Текст книги "Лекарь из другого мира (СИ)"

Автор книги: Маргарита Абрамова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 8 страниц)

Лекарь из другого мира

ГЛАВА 1

АЛЕКСАНДР

– Саш, ну хватит… Ты сделал все, что мог… – ее голос звучал тихо, едва преодолевая мерное гудение медицинской аппаратуры в комнате. Но для меня он был оглушительно громким и пронзительным. Каждое ее слово отзывалось в висках тупой болью, заставляя сжиматься сердце в ледяном комке бессилия.

Нет, я не сдамся. Все не может закончиться так. Не для этого я ночами сидел над учебниками, проходил через все круги ада в ординатуре, учился столько лет, чтобы теперь, в самый важный момент, просто беспомощно смотреть, как твоя любимая женщина умирает. Чтобы чувствовать, как песок времени утекает сквозь пальцы, а ты, человек в белом халате, символ надежды, не можешь ничего сделать. Эта мысль была ядовитее самой болезни, она разъедала изнутри.

Нет. Я всегда верил в медицину. Как бы банально ни звучало, я пошел на врача, чтобы помогать людям. Чувствовать себя причастным, нужным, настоящим, а не пустым пятном…

– Посмотри на меня. Послушай… – она протянула медленно руку ко мне.

– Ты говоришь так, будто сдалась, – наконец, оторвал взор от белоснежной простыни и столкнулся с ее взглядом. Он действительно был потухшим, бездонным и спокойным. Не тем горящим и жизнерадостным, который мог растопить лед даже в самую хмурую стужу. И это было самое страшное – видеть, как яркое пламя ее души медленно угасает. Несмотря на детство, в котором было больше боли, чем радости, она не ожесточилась, а смогла двигаться дальше.

– Я люблю тебя, Саш, но… это конец… Ты должен это принять, – ее рука, легкая и почти невесомая, коснулась моей щеки, – Давай мы просто проживем эти дни… Вместе. Без борьбы. Без надежд, которые рвут сердце. Просто будем.

– Нет, не конец… – я резко вскочил со стула, с которым, казалось, сросся в последние бессонные недели.

– Саша… Ты должен пообещать мне…

– Ты тоже обещала, что будешь бороться до конца, – вырвалось у меня, и я тут же пожалел. Не хотел ругаться, не хотел добавлять ей боли, но в груди скопилась целая вселенная из горечи, страха и ярости, и она рвалась наружу, обжигая все на своем пути.

– Я боролась. До самого конца. А теперь мой конец наступил, – она закрыла глаза на секунду, собираясь с силами, – Ты должен жить дальше. Полноценно. А мне – позволить спокойно уйти, зная, что ты справишься. Что твоя жизнь не остановится вместе со мной. Что ты снова будешь смеяться, любить этот мир… и, может быть, однажды кого-то полюбишь.

Как она может такое говорить? Какая жизнь без нее? Без ее смеха на кухне по утрам, без ее споров о книгах, без ее умения видеть красоту в самых простых вещах? Мы нашли друг друга среди миллиардов людей, две одинокие души, создавшие свой мир. Я не отдам ее даже самой смерти!

– Лесь… Я скоро вернусь… – взял с тумбочки свои очки, нацепляя их.

– Саша… – в ее глазах мелькнула тревога, последняя искорка того прежнего огня.

Но я уже не мог этого слушать. Не мог смириться. Вылетел прочь к ее лечащему врачу.

– Евгений Семенович, вы же говорили, что есть еще время! – я ворвался в его кабинет, не стучась. Мой голос дрожал, срывался на хрип, – Вы говорили о новых протоколах, об экспериментальной терапии!

– Сан Саныч… – он говорил этим особенным, отечески-сочувствующим тоном, который выводил меня из себя больше, чем прямая критика. Тоном человека, который уже тысячу раз видел такое отчаяние и знал, чем оно всегда заканчивается, – Ты же сам, как врач, все прекрасно понимаешь… Четвертая стадия. Метастазы. Мы выжали из возможностей современной науки все, до последней капли. Он тяжело вздохнул, и его взгляд стал безжалостно-честным, – Шансы были очень низкие с самого начала. Мы сделали все, что могли. Теперь… теперь нужно сделать все, чтобы ей не было больно. И чтобы ты не сломался.

