Текст книги "Лекарь из другого мира (СИ)"

Автор книги: Маргарита Абрамова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 8 страниц)

ГЛАВА 4

АЛЕКСАНДР

Ну что-то подобное я и предполагал. Сложно строить свои правила, когда мир пропитан чужими традициями, уходящими корнями в глубь веков. Ты можешь быть хоть семи пядей во лбу, хоть пришельцем с продвинутой медициной, но если твои методы противоречат тому, во что здесь верят всей душой, тебя просто не станут слушать.

Нужно будет обязательно переговорить с их главным, что я не маг-чародей, а обычный доктор, пусть со своими своеобразными методами лечения. Если случай действительно тяжелый, то мне нечего им предложить.

«Не лезь в чужой монастырь со своим уставом». Эта поговорка звучала в голове с горькой иронией. Но как не лезть, если твой «устав» – это сама суть тебя, твоё знание, твоё единственное оружие в этом чужом мире? Я знал другую медицину и собирался развивать ее в этом мире.

Чего стоило собрать аппарат для микротоковой рефлексотерапии! Это была моя гордость, мой кропотливый шедевр, созданный буквально по крупицам.

Я использовал кристаллы, обладающие пьезоэлектрическим эффектом в этом мире, медные сплавы особой проводимости, найденные у странствующих торговцев, и эбонитовые рукояти, выточенные местным столяром по моим чертежам. Месяцы проб, ошибок, мелких ударов током и, наконец, момент, когда слабый, управляемый разряд точно стимулировал нервное окончание. И теперь это изобретение сталкивалось с диким законом «нельзя выносить невесту из дома».

Этот мир другой, в нем свои устои. Нет, конечно, людская натура одинакова в любом из миров. Я вижу это каждый день. Одинаков блеск в глазах матери, когда её ребёнок после долгой лихорадки наконец просит пить. Одинакова скорбь в опущенных плечах того, кто потерял близкого. Одинакова жадность в пальцах купца, взвешивающего товар, и та же самая трусливая жестокость в глазах наёмника, что ищет слабое место.

Страх, надежда, любовь, алчность, ревность, щедрость – это универсальный язык, не требующий перевода. Это тот самый корень, из которого растёт всё человеческое, в каком бы мире оно ни проросло.

Но все же некоторые правила могут влиять на человека. Они становятся внутренними тиранами, скелетом, на который нарастает плоть чувств и поступков. Любовь матери к дочери может обернуться молчаливым согласием на её страдание, потому что так велит обычай. Мужество может быть направлено не на спасение, а на охрану бесполезного ритуала.

Временами я очень часто скучаю по благам цивилизации, всему тому… Не по машинам или телевизору, а по невидимым нитям, связывающим мир воедино. По мгновенному доступу к любой информации, по свету, загорающемуся от щелчка выключателя, по уверенности, что «скорую» можно вызвать за три цифры, и она приедет.

Иногда кажется, что память подводит, и я совсем не помню ее лица. Это самое страшное. Страшнее любой физической опасности. Время стирает черты. Как же хочется взглянуть на нее еще раз. Но здесь у меня нет ни телефона с фото и видео, ни даже старого бумажного фотоальбома. Ничего.

Фантазия может искажать действительность. Ты и не заметишь, как она выместит ее, заполнив собой.

Я рисовал ее, чтобы не забыть.

Темное каре, которое она обожала. Стоило чуть отрасти – и она бежала к парикмахеру. Светло-карие глаза, почти зеленые, обрамленные густыми ресницами. Они меняли цвет в зависимости от настроения. Открытое лицо, прямой нос…

Но чего-то не хватало… Жизни. Искры. Того неуловимого света, который делал её ею, а не просто набором правильных черт.

Совсем недавно я встретил девушку. Александру Демси. Она напомнила мне ее.

