Текст книги "Лекарь из другого мира (СИ)"

Автор книги: Маргарита Абрамова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 8 страниц)

ГЛАВА 7

ДЖААДИ

– Целителя? – переспрашиваю огорчённо, чувствуя, как крохотный огонёк надежды, что теплился в глубине, гаснет. Я всё же надеялась, что отец позлится несколько дней и остынет. Смирится с тем, что больная, беспомощная жена нурджану не нужна, и меня оставят в покое. Конечно, наказания не избежать, но это казалось меньшим злом, чем оказаться в руках Карьяна.

– Не нашего. Чужого, – прерывает мои размышления Алиша, и в её голосе слышится оттенок чего-то, похожего на суеверный страх перед неизвестным, – Из каменного города на западе. Говорят, он творит чудеса.

Я не верю больше в чудеса. Как и в то, что моим мечтам суждено сбыться. Похоже, я недооценила отца, и его упрямство оказалось сильнее. Железная воля и понятие о долге сильнее любых моих надежд.

– Торан уехал за ним сегодня.

Я закусываю губу, чтобы не разреветься.

– Джаади, – зовёт меня тихо Алиша, наклоняясь ближе. В её глазах искреннее участие. – Ты снова сможешь ходить. Она пытается утешить меня тем, что, как ей кажется, является главной моей болью.

Она думает, что я переживаю из-за ног. И да, я переживаю. Каждый день, когда не могу встать, не могу сделать шаг, чувствую себя птицей со сломанными крыльями. Конечно, из-за них тоже, но сейчас меня куда больше волнует, что будет потом. Что будет, если этот чужой целитель действительно поставит меня на ноги? Тогда все преграды на пути к свадьбе с Карьяном исчезнут.

Но Алиша не поймет. Я и сама себя не понимаю до конца. Откуда эти мысли?! Почему я не могу быть как она?

Почему я не могу спокойно и смиренно принимать женскую участь? Алише ведь тоже часто одиноко, и отец бывает груб, и сейчас, когда она ждёт ребёнка, он проводит ночи с другими женщинами, чтобы, как говорит, «не навредить ребёнку» и не тревожить ее своей страстью. Она знает об этом, но принимает как должное. Как часть порядка вещей. Она находит утешение в ожидании ребёнка, в маленьких радостях хозяйства, в своей вере. Её мир умещается в стенах дома и в рамках обычаев.

А я так не могу…

Как можно спокойно смотреть на это, знать и молчать? Для меня это не долг, а унижение.

Я словно чужая в своём родном доме… Мои мысли, мои желания, даже моя боль – всё это кажется здесь ненужным, лишним, опасным.

Весь день я прислушиваюсь к тиши дома. Обычные звуки – голоса служанок на кухне, скрип половиц, лай собак со двора – кажутся сегодня приглушёнными, словно мир затаился в ожидании.

Я жду.

Лежу, уставившись в потолок, и мысленно проигрываю все возможные сценарии.

Почти не притрагиваюсь к еде… Только утоляю жажду из-за пересохшего от волнения горла.

К вечеру же слышу оживление за стенами. Не просто шаги, а топот нескольких пар ног по каменному полу прихожей, сдержанные, но быстрые голоса мужчин. До меня доносится голос брата.

Он вернулся…

Как же быстро он вернулся…

Дверь распахивается, и я готовлюсь увидеть целителя, но на пороге стоит отец.

– Собирайся! – командует, ничего не объяснив. Ни слова о целителе, ни о том, куда и зачем.

И он уходит, оставляя дверь открытой. Из коридора доносится его приказной голос, отдающий распоряжения кому-то ещё.

Через несколько минут, пока я лежу в оцепенении, ко мне приходит заспанная Алиша. В её глазах смесь сна, тревоги и той суете, которую нагнал отец.

– Целитель сам не смог, – шепчет она, хоть что-то разъясняя, – Тебя повезут к нему. Прямо сейчас, – она в спешке собирает мои вещи: кладет платье и платок в холщовый мешок, – Отец выедет к вам утром. Привезет все остальное.

Получается, он не отказался, а просто не смог?!

– Не забудь закрыть лицо, – Алиша дает мне яшмак – полупрозрачную вуаль для скрытия нижней части лица, – Тебе нельзя показываться до свадьбы.

Да. Я помню обычаи. Девушка не должна показывать лицо посторонним мужчинам после обручения. А мы уже обручены словом отца и нурджана. И сейчас мы их нарушаем. Меня повезут ночью, через чужие земли, к незнакомому мужчине-целителю. Плохой знак. Союз не будет счастливым. Но я и так это знаю…

Во мне что-то зло сжимается. Когда это нужно отцу, то он согласен закрыть вынужденно глаза на обычаи. Почему просто не откажется, не смирится?!

Но я, конечно, же ничего не говорю. Я лишь опускаю голову, пряча взгляд под платком, который Алиша уже накинула мне на волосы, и жду, когда за мной придут.