* * *

Я смотрел на Евгения Семеновича и видел всех нас – умных, компетентных и обученных со спокойствием, таким профессиональным сожалением произносить приговор. Здесь не было места для чуда, потому что чудеса – ненаучны.

– Евгений Семенович, – мой голос нашел какую-то новую, низкую и хриплую ноту, лишенную прежней истерики, – Ваша медицина говорит «все». Моя – еще только начинается. Ваша ограничена клиническими случаями. Моя – одним-единственным. Она оперирует шансами. Я буду биться за сто процентов, которые равны ей. Простите.

Я развернулся и вышел, хлопнув дверью. Не из бравады. А потому что в тот момент между нами пролегла не просто разность мнений, а настоящая пропасть. Он остался в мире, где медицина – это служанка неизбежного. Я шагнул в пустоту, где медицина – или, вернее, моя воля – должна была стать творцом невозможного.

И единственной моей верой в этом новом, пугающем мире, оставался я сам. Со своей яростью. Со своей болью. Со своей беспредельной, нерациональной, разрушительной любовью.

Я всегда верил в традиционную медицину, но, похоже, верить можно только в себя.

Вера в нее была моим фундаментом, моей религией. Я презирал шарлатанов, продающих «панацеи» отчаявшимся.

Но что делать, когда медицина становится просто высокотехнологичным сопровождением к заранее известному финалу. Весь этот безупречный карточный домик моей веры рассыпался перед одним-единственным взглядом Олеси. Взглядом, в котором не было страха перед диагнозом, а была лишь усталость от самой борьбы, которую навязывала ей система, частью которой я являлся.

Вера в себя… Что это значит для врача? Это бунт. Это признание, что за пределами учебников и протоколов существует неизведанная территория чужой, уникальной жизни. И, возможно, единственная сила, способная на нее повлиять. Не абстрактная медицина, а конкретная, способная повлиять на нежелание одного человека смириться, и, конечно, окружающая его поддержка.

Мы все еще вместе, и я не собираюсь просто отпускать руки. Олеся просто устала. Кризисы случаются у всех. Это один из этапов. ЭТО НЕ КОНЕЦ!

Уверен, что я могу еще повлиять. Пусть скажут хоть тысячу слов, что я ошибаюсь.

У меня есть право не слушать разумные доводы, потому что слушать их – значит согласиться с ее уходом.

Моя вера в себя была слепой и отчаянной. Она не опиралась на знания, а отталкивалась от них. Это была вера еретика, сжигающего храм, в котором он когда-то молился, лишь бы получить хоть немного тепла для того, кто замерзает.

Но разве можно винить их.

Я всегда избегал этого, потому и выбрал специальность, где не нужно сообщать о смертях. Нейрореабилитолог. Я шел не в онкологию, не в паллиатив, где врачу приходится быть проводником в самую тьму. Я выбрал светлую сторону медицины – реабилитацию, когда в игру вступает борьба за качество жизни.

Борьба, которая начинается после того, как главная битва, казалось бы, выиграна или проиграна. Восстановление нейронных связей, возвращение мышцам памяти о движении, помощь мозгу, пережившему катастрофу, снова собрать рассыпавшийся пазл личности. Это медицина созидания, а не замедленного прощания. Я работал с надеждой, с видимым прогрессом, с благодарностью в глазах пациентов и их родных.

И именно в реабилитации я близко столкнулся с методами, которые теперь, в отчаянии, казались мне последней соломинкой. Низкочастотные токи для стимуляции мышц, предотвращения атрофии. Микрополяризация для активации коры головного мозга. Все это были инструменты с недоказанной в онкологии эффективностью, побочными эффектами, массой противопоказаний. Для моего врачебного разума они были тупиковой ветвью в случае Олеси. Игрушками. Но для моего отчаявшегося сердца они стали символом действия. Любого действия.

