Не нужно его провоцировать, если не хочу конфликта.

Я все же вышел.

В коридоре стояли отец Джаади и Торан. Они негромко переговаривались. При мне разговор прервался.

– Мистер Фар, – обратился я к отцу, – Ваша дочь и без того напугана. Это мешает лечению.

– Нурджан ей не навредит.

– Я бы хотел, чтобы вы поняли, как важно время для эффективного результата. Это не попытка обогатиться с моей стороны.

– Я услышал вас, мистер Грач. Но решения относительно Джаади будет принимать ее жених.

Отец Джаади на контакт не шел, всем своим видом показывая, что стоит ждать этого Карьяна, который возомнил себя вершителем судеб.

Я прислонился к стене рядом с дверью и замер, прислушиваясь. Тишина. Ни звука. Только море шумело за окном, равнодушное к человеческим трагедиям.

Минута. Две. Пять.

Дверь открылась.

– Я забираю её.

ГЛАВА 17

ДЖААДИ

– Хотела убежать от меня? – усмехается Карьян, его темный взгляд пробирает до дрожи. Но другой, не приятной, а холодной, промозглой, от которой хочется укрыться.

Я пугаюсь. Он все знает. Неужели отец ему рассказал?!

И понимаю, что своей реакцией себя и выдала.

– Нет, – запоздало отвечаю, отрицательно качая головой, смотря на свои руки, лежащие на неподвижных ногах. Боюсь, что он прочитает в моих глазах и страх, и отвращение, и ту странную, новую надежду, что поселилась во мне за эти дни.

Отец бы не признался. Уверена в этом. Для него мой побег – позор, он скорее умрёт, чем расскажет нурджану, что его дочь осмелилась на такое неповиновение. Это пятно на чести рода, которое нельзя смыть.

Просто Карьян чувствует, что пугает меня и я не хочу за него замуж. Но все равно берет своей женой. Второй.

– Ты отчего-то боишься меня, моя нурджи. Я не обижу, – его ладонь скользит по моей щеке, заставляя поднять голову и смотреть ему прямо в глаза. Я тону в этой темноте, в этой бездне, где нет ни капли тепла. Только власть, только собственничество, только холодная, спокойная уверенность.

– Хорошо, что я не настолько суеверен, чтобы убить этого лекаря и всех остальных мужчин, кто тебя видел.

Он мог бы. Он имеет право. В его мире – точно.

Я сжимаюсь, меньше всего я хотела бы, чтобы из-за меня пострадал Александр. Мысль о том, что этот человек может причинить ему боль, обжигает сильнее, чем любой страх за себя.

– Меня никто не видел, – выдыхаю, заставляя себя говорить, – Я носила яшмак.

Но Карьян лишь усмехается. Не верит. От его властности пробирает, но скрыться некуда.

Он наклоняется ближе, что его дыхание касается моего лица.

– Я заберу тебя, Джаади. Мне все равно двигаются твои ноги или нет. Ты уже моя, – он проводит пальцем по моей скуле, по линии губ, – Уверен, ты сможешь порадовать меня и без них.

Внутри всё обрывается. Рушится. Падает в чёрную пропасть.

Он выпрямляется, поправляет свою длинную косу, одёргивает одежды. Смотрит на меня сверху вниз, и в его взгляде нет ничего, кроме спокойной, сытой уверенности хищника, который получил желаемое.

И тут происходит то, чего я сама от себя не ожидала.

– Пожалуйста… – слова срываются с уст. Сами. Без разрешения. Без права. Голос хрипит и не слушается, выдавая всю глубину моего волнения. Я бы никогда не заговорила первой. Меня так учили. Женщина не начинает разговор с мужчиной, тем более с нурджаном. Он меня не спрашивал, я не имею права начинать говорить с ним первой. Но страх оказался сильнее правил.

Карьян замирает. Медленно наклоняет голову. И он не удивлен моему порыву.

– Что такое, нурджи? – в его голосе появляются бархатные нотки, которые должны звучать как ласка, но звучат как насмешка, – Ты хочешь что-то попросить?

– Да… – шепчу, и этот шёпот стоит мне последних сил. – Я просто хочу свои ноги назад… – единственное, на что меня хватает. Это единственное, что я могу попросить, не переходя черту. Не забирать меня сейчас …

– Чужаки опутают тебя своими сетями, как ты не заметишь, как потеряешь себя. Им нет веры. Они не могут исцелить тебя.