Не внешностью, а по характеру. В ней была та же внутренняя тишина, из которой рождалась сила. Она не любила ругаться, не закатывала истерик. Спокойно, почти тихо, доносила свою точку зрения, но так, что переспорить её было невозможно. Казалась хрупкой, но внутри был стержень. И этот контраст был так знаком. И поэтому когда она сдалась, я не поверил… Ну не могла Олеся опустить руки…

И я не мог допустить, что Александра сдаться. Словно я второй раз проиграл…

Да, было много пациентов, но именно она запомнилась сильнее всех. Я лечил её с особым усердием.

Меня злил ее муж, со своими вечными проблемами. Я постоянно твердил, что девушке нужна поддержка, нельзя ее оставлять одну, иначе она может сломаться.

Сандра заступалась за него, твердила про обстоятельства.

Я знал, как могут быть жестоки обстоятельства, и тем сильнее горел желанием ей помочь.

Обстоятельства…

Когда ты находишься в другом мире, а не в другом городе… понимаешь истинный масштаб этого слова.

Прошло столько лет. И вот появляется эта девушка, разбередив старые раны в душе.

Я никогда не забывал…

Первые годы были самыми тяжелыми.

* * *

Я не понимал языка. Первые дни, недели, месяцы – это был сплошной, оглушающий гул чужих звуков, лишённых смысла. Гортанные, шипящие, свистящие сочетания, которые моё ухо отказывалось различать. Общался жестами. Это все усложняло.

Каждая простая потребность превращалась в квест. Каждая попытка узнать, где я и что происходит, упиралась в стену непонимания. Но хуже всего было другое. Как можно вернуться назад, если даже поговорить нормально не можешь?

Ты не просто чужак. Ты немой и глухой в мире, где информация – ключ ко всему. Я был отрезан не только от дома, но и от самой возможности найти дорогу.

Хорошо, что мне всегда давалось изучение иностранных языков. Здесь это стало вопросом выживания. Я превратил себя в губку. Впитывал каждое слово, каждую интонацию. Сначала пассивно, как попугай, повторяя за торговцами на рынке названия товаров. Потом начал улавливать структуру, грамматические конструкции. Завёл грубый пергаментный блокнот и записывал звуки своими символами, выстраивая подобие словаря.

Но был период, что я сдался.

Я запил…

Алкоголь сжигал горло и отключал сознание. И это было именно то, что мне было нужно. Я пил для забвения. Чтобы на несколько часов перестать быть Александром Грачевым, застрявшим в аду. Чтобы не видеть во сне лицо Олеси.

Я опустился на самое дно отчаяния.

Мне нужно было домой… к Олесе.

«Просто будь рядом…» «Вы нужны своей жене…»

Я не был рядом. Я был здесь, в другом измерении, беспомощный и пьяный.

Я ее подвел.

Этот период длился несколько месяцев. Может, полгода. Время тогда текло смазанно и бессмысленно.

А потом закончилась зима. Пришла оттепель, и с гор хлынули грязные потоки, превратившие дороги в болото.

И однажды, придя в себя после очередного забытья в своей дырявой лачуге на окраине рыбацкой слободы, я услышал за дверью не привычное пьяное бормотание, а срывающиеся на визг женские вопли.

Я вывалился наружу, щурясь от непривычно яркого солнца. У покосившегося забора толпилось несколько местных, перешёптываясь и показывая на лежащую в грязи фигурку. Это была девочка. Лет восьми-девяти.

Неестественный угол, под которым была вывернута левая нога ниже колена, кричал об открытом переломе со смещением. Кость почти прорезала кожу. Женщина, вероятно, нянька или служанка, рыдала, заламывая руки, не зная, что делать. Их повозка перевернулась на размытой дороге.

Во мне, сквозь алкогольный туман и апатию, сработал щелчок. Глубокий, до костей, врачебный рефлекс. Это был уже не просто перелом – каждая минута промедления грозила кровопотерей, шоком, инфекцией и потерей конечности. Я не думал о последствиях, о своём виде пропойцы, о непонимании. Я оттолкнул зевак, бормоча на ломаном местном и южном наречиях.