Вернувшись к ее палате, я остановился у двери, глядя на нее сквозь стеклянное окошко. Она лежала неподвижно, и лишь слабый подъем грудной клетки выдавал жизнь. И тут меня осенило с ужасающей ясностью. Я хотел бороться за ее жизнь, но что, если борьба уже окончена на том поле, где я привык сражаться? Что, если Евгений Семенович прав, и время лечить опухоль ушло? Но время что-то делать – еще нет.

Разве не в этом суть моей специальности? Не вырвать из лап смерти, но отвоевать у нее каждый глоток воздуха, каждое мгновение относительного покоя, каждую кроху телесного комфорта.

Звучит хорошо, но мне недостаточно… В голове созрел план!

О котором я потом пожалею…

ГЛАВА 2

АЛЕКСАНДР

– Александр Александро…вич… – дверь моего «укрытия» – заброшенной подсобки в подвале старого корпуса, – распахнулась, пропустив сноп тусклого света из коридора. На пороге возникла она. Даша Иванчикова. Моя практикантка, которую, уверен, руководство прикрепило следить за «ненормальным Грачевым», чтобы он в своем отчаянии не навредил ни больнице, ни себе. Молодой, осторожный надзиратель в белом халате.

– Что тебе, Иванчикова?! – зло повернулся я от аппарата, чей корпус был облеплен проводами, а экран мерцал синусоидами, – У меня обед! Имею я право на обед, в конце концов?! – голос прозвучал хрипло и неестественно громко в тесном помещении, заглушая тихое гудение трансформаторов.

– Имеете, – она сглотнула, испуганно отступая на полшага под напором моей ярости, – Но он… как час назад закончился… – проговорила девушка несмело, ее голубой взгляд, острый и любопытный, несмотря на страх, заглядывал за мое плечо, пытаясь разобрать нагромождение приборов, схем, распечатанных статей с пометками «экспериментально», «не подтверждено».

– Что вы… что вы делаете? Это неутвержденное оборудование. Это даже не медицинский аппарат. Это похоже на…

Как же она раздражала, отвлекая от важного. Времени катастрофически не хватало, а нужно было торопиться. Олесе стало хуже. Не просто хуже. Её тело проигрывало войну по всем фронтам. Каждая секунда была на счету. До завтрашнего консилиума меньше суток. До момента, когда они придут к ней с решительными лицами и заявят об отключении. Мне нужно было завершить настройку, проверить расчёты в последний раз и попробовать. Пока она ещё на аппаратах, пока её тело ещё держит минимальный, машинный ритм жизни.

– На что? – рявкнул я, перекрывая ее, вставая между ней и столом.

Моя безумная идея, рожденная в бессонных ночах, была проста до идиотизма, но имела корни в самых темных и спорных уголках научного интернета. Я наткнулся на них в отчаянии, проваливаясь в форумы биохакинга. Речь шла о конкретном элементе – Таллий-201. В диагностической медицине его радиоактивные изотопы используют для сканирования.

Но были старые, полузабытые советские работы и более новые, отвергнутые мейнстримом гипотезы западных ученых-одиночек. В них говорилось о потенциальной способности определенных ионов таллия, под воздействием строго дозированного низкочастотного резонансного тока, избирательно встраиваться в метаболизм раковых клеток. Не убивать их напрямую, как химиотерапия, а «перенастраивать» сигнал – нарушать процесс их бесконтрольного деления, заставляя апоптоз, программируемую клеточную смерть, сработать как надо.

Это была идея не грубого удара, а тонкого камертона, который заставляет сбившийся с такта оркестр вновь играть в унисон.

Я не искал частоту, чтобы убить клетки, это было выше моих сил в таких условиях, я искал частоту, которая «обманет» систему, заставит элемент действовать как троянский конь.