Он непреклонен.

– Ты хочешь отдалиться от меня, моя нурджи, но я спасу тебя, – он берёт мою руку и подносит к своим губам. Целует пальцы, не сводя с меня глаз. – Мы убережём твою честь и честь твоего рода. Ты же не хочешь навлечь на него позор?

– Нет…

– Конечно, нет, – удовлетворённо кивает Карьян. – Ты хорошая дочь. Ты будешь хорошей женой.

Он поворачивается и идёт к двери.

– Готовься, – бросает он через плечо, направляясь к двери. – Выезжаем сегодня, только мои люди отдохнут с дороги.

Он уходит. А я не позволяю себе плакать. На что я надеялась?

Давно пора смириться и не взращивать эту глупую надежду. Зачем брат привез меня сюда?! Мысль вырывается наружу горьким упрёком. Зачем дал мне эти несколько дней покоя и тепла? Зачем позволил увидеть другую жизнь, где можно быть собой? Это место только сильнее разбередило раны. Раньше я просто плыла по течению, не зная другого берега. Теперь я знаю, что есть мир, где женщины работают, смеются, говорят с мужчинами на равных. И этот мир остаётся там, за стеной, а я ухожу в свою тюрьму.

Я стану второй женой Карьяна. Буду жить в его доме, среди его других женщин. Буду ждать, когда он позовёт меня к себе. Буду терпеть его прикосновения, от которых сейчас меня передёргивает.

Разделю с ним постель.

Рожу ему детей. Сыновей, которые продолжат его род. Дочерей, которых тоже продадут, как продали меня. Буду любить их тихо, украдкой, зная, что их тоже отнимут, когда придёт время.

А свои желания спрячу так глубоко, как будто их не было вовсе. Туда, где никто не найдёт. Туда, где они будут тихо умирать.

Жена нужна, чтобы выполнять желания мужа. Эту истину знает любая девочка с детства. Желания мужа делают и жену счастливой.

А потом и я постарею, как его первая жена, и он возьмёт еще одну. Моложе и красивее. Так всегда происходит.

Перед глазами встаёт лицо Александра. Его голубые глаза, в которых я видела себя настоящую. Его улыбку, от которой внутри разливалось тепло. Его руки, касавшиеся меня так бережно, так нежно, будто я была не вещью, а сокровищем.

Я зажмуриваюсь, прогоняя это видение. Нельзя.

Я закрываюсь в себе. Готовлюсь мысленно, как и сказал Карьян. К своей участи. К своей клетке.

Я закрываю лицо яшмаком. Тонкая ткань ложится на кожу, отрезая меня от мира. Теперь я снова та, кем должна быть. Покорная. Незаметная. Безмолвная.

Не слышу шагов. Кто-то ходит по палате. Я замечаю Элоди, она даже что-то говорит, но я не слышу ее слов.

– Джаади… – из оцепенения меня выводит лишь его голос.

Александр.

Он смотрит на меня.

– Прости, я не смог их уговорить, – он будто хочет до меня дотронуться, но передумывает.

Я кошусь на дверь. Как Карьян впустил его?

– Вам нельзя теперь здесь быть, – беспокоюсь я за него. Нурджан уже угрожал ему.

– Со мной все будет в порядке. Может, ты знаешь, как еще можно повлиять на них? Ты знаешь их лучше.

– Да, я знаю их.

Я смотрю на него. Хочу запомнить.

– Никак.

Отец хотел меня вылечить, чтобы не потерять этот союз. А нурджана все устраивает, иначе бы он не приехал. Я чувствовала это. Что все закончится именно так.

– Другого пути нет, – говорю очевидное.

– Не говори так.

– Я… – слова застревают в горле.

– Что такое? Тебе плохо, – он подходит ближе и опускается на корточки, заглядывая мне в лицо.

– Я просто хочу знать… Как это иначе.

Я снимаю яшмак и подаюсь вперед. Медленно. Осторожно. Боясь, что он отстранится, что это неправильно, что я нарушаю последний запрет.

Совершаю самый смелый поступок в моей жизни. Даже мой побег нельзя поставить на одну ступень с ним.

Я целую мужчину. Чужака.

Впервые в жизни я выбираю сама. Не по приказу. Не по долгу. Не потому что должна.

Просто потому что хочу. В последний раз.

Мои губы касаются его – робко, неумело, отчаянно. И в этом поцелуе – всё. Это мое прощание с надеждами.