Слуги и местные, ошарашенные внезапной властностью в голосе этого оборванца, засуетились. Я сорвал с себя менее грязную часть рубахи, вылил на рану остатки своего «лекарства» – крепкого алкоголя, который был единственным антисептиком под рукой. Девочка стонала, её глаза, полные ужаса и боли, смотрели на меня.

Работал я почти на автомате, руки, к удивлению, не дрожали. Вправление кости, очистка раны, наложение шины из подручных материалов. Я отдавал короткие, чёткие команды, заставляя няньку держать, а кого-то из мужиков – готовить носилки. Когда самое страшное было позади, и девочка, напоенная мной же отваром сонных трав, наконец погрузилась в забытьё, я поднял глаза и увидел подъехавшую карету. Из неё выскочил мужчина в дорогих, но практичных одеждах, с лицом, искажённым страхом. Его взгляд метнулся от дочери ко мне, к моим рукам, залитым её кровью.

Это был Лоренцо ван Дейк, один из самых влиятельных торговцев Приморья, глава гильдии южан, чьи корабли ходили до самых дальних архипелагов. Человек, чьё слово значило очень многое.

Он не стал спрашивать, кто я и что я тут делаю. Он увидел результат: его дочь жива, нога зафиксирована, шок купирован.

– Ты спас её от хромоты. А может, и от смерти, – сказал он просто, и его голос дрогнул. – Назови свою цену.

У меня не было цены, а было лишь желание найти путь домой.

Так началось наше знакомство. И наличием этой лечебнице я обязан именно этому человеку.

Но тогда я не заглядывал так далеко. Я не планировал открывать ее. Не собирался задерживаться в этом мире. Это был шанс попробовать построить свой аппарат.

Помещение, которое предоставил ван Дейк, я воспринял не как будущую больницу, а как лабораторию. Наконец-то у меня были стены, крыша, относительная безопасность и какие-никакие ресурсы. Моей первой просьбой после базовых лекарств и инструментов были не кровати для пациентов, а специфические минералы, редкие сплавы.

Пока я исполнял обязанности врача для его людей, львиная доля моей энергии и его предоставленных материалов уходила в безумную, тихую гонку.

Лечебница появилась после… После множества неудачных попыток…

ГЛАВА 5

АЛЕКСАНДР

Лоренцо долго пытался до меня достучаться. После того как я, пользуясь его покровительством, не стал наращивать приём пациентов, а с головой ушёл в свои странные эксперименты, он начал проявлять раздражение.

Он не понимал, почему я растрачиваю свои способности непонятно на что, когда могу помогать людям, нарабатывать себе состояние и влияние, а заодно и укреплять его собственную репутацию как покровителя прогресса.

Для него, человека действия и выгоды, моя одержимость была глупой, даже оскорбительной растратой данного мне шанса. Он приходил ко мне, смотрел на чертежи, покрытые странными символами, и качал головой.

– Ты мог бы уже иметь собственный дом в престижном квартале, а не ютиться здесь, – говорил он как-то, – Имей ты хоть каплю практичности, тебя бы носили на руках. А ты копаешься в этом хламе.

Однажды, после особенно неудачного эксперимента моё терпение лопнуло. Я поведал ему всё, что копилось годами.

Я рассказал ему про то, что я попаданец, что меня занесло в этот мир, и я хочу вернуться обратно. Не в соседнее королевство. Не через море. А обратно. В свой мир.

Он тогда засмеялся, думая, что шучу. Короткий, резкий смех человека, ожидавшего услышать оправдание вроде «ищу философский камень» или «изучаю природу эфира». Моя же история звучала как бред сумасшедшего или сюжет дешёвой баллады, которые поют бродячие певцы.

А потом, заглянув мне в глаза, он увидел в них правду. Не блеск фанатика, а глубокую, выстраданную боль. Ту самую боль, которую не сыграть. Он хорошо разбирается в людях – это необходимость в его деле. Он видел ложь и лесть каждый день. И сейчас он видел нечто иное. Было ясно – я говорю правду или сошел с ума и искренне верю в эту правду.