Это была не стимуляция, а точечная диверсия на молекулярном уровне. Через точку акупунктуры, чтобы доставить «агента» как можно ближе к нервным путям, по которым, как я безумно надеялся, можно передать команду. Я синтезировал микроскопическую суспензию, заключил ее в инертную оболочку из биосовместимого полимера и создал крошечный контактный датчик, который должен был крепиться на кожу у виска.

– Вы проводите несанкционированные эксперименты! – вырвалось у нее, и в ее голосе впервые появилась не робость, но укор профессионала, видящего вопиющее нарушение, – Я понимаю, что это для вашей жены! Но… Ей нужны вы, а не это… это все безумие! – ее взгляд переместился снова с моего лица на аппарат, – Вы что используете талий? – спросила испуганно, заметив флакон с маркировкой «Tl+». Она знала достаточно, чтобы понять, – Вы отравите ее! Таллий – это яд!

– Не в этой форме! Не при такой подаче! – начал спорить, – Я все рассчитал! Частота модуляции… она меняет валентность, она направляет его! Шанс есть! Единственный! А вы предлагаете просто ждать?!

– Вы сошли с ума! Вы не имеете права на это все!

– Право?! – закричал я, и все напряжение последних недель, вся накопленная ярость на болезнь, на беспомощность, на себя, выплеснулись на нее. – Какое ты вообще знаешь о правах?! Право на жизнь – вот самое главное право!

– Успокойтесь! – проговорила она уже более спокойно, пытаясь меня успокоить и не провоцировать скандал, – Пойдемте… вас ждут пациенты. Вы должны взять себя в руки… – проговорила назидательно это недоразумение в коротком белом халатике, словно я был и правда сумасшедшим, – Выключайте свой аппарат… Или я буду вынуждена пожаловаться руководству.

Работал же спокойно, послали на мою голову. Теперь должен отчитываться еще и перед студенткой!

Девушка потянулась к рубильнику, чем сильнее разозлила меня.

– Не трогай тут ничего! – одернул ее руку, но сам локтем задел главный регулятор на самодельном блоке питания. Раздался резкий, неприятный визг, которого не должно было быть. Лампочки на приборах вспыхнули ослепительно белым, а затем погасли, и сразу же зажглись снова, но уже странным, пульсирующим багровым светом. Воздух в комнате загудел, завибрировал, зарядился статикой, от которой зашевелились волосы.

– Что вы наделали?! – крикнула Иванчикова, но ее голос словно утонул в нарастающем гуле. Аппарат завизжал на пронзительной, невыносимой для уха частоте.

И тут произошло нечто, что не мог предвидеть ни один из тех безумных теоретиков в интернете. Перенапряжение, резонанс частот, неизученные свойства ионизированного таллия под таким воздействием – все это сошлось в одной точке. Пространство над аппаратом заколебалось. Не надорвалось, а именно заволновалось, как поверхность воды, в которую бросили камень. Но вода эта была самой реальностью. Возникла мутная, мерцающая всеми цветами радуги линза, за которой виднелось что-то иное.

Невидимая сила, не взрывная, а тянущая, как водоворот, схватила нас обоих и потащила к этой аномалии. Я увидел, как глаза Даши, полные ужаса и непонимания, расширились. Мы попытались ухватиться за что-то, но пол под ногами потерял твердость.

* * *

Единственное, что было рядом, реальное и осязаемое, – это мы сами. Я изо всех сил вцепился в руку Даши, чувствуя, как её пальцы судорожно сжимаются в ответ. Но было ощущение, будто нас тянуло в разные стороны с невероятной, противоестественной силой, словно мы были двумя магнитами, обращёнными друг к другу одинаковыми полюсами – не притягивающимися, а отталкивающимися.

– Я держу! – закричал ей, перекрывая гул окружающего безумия, но мои собственные слова показались мне какими-то далёкими и негромкими. И что хуже всего – моя хватка ослабевала с каждой секундой. Ладонь потела, мышцы предплечья горели огнём, а Даша, лёгкая и худенькая, теперь словно налилась свинцом. Она весила словно тонну или две, целый неподъёмный груз, который выскальзывал из моих пальцев миллиметр за миллиметром.

Что, чёрт возьми, происходило? Рациональная часть сознания, загнанная в дальний угол паники, отчаянно пыталась найти хоть какое-то объяснение. Может, это галлюцинации на почве хронического недосыпа? Вполне вероятно. Я нормально не спал уже несколько ночей. Сумасшедшие перепады между ночными бдениями у постели Олеси, долгими часами в подсобке над расчётами и редкими, прерывистыми провалами в забытье на стуле. Мозг мог запросто устроить такой сюрреализм в режиме реального времени.

Или, может быть, это был нервный срыв, окончательный и бесповоротный, к которому я шёл все эти недели? Полный отказ системы, защитный психоз, в котором реальность смешалась с кошмаром.

Или я всё-таки стукнулся головой, как мой тезка из новогодней комедии «Иван Васильевич меняет профессию»? Там же Шурик ударяется, и начинается вся эта путаница с царём, управдомом и жуликом. Может, я упал, ударился виском о край стола, и сейчас лежу в луже собственной крови и спутанных проводов, а всё это – лишь предсмертный бред?

Но все было так реально. Слишком реально. Запах озона сменился запахом расплавленного металла и чего-то сладковато-гнилостного. В глазах плавали разноцветные пятна, оставляя на сетчатке шлейфы, как от яркой вспышки. Раздался хлопок. Воздух словно сжался, а потом резко распахнулся, выбросив волну невидимой силы. Она подхватила нас с Дашей и раскинула в разные стороны. Я успел увидеть, как её глаза, полные такого же непонимания и ужаса, удаляются от меня, а её рука выскальзывает из моей хватки окончательно.

– Сан Саныч… – донесся до меня её приглушённый, полный паники девичий вскрик. Он прозвучал уже откуда-то издалека, из другого измерения, и тут же был поглощён нарастающим рёвом. Звуки, свет, ощущения – всё это накрыла густая, ватная, абсолютная тишина и беспросветная темнота. Голова просто отключилась, как перегоревшая лампочка.

Сознание возвращалось урывками… Нехотя.

Сначала – только ощущения. Не прохлада подсобной лаборатории, а тепло. Не резкий свет люминесцентных ламп, а мягкое, слепящее даже через закрытые веки, сияние. И звуки… Мерный, убаюкивающий шум морского прибоя. Негромкий, но настойчивый. И пронзительные, одинокие крики чаек. Словно я оказался на берегу моря. Это было настолько несовместимо с реальностью, что мозг отказывался это принимать, списывая на продолжение бреда.

Я медленно, с тихим стоном, приподнялся на локтях. Каждая мышца ныла, в висках стучало. Разглядывал обстановку кругом, моргая, пытаясь понять где я. От больницы ни осталось следа.

Вместо этого – бесконечная песчаная отмель, уходящая вдаль, и такая же бесконечная водная гладь, сливающаяся на горизонте с небом цвета битой яшмы. Море было спокойным, и лишь у самого берега накатывало небольшие, ленивые волны с белой пеной. Воздух солёный и влажный.

– Даша! – попытался позвать, но голос подвёл. Он звучал хрипло и непослушно, горло драло, как во время сильнейшей ангины, каждое слово было царапающей болью. А ещё нестерпимо кружилась голова и подкатывала тошнота. Мысли путались. Олеся… аппараты… консилиум завтра… таллий… вспышка…

Возможно, я и впрямь сам отравился таллием, пока использовал его для экспериментов. Отравление тяжёлыми металлами могло давать и галлюцинации, и потерю ориентации, и этот металлический привкус во рту. Все было надежно, но, быть может, поставщик обманул, и чистота реактива была фикцией.

– Даша! – крикнул я громче, как только смог, но крик сорвался на болезненный кашель. Звук просто поглотили простор и шум волн.

Может, и вовсе не было рядом моей практикантки. Последнюю неделю она часто мелькала перед глазами, вот и привиделась. Ее создал мой воспалённый мозг, чтобы был хоть какой-то свидетель моего безумия, хоть какая-то связь с реальным миром в момент его распада. Логично. Удобно. Страшно.