Я так долго копил это в себе. Никому не рассказывался. Да и некому было.

И тогда я обрушил на него множество информации про наш мир, которую невозможно было придумать. И не ограничился тем, что люди летают по небу в металлических птицах. Я говорил о клеточном строении организмов, о законах термодинамики, о вирусах и бактериях, как о причине болезней, о хирургии на остановленном сердце, о теории относительности. Я рисовал ему схему ДНК (грубо, по памяти), рассказывал о полётах на Луну, о глобальной сети связи, где мысли и слова передаются за доли секунды через воздух. Я сыпал терминами, которые не имели аналогов в его языке, и мне приходилось придумывать описательные конструкции, от которых кружилась голова.

Он слушал. Не перебивая. Его лицо было каменной маской, но глаза, эти проницательные глаза торговца и стратега, выдавали бурю. Неверие боролось с логикой: сумасшедший не смог бы выстроить такую сложную, внутренне непротиворечивую картину. Лжец придумал бы что-то попроще, чтобы его поняли и поверили. А тут была целая вселенная.

Когда я закончил, в комнате повисла тяжёлая тишина. Лоренцо ван Дейк медленно подошёл к столу, потрогал сгоревший провод.

– И этот… аппарат, – произнёс он наконец, обдумывая каждое слово, – который ты пытаешься собрать… Он должен открыть дверь в этот твой мир?

Я кивнул, не в силах вымолвить ни слова.

Он вздохнул, и в его вздохе звучало нечто похожее на уважение, смешанное с жалостью. Жалостью к безумцу, который сражается с океаном, вооружившись ложкой.

И он был прав. Но его правда не остановила бы меня. Конец моим экспериментам положил сон. Он и поставил жирную точку.

Мне приснилась Олеся. Мы шли по берегу моря. Не тому, что виднелось в окно каждое утро. А по берегу в Анапе. В городе, в котором она родилась. Мы каждое лето ездили к ее родителям отдыхать. Я брал месячный отпуск, положенный врачам, и мы наслаждались временем вместе. Это были наши священные недели, когда больница, дежурства, тревоги оставались за тысячу километров. Здесь мы были просто Сашей и Лесей.

Мы шли, держась за руки, и вдруг, посреди этого идеального воспоминания, меня прошибло осознанной реальностью сна. Я понял, что сплю. Но вместо того чтобы размыться, мир вокруг стал только чётче, ярче, а её рука в моей – теплее и настоящей.

– Олеся, – меня накрыло пониманием. Голос сорвался с губ шёпотом, полным изумления и боли. Ее лицо … это было ее лицо, не фантазия, не собирательный образ, каким я ее помнил в последнее время. Она была настоящая.

Я даже почувствовал улыбку от встречи с ней. Такая легкость, когда ты наконец достиг желаемого – долгожданной встречи. На миг забылось всё – порталы, миры, годы разлуки. Она была здесь.

– Лесь… Мне так тебя не хватает. Я вернусь, – слова вылетали сами, обнажая самую суть моей одержимости.

– Саша. Меня там уже нет.

– Нет, ты не умерла…

Она грустно улыбнулась.

– Я тебя люблю, милый… Мы еще встретимся. Однажды… Но дальше ты должен продолжить путь без меня. Твое время не пришло.

– Я не хочу без тебя…

– Обещай мне…

– Нет… Если есть вход, должен быть и выход. Я создам портал и вернусь в ту точку времени. Если существуют межпространственные разрывы, то время тоже может быть нелинейным. Я сыпал своими теориями, своими последними аргументами, как заклинаниями, пытаясь отгородиться от её правды.

– Ты не для этого там.

– А для чего?

Её взгляд стал пронзительным, будто она видела не меня, а цепь причин и следствий, тянущуюся через миры.