Я с трудом встал на ноги, пошатнулся. Я находился на берегу моря. Вокруг не души.

Не существует перемещений в пространстве, ни во времени. Эта аксиома, вбитая в сознание с первых курсов физики и подкреплённая всей практической логикой бытия!

Даже в моём безумном состоянии, на грани срыва, фундаментальные законы мироздания должны были оставаться нерушимыми. Эйнштейн, Хокинг, все учебники, все эксперименты – всё это кричало, что так не бывает. Тело не может быть разобрано на кванты, перенесено через неизвестные измерения и собрано заново на берегу неведомого моря. Это – чистой воды фантастика, бред, научная ересь.

Но ни я ли хотел недавно выйти за границы науки?! И обрести новую веру в медицину…

ГЛАВА 3

АЛЕКСАНДР

Пять лет спустя…

Пять лет. Целая вечность и один миг одновременно. Пять лет, которые можно было измерить тысячами бессонных ночей, проведенных над чужими гримуарами и собственными чертежами при свете масляной лампы. Время здесь текло неумолимо, отдаляя меня все дальше от прежнего себя, к которому не было возвращения.

За эти годы я перестал быть Александром Грачевым, отчаявшимся врачом из другого мира, а стал доктором Грачем. Основателем и главным врачом «Приюта Грача» – единственного места в этом городе, да и без ложной скромности, на округу, где лечили не только травами и заговорами, но и тем, что здесь считали запретным знанием: методами, отдалённо напоминающими земную медицину, помноженными на обрывки знаний, добытых мной в этом странном мире. Я лечил. Собирал по крупицам репутацию. От безумного чужака до последней надежды для безнадежных. И тщательно скрывал, кто я и откуда на самом деле.

Вернуться у меня не получилось. Это было первое и самое горькое признание, на которое ушли месяцы. Я потратил уйму времени, пытаясь понять природу перемещения. Но это было невозможно. Собрать идентичный аппарат в этом мире, напоминающем средневековье, было нереально. Здесь не было микросхем, точных измерителей частоты, чистых химических реактивов. Здесь только зарождалось электричество, и то в виде диковинки у пары сумасшедших изобретателей, что уже говорить о таллии и прочих элементах таблицы Менделеева. Их здесь просто не существовало в чистом виде, или они носили иные, сказочные названия и обладали непредсказуемыми свойствами. Мои расчёты, мои формулы были бесполезными иероглифами в мире с иными фундаментальными константами.

И даже если бы мне удалось собрать, то как вернуться именно домой в свое время, именно в заданную точку, откуда мы с Дашей… Провалились сквозь портал? Я не знал координат. Не знал «адреса» своего мира в этой чудовищной мультивселенной. Попытка открыть портал наугад была верным способом исчезнуть навсегда или оказаться в месте, ещё более ужасном.

Даша... Я так ее и не нашел… Этот груз вины давил на душу почти так же тяжело, как мысль об Олесе. Мы были вырваны вместе, но разбросаны по разным углам этой реальности.

Первое время, пока осваивался, расклеивал объявления и писал в газеты о девушке, надеясь, что она или кто-то отзовется, но этого не происходило. Описания «высокая, худощавая, голубые глаза, светлые волосы, одета в белый медицинский халат» вызывали лишь недоумённые пожимания плечами.

Жива ли она. Я не знал… Возможно, она погибла в момент перехода. Возможно, оказалась в тысячах лиг отсюда, в диких землях, о которых я и не слышал. А возможно, адаптировалась, как и я, сменила имя и выжила. Эта неизвестность была незаживающей раной, постоянным напоминанием своей вины. Из-за меня она оказалась там в подсобке. И я даже не смог удержать её руку тогда. И теперь я был обречён нести это бремя в одиночку, строя свою новую жизнь на зыбком песке тоски и сожаления.

– Доктор Грач, – в кабинет вошла моя помощница Элоди, бледная, с испугано расширенными глазами, – Там странные люди требуют вас… – не успела она договорить, как дверь с силой распахнулась, ударившись о стену, и вслед за ней зашел высокий бугай под два метра ростом. Он заполнил собой проём, толкая девушку вперед.

Я встал, никому не позволено так обращаться с моим персоналом. Медленно, давая понять, что его вторжение не заставило меня суетиться.

– Я позову охрану, – пискнула Элоди, выбегая в коридор, но я ее уже не слушал, смотря прямо на потревожившего мой покой. Его лицо напоминало арабов, значит, скорее всего, с юга, одежда крепкая, поношенная кожаная броня, не городская. Он не был обычным бандитом. В нём чувствовалась дисциплинированная, направленная жестокость.

– Вы тот самый доктор?

– Доктор может и я, а вот кто вы? И почему вламываетесь ко мне в кабинет как к себе домой?

Уже не первый такой. Особенно вначале, когда я только открыл лечебницу, желающих отобрать ее было масса. И тех, кто считает, что сила и деньги решают все.

На такой случай у меня всегда в верхнем ящике стола припасены шприцы с быстродействующим успокоительным. Как раз таким я вооружился сейчас, держа ладонь в кармане халата, где всегда лежал подготовленный шприц с откинутой защитой.

Громила не слушал, а просто подошел и схватил меня за грудки.

– Идешь со мной…

Я, не раздумывая, оказавшись на таком близком расстоянии, вколол ему лекарство прямо в бок. Он ахнул больше от удивления, чем от боли, и отшатнулся, его хватка ослабла.

В этот момент как раз и подоспел охранник Кунт. Он ловко подхватил бугая, который уже начал оседать на ногах, взгляд его стал стеклянным.

– Куда его? – глухо спросил Кунт.

– Усади здесь, в кресле, – кивнул на массивное кресло для пациентов у стены. У меня было еще полчаса до процедуры. Оставлять угрозу без выяснения причин было нельзя. Нужно выяснить за чем он все же пожаловал. Кто за ним стоит? Не хватало только, чтобы он или его дружки вломились и мешали лечению и наводили беспорядок в лечебнице.

* * *

– Что ты мне вколол? – проговорил он заплетающимся языком, тщетно пытаясь сжать обессилившие кулаки. Его единственный зрячий глаз сфокусировался на мне с мутной злобой, – Верни как было, иначе пожалеешь, – перешел он к угрозам, но даже они звучали вяло, утопая в наступающем тумане.

Я вздохнул, убирая пустой шприц.

– Я сейчас вколю вторую дозу транквилизатора, и это вы пожалеете, что вломились сюда, – сказал спокойно, почти бесстрастно, – Вместо угроз, лучше перейти к сути проблемы. Зачем вам врач? Вы врываетесь не в кабак, а в лечебницу. Значит, кто-то болен или ранен. Говорите. Пока у вас есть на это силы.

Громила закачал головой, пытаясь стряхнуть оцепенение.

– До нас дошли слухи, – начал он с трудом, – что здесь чудотворец живет, что лечит руками и ставит на ноги немощных. Говорят, хромого Кузьмича, которого десять лет на палке волокло, на ноги поставил. И что глаза слепым возвращаешь.

Я мысленно отметил, что слухи, как всегда, приукрасили реальность. Хромого Кузьмича я лечил от тяжелого артрита долгими месяцами физиотерапии и противовоспалительными, а не одним прикосновением.

– Не руками, но допустим, – сухо согласился, – И до кого это «до нас»? – нужно было выяснить, кто его прислал. От этого зависела моя дальнейшая тактика.

– Через неделю, – продолжил бугай, делая паузу, чтобы перевести дух, – Прибудет нурджан. А невеста не ходит.

Я нахмурился.

– Паралич?

– Что? – посмотрел на меня непонимающе.

– Обездвижены конечности или все тело? И что произошло? – переформулировал вопрос проще, отбрасывая медицинские термины, – Как давно? После чего? Упала? Заболела? Ударили?

Громила мрачно хмыкнул, и в его голосе прозвучало нечто вроде суеверного страха.