– Мирам не хватает развития… – сказала она, и её голос прозвучал эхом, будто в нём говорили не только она, а само пространство.

Кто-то дал нам эту встречу, и также забрал…

Я проснулся резко, весь в холодном поту.

Я же понимал, что на следующий день они должны были отключить ее от аппарата искусственного дыхания. Мозг был мертв уже больше недели, но я раз за разом подписывал отказ. Они должны были пригласить консилиум… Эти мысли, как ледяные змеи, выползли из глубин памяти, подтверждая её слова. «Меня там уже нет». Это не было метафорой. Это был медицинский факт, который я отчаянно пытался игнорировать. В момент пробуждения я знал это с абсолютной, беспощадной ясностью.

Это просто сон. Это мое подсознание помогает самому себе и тем самым оправдывает мои неудачи.

Но сердце твердило обратное. Разум мог строить сколь угодно изящные теории о защитных механизмах психики, но сердце знало. Оно чувствовало в том сне не психологический механизм, а нечто большее.

Это была не иллюзия, созданная уставшим мозгом, а встреча – последняя, прощальная. Меня не было на похоронах и я не попрощался, поэтому изводил себя.

А это было послание. Прощальное, безжалостное и освобождающее одновременно. Она отпускала меня. И приказывала жить. Не в прошлом, а здесь.

Я промаялся весь день, слоняясь по берегу бушующего моря. Я кричал, срывая голос, и мою боль забирал штормовой ветер. Я выкрикивал её имя в пустоту, ругался на неё за то, что оставила, на себя – за то, что не сумел удержать, на богов, судьбу, на всю несправедливую вселенную.

Я рыдал, как ребёнок, и солёные брызги с моря смешивались со слезами на лице. Это был необходимый, последний выплеск всей накопленной за годы ярости, тоски и отрицания. Я хоронил её по-настоящему. И хоронил свою прежнюю жизнь, того Александра, который верил, что сможет всё исправить.

А на следующее утро я переоборудовал свой аппарат в устройство, помогающее людям.

ГЛАВА 6

АЛЕКСАНДР

– Ты знаешь кто такой Нурджан? – спросил Элоди.

– Нет. Но я бы не стала с ними связываться, – нахмурилась помощница, – Варвары.

– Кто варвары? – к нам заглянула Александра, – Что случилось? Все такие взволнованные.

– На нас напали…

– Просто жаждали консультацию, – улыбнулся я, – Чрезмерно настойчиво.

Варвар ушел через полчаса, как действие препарата закончилось. Я не был уверен, что он привезет девушку, нуждающуюся в помощи. Но он не сыпал больше угрозами, и взгляд был хоть и недовольный, но не яростный. Значит, все же принял меня всерьез.

– Доктора хотели похитить, – продолжала Элоди.

– Правда? – теперь уже Александра улыбалась.

– Восточные варвары услышали слухи, что он маг-чародей и примчались требовать исцеления.

Александра перевела взгляд на меня, и в её глазах мелькнуло понимание, которое бывает у людей, слишком близко познавших болезнь. Она знала цену чуду и знала, как тяжело быть тем, от кого его ждут.

– Так и есть, – сказала она мягко, – Вас многие называют волшебником.

Такое сравнение хоть и льстило, но добавляло проблем.

– Ладно, девушки, давайте работать, – отвлечёмся на рутину, она всегда была лучшим лекарством от тревоги, – Элоди, у нас всё без изменений? Как график? – спросил я, возвращаясь к своему столу и листая журнал записей.

– Похоже, у Говарда начался кризис, – вздохнула Элоди, сразу переключаясь на дела, – Не хочет ни с кем общаться, на процедуры идти отказывается. Заперся в своей комнате. Я стучалась – не открывает.

Говард Блайм – паренёк лет двадцати, страдающий тяжёлым заиканием. Не врождённым, а развившимся после какого-то потрясения в подростковом возрасте, о котором он упорно молчал. Я обычно не берусь за случаи, где возможно замешана психосоматика, но ему не смог отказать. Он пришёл ко мне с глазами, полными такой бездонной надежды и стыда одновременно, что я увидел в нём не просто пациента, а ещё одного человека, раздавленного жестокостью этого мира, будь то люди или обстоятельства. При этом я значительно снизил стоимость лечения, потому как гарантию дать не мог.

– Я поговорю с ним, – тут же включилась Александра, и в её голосе зазвучала та самая твёрдая, которой не хватало многим. Ей действительно нравилось общаться с пациентами, находить к ним подход. Она умела слушать, не перебивая, и задавать такие вопросы, что люди сами раскрывались. В нашем мире из девушки бы вышел отличный психолог.

Я посмотрел на нее, и на меня нахлынула внезапная, острая грусть. Прямо как удар под дых. Олеся как раз и была социальным работником. Она устраивала сирот в семьи, помогала жертвам насилия найти приют, вступалась за стариков, которых хотели выселить. Ей нравилось помогать людям находить силы, добиваться справедливости, пусть и маленькой. Её энергия, её непоколебимая вера в то, что можно что-то изменить, были для меня маяком. И как же несправедливо судьба обошлась с ней. Та, кто давала другим надежду, сама оказалась в ситуации, где надежды не осталось.

Я обещал себе и ей двигаться дальше, жить здесь и сейчас. Я старался. Каждый день. Заполнял время работой до предела, строил планы, лечил, учился, даже находил моменты для простых человеческих радостей. Но иногда всё же накатывало. Тихая, глухая волна тоски, которая просачивалась сквозь все барьеры. Она приходила неожиданно.

И с появлением Александры в лечебнице это стало случаться чаще. Александра, сама того не ведая, становилась мостом через годы и миры, по которому ко мне пробирались призраки того, что я потерял.

Спустя час Говард был на токах. Спокойный, хоть и с покрасневшими глазами, он покорно сидел в кресле, пока аппарат мягко гудел. Александре удалось с ним договориться. Я даже не сомневался. В её арсенале было какое-то волшебство иного рода – чисто человеческое, основанное на искреннем участии. Она не давила, не уговаривала. Она просто пришла, поговорила, дала понять, что его боль видна и имеет право на существование. И этого оказалось достаточно, чтобы он снова решил бороться.

А вот сама девушка выглядела сегодня подозрительно задумчивой. Выполнив свою миссию, она замерла у окна, глядя куда-то вдаль, но не видя ни бегущих по небу облаков, ни суеты на улице. Её обычная нежная улыбка куда-то испарилась, оставив после себя лёгкую тень тревоги на лице.

– Что-то вы сегодня задумчивая? – осторожно спросил я свою бывшую пациентку, – Всё в порядке?

– Да, – она отвела взгляд. Так, значит, все же что-то произошло, – Это из-за Говарда? – предположил, думая, что чужая драма могла её растревожить.

– Нет, – она покачала головой, – Девушка, что ему нравилась, приняла предложение другого. А он отчаялся и не хотел больше продолжать лечения, так как не видел смысла теперь. Она произнесла это с лёгкой грустью, но явно это была не её боль.

Я помолчал, давая ей время. Потом решил зайти с другой стороны, сменив тему на что-то, что обычно вызывало у неё светлые эмоции.

– Как там дела у мистера Демси? – спросил о её муже.

– Всё хорошо, – она тут же улыбнулась, и эта улыбка была искренней и тёплой. О своём муже она всегда говорила с добротой и любовью.

– Но в чём же всё-таки дело? – настаивал я мягко, – Вижу, что что-то вас беспокоит.

– Так заметно? – она смущённо улыбнулась, уже не пытаясь отрицать.

– Уже успел вас немного узнать.

Она глубоко вздохнула, как бы собираясь с духом, и её пальцы невольно коснулись низа живота.

– Я жду ребенка… – выдохнула она, – И я боюсь.

Признание вырвалось тихим шёпотом, словно она боялась, что его услышат стены.