– Кара ее настигла. От нурджана сбежать хотела.

Только дикарей мне не хватало. Внутренне я закипел. Всегда злят, что прикрываются религией и предрассудками там, где нужна диагностика. Это только их мышление, их ограниченная картина мира, а любая разумная высшая сила, будь то бог, дух или закон мироздания, не может желать, чтобы из-за пола или веры человеку отказали в помощи, в лечении, в шансе на жизнь. Но для некоторых лучше умереть «правильно», чем выздороветь «непонятно как».

Я не был атеистом. Никогда. Особенно не после произошедшего со мной. Не после того сна…

Было сложно принять и не порвать «отношения» с богами после всего, но я старался придерживаться своеобразного нейтралитета. Мое попадание заставило взглянуть на жизнь под другим углом. Это событие не укладывалось ни в одну научную парадигму, известную мне. Оно требовало либо признания собственного безумия, либо допущения существования чего-то, что находится за гранью понимания. Я выбрал второе, но без восторга и покорности. Это было холодное, практическое признание: существуют правила игры, которых я не знаю.

Всё, что казалось незыблемым – законы физики, причинно-следственные связи, сама логика мироздания – оказалось шатким, подверженным каким-то иным, неведомым влияниям. Сначала болезнь Олеси. Вначале я считал это просто генетикой, предпосылками организма, слабыми местами, статистической случайностью. Искал физические причины и физические же решения.

Но потом… когда медицина опустила руки, а я упёрся лбом в стену невозможного… я готов был поверить в вышние силы, в злой рок, в карму, во что угодно. Отчаяние ищет виноватых там, где разум их не находит. Я ругался, спрашивал «зачем?» и «за что?», глядя в пустой потолок больничной палаты. Конечно, никто мне не отвечал… Только эхо моего собственного голоса в пустоте. Я молился… Просто вкладывая в пространство всю свою ярость, боль и мольбу, как сигнал бедствия, посланный в никуда. Было ли это обращением к Богу или просто последним криком души – я до сих пор не знаю.

А потом поверил в свой аппарат, и вот где оказался…

Но сейчас не об этом…

«Нурджан»… Звучало восточно, торжественно. Похоже на титул. Я представил что-то вроде сватовства или официального обручения в одном из местных кланов, возможно, кочевых, где браки – это союзы между семьями, скреплённые сложными церемониями. Невеста, внезапно поражённая параличом накануне такого события… Это была катастрофа для её семьи. Позор, расторжение договора, возможно, кровная месть. Отсюда и паника, и грубые методы. Им нужен был не просто врач, а чудотворец, способный снять «позорную кару» до приезда жениха.

– Ладно, – сказал я, принимая решение. Оставлять проблему нерешённой было нельзя – они могут вернуться, и уже не в одиночку. Следующий визит мог обернуться поджогом, похищением кого-то из персонала или просто внезапным ударом ножа в спину в тёмном переулке. Неизвестно какое они придумают наказание за отказ. – Ты отойдёшь от действия сыворотки через пару часов. Твоя «невеста», где она?

Можно попробовать взглянуть на нее.

– Дома.

– Привозите. Я не покидаю стены лечебницы. У меня много пациентов, которые нуждаются в моей ежедневной помощи.

Он покачал головой, и даже в полубессознательном состоянии в его жесте читалось непоколебимое «нет».

– Невесте нельзя покидать дом до свадьбы. Табу. Её выход за пределы родовых земель до обряда – дурное предзнаменование.

– Ну вы решите хотите, чтобы я попытался помочь или ждите, что само пройдет, – мои слова прозвучали резко и цинично, но иного языка эти люди часто не понимали, – Вы пришли ко мне, потому нужно лечение. Я предлагаю решение. Но мои правила – часть лечения. Без них – никак.

Глаза громилы, затуманенные сывороткой, сверкнули тёмным огнём. Он собрал последние силы, чтобы произнести слова, в которых не было просьбы, а был лишь ультиматум самой судьбы:

– Нурджану нужна здоровая. Иначе позор семье.