– Фредерик говорит, что всё будет хорошо, но этот страх… он где-то внутри... Я не могу его прогнать.

Я знал её историю и понимал.

– У вас же нет детей?

Вопрос ударил прямо в незажившую рану.

– Нет, – ответил, и голос мой прозвучал глуше, чем я хотел, – Мы не успели…

Олеся никак не могла забеременеть, а потом выявили проблемы с зачатием. Мы долго лечились. Бесконечные анализы, гормональная терапия, попытки ЭКО, которые не увенчались успехом. Это была отдельная, тихая война, полная надежд и разочарований. И возможно, эти гормональные сбои, эти долгие вмешательства в организм и привели в итоге к болезни.

Вот опять… Как этой девушке удаётся так точно, даже не желая того, касаться самых больных мест?

И вроде разговор шёл о ней, о её страхах, но внутри у меня всё сжалось в тугой, болезненный клубок.

– Уверен, вы будете замечательной мамой.

– Спасибо, – её взгляд смягчился, в нём появилась капелька того облегчения, которое даёт разделённое бремя. Она кивнула и вышла, оставив меня наедине с нахлынувшими воспоминаниями.

Она ушла, а я ещё остался в кабинете, засиживаясь допоздна, отчего-то не желая идти в свою комнату. Пустая, тихая комната наверху казалась сейчас особенно безжизненной. Здесь, среди запахов лекарств, под мерцающим светом масляной лампы, среди книг и инструментов, я чувствовал себя на своём посту.

В коридоре послышался шум.

Я встрепенулся. Усталость как рукой сняло. Это было не похоже на обычные ночные хлопоты.

Что там случилось?!

Распахнул дверь, чтобы посмотреть, как мне навстречу, заполняя собой весь проём, вошёл утренний варвар. Он нес на руках девушку. Она была одета в наряд, напоминающий паранджу, даже лицо скрывала вуаль полупрозрачной ткани, оставляя лишь прорезь для глаз. И эти глаза…

Они были необычного фиолетового цвета.

Такие вообще бывают?!

Наши взгляды встретились. И я замер.

* * *

ДЖААДИ

– Скажи спасибо, что я не отходил тебя плетьми, – отец был зол. Лицо оставалось спокойным, но я знала какой он в ярости.

Я видела это однажды, когда он наказывал пленного разбойника. Та же ледяная неподвижность, тот же блеск в тёмных, как смоль, глазах. Но тогда гнев был направлен на врага. Теперь – на меня. Его собственную кровь.

Еще бы, дочь проявила не просто непослушание, а непокорность.

Я попыталась сбежать. После сговора с нурджаном. Это был вызов не просто его родительской власти, а всему порядку вещей, чести рода, договорённостям, скреплённым словом и золотом. Это был плевок в лицо традициям, которые для него были прочнее горных скал.

Грех.

– И если бы не это… Твоя кожа должна быть чистой и привлекательной для мужа. А теперь… – он медленно, с отвращением, посмотрел на мои ноги – неподвижные, лежащие под тонким одеялом. Синяки, ссадины, ушибы – всё это сошло бы. Но неподвижность… это клеймо, позор, который не смоешь.

Я не знала, радоваться ли мне…

Я сильно ударилась. Мне почти удалось сбежать. Я продумала всё: дождалась ночи, когда стража у входа дремлет, проскользнула по дому как тень. Знала тропы в горах с детства, куда редко заходят даже пастухи. Но на узкой тропе над обрывом, я неудачно оступилась на скользком от ночной влаги камне и полетела вниз.

Мысль была одна: «Только не кричать».

Думала, что сломала, но всё же, стиснув зубы до боли, получилось встать. Невыносимая боль пронзила всё тело от поясницы, но страх быть пойманной был сильнее. Я продолжила путь, хромая, опираясь на скалы, каждое движение давалось с трудом. Но я шла. К свободе.

Но меня настигли. Я была слишком медленной, хотя и успела спуститься в долину и даже миновать первый перевал. Отец отправил в погоню брата, Торана. Он настиг меня на рассвете. Не сказал ни слова. Он молча взвалил меня на своего коня и повёз обратно.

А по возвращении домой, когда меня сняли с седла и попытались поставить на землю, ноги отказали. Просто не слушались. Правая еще немного шевелилась, а вот левая – нет.

Знахарка бормотала заклинания, мазала ноги зловонными мазями, но становилось только хуже. Страх в глазах отца сменился сначала яростью, потом холодным, расчётливым отчаянием.

Мир так огромен, а я заперта в четырех стенах.

Но может быть, я и смирилась со своей судьбой, но когда услышала имя нурджана, в груди словно что-то надорвалось.

Карьян.

Я помнила, как он смотрел на меня в прошлый приезд к отцу.

Его липкие взгляды скользили по фигуре, будто я уже была его.

У него уже есть жена. А меня он захотел взять второй.

И наложниц у него много…

А еще ходят слухи о его жестокости не только в боях, но и с женщинами.

– Отец, пожалуйста, – просила я родителя, но он был глух к моим мольбам и ничего не желал слышать.

Карьян очень богат и уважаемый кньяр на всем юге.

Его предложение он счел за честь, а мое мнение никого не интересовало.

– Твой долг – принести пользу роду.

– Но отец… Он жесток. Неужели нет никого другого? – пыталась достучаться до него. Я называла имена молодых воинов, которых знала с детства. Слёзы подступали к глазам, но я глотала их, зная, что плач вызовет только презрение.

– Мужчина и должен быть сильным и жестким. Иначе кто вас, женщин, защищать будет?! Кто обеспечит тебя и твоих детей? Ты думаешь, твоя мать была несчастна со мной? В его голосе прозвучало настоящее недоумение. В его мире сила и жёсткость были синонимами безопасности и благополучия.

– Нет, отец… – как объяснить, что я не такая как мать, а Карьян тоже другой.

– Ты полюбишь мужа, как и положено жене.

Не знаю, откуда во мне взялась эта вольность. Возможно, её посеяли во мне сказки странствующих путников о дальних страннах. Или наблюдение за свободным полётом орлов над ущельями. Она жила во мне с детства, как дикий цветок, пробившийся сквозь каменистую почву. Я не могла, как другие девочки, часами сидеть, вышивая узоры. Мне нужно было бегать, лазить по скалам, спорить с братьями.

Я смотрела на бескрайние степи, уходящие за горизонт, на вершины далёких синих гор, окутанных тайной, и они манили меня. Не как красивая картина, а как обещание. Обещание мира, большего, чем наш дом, большего, чем воля одного человека. Мира, где можно быть не Джаади, дочерью вождя, предназначенной для выгодного обмена, а просто собой.

Прошло два дня. Отец больше не приходил.

Я была для него теперь не дочерью, а проблемой, которую нужно было решить до приезда нурджана. Его гордость была ранена моим побегом, а теперь – ещё и моим состоянием. Он не мог смотреть на меня, на живое воплощение своего провала как вождя и отца.

Лишь Алиша приходила каждый день. Беременная жена отца. Её живот уже был заметен под свободным платьем. После положенного срока траура в два года по моей матери он женился второй раз на молодой, почти моей ровеснице. Это было обычной практикой – молодая жена была символом его силы и процветания.

У нас с ней были хорошие отношения. Мне не за что было её ненавидеть. Она не вытесняла память о матери, не пыталась командовать. Она была тихой и смиренной, относилась ко мне не как к падчерице, а скорее как к старшей сестре, иногда даже ища у меня совета в вопросах домашнего хозяйства.

– Алиша, есть какие-то новости? – спросила ее, все еще надеясь, – Они сообщили Карьяну? Может, отец одумался? Может, посчитал позорным отдавать калеку и расторг договор?

– Нет, Джаади. Свадьбе быть.

– Но…

– Отец нашел целителя.