Торан забирает меня через пять минут. Брат выглядит злым, но не той привычной, сдержанной злостью, а какой-то смурной, раздражённой. А движения его немного странные… Не такие точные и плавные, как всегда. Он будто слегка заторможен, но при этом полон напряжённой энергии.

– Что с тобой? – спрашиваю брата.

– Молча едь, – хрипло бросает он сквозь зубы. Он пристёгивает меня к себе широким кожаным ремнём, чтобы я не упала с лошади. Ну хоть не перекидывает, как в прошлый раз, когда настиг меня после побега.

* * *

Как же хорошо было в детстве. В те времена мир состоял из солнечного света на спине лошади, звонкого смеха и уверенности, что за спиной у меня есть неприступная скала – мой старший брат. Тогда брат меня любил, защищал. Он подставлял плечо, когда я не могла вскарабкаться на высокий камень, и отчитывал мальчишек, если они дразнили меня. Торан старше на пять лет. Для меня он был не просто братом, он был героем, который умел всё и знал ответы на все вопросы.

Раньше он находил забавным наши споры. И в его глазах светилась не снисходительность, а любопытство, даже уважение к моему дерзкому духу.

А сейчас всё изменилось. Где-то на границе между детством и девичеством пролегла невидимая, но непреодолимая черта. Раньше он мог отшутиться, мог посмеяться над моей упёртостью, но теперь все мои слова, все попытки отстоять своё мнение воспринимались не как детская блажь или пылкость характера, а как грех. Грех непослушания, грех непокорности, который в нашей культуре для женщины равен чуть ли не измене. Я выросла, и больше не могла позволить себе споров. Каждое возражение, каждый вопрос «почему?» встречали холодным молчанием, строгим взглядом или коротким, как удар, приказом: «Довольно! Знай своё место».

И в глазах Торана я всё чаще видела не брата, а хранителя порядка, солдата отца, для которого я стала не сестрой, а одной из обязанностей.

Чем я старше становилась, тем становилось больше запретов. Невидимые стены сжимались вокруг меня с каждым годом. Если в семь лет я могла бегать босиком по степи с мальчишками, то в двенадцать мне уже указывали на недопустимость такого поведения. В тринадцать мне запретили выходить за пределы женской половины дома без сопровождения.

Сначала отцу даже нравилось, что я в шесть лет лихо скачу на лошади, не боясь ни скорости, ни высоты. Он с гордостью смотрел, как я управляюсь с горячим скакуном, и хвалился перед гостями: «Вот это – кровь наших предков!».

А потом – резко всё оборвали. Всё то, к чему меня тянуло и что вначале разрешали с улыбкой! Лошадь? Только спокойная кобыла под присмотром. Кинжал? «Женщине не пристало». Беготня по степи? «Ты не дикарка». Эти запреты не объясняли. Их объявляли. И за каждым стоял суровый взгляд отца и молчаливое согласие брата.

Пришло время учиться быть женщиной. А женщине нужно иное: уметь готовить так, чтобы муж и гости были довольны, уметь управляться с хозяйством, уметь молчать, когда говорят мужчины, и уметь рожать здоровых детей. Всё остальное – глупости, опасные фантазии, которые могут навлечь позор на род.

Моя природная живость, любознательность, жажда движения – всё это теперь называлось «непокорностью» и «дурным нравом», которые нужно было искоренять. И Торан, мой бывший защитник и соучастник приключений, стал одним из тех, кто помогал возводить вокруг меня эту тюрьму из правил и ожиданий. Его прежняя снисходительная улыбка сменилась напряжённой строгостью.

Какое-то время мы ехали молча, но спустя час я не выдержала. Тишина стала давить сильнее страха. Мне нужно было хоть что-то понять, хоть как-то восстановить связь с реальностью, пусть даже через разговор с раздражённым братом.

– А далеко он находится? Долго ли нас добираться?

Торан молчал. Я уже готовилась к тому, что он проигнорирует меня, как вдруг, после долгой паузы, прозвучал ответ:

– Два часа до реки, а там на плоту переправимся, и еще часа два…

Река была естественным рубежом между нашими землями и территориями, которые мы считали чужими.

Долго…

Так далеко к западу я никогда не была. Мой мир раньше ограничивался нашими территориями, да редкими визитами к соседним родам. Как-то мы гостили всей семьёй на юге у брата отца, но там всё было хоть и иным, но всё же однообразно и знакомо. На Западе же люди живут по своим непонятным нам законам, поклоняются странным богам и не знают истинной свободы.

Любопытство, заглушаемое страхом, заставило меня задать следующий вопрос, пусть и рискуя вызвать новый взрыв его злости.

– Ты видел же этого целителя? Какой он? – спросила, пытаясь представить себе образ того, от кого теперь зависела моя судьба.

– Наглый чужак.

В этих двух словах звучало многое. Торан, гордый воин нашего рода, привыкший к уважению и страху, явно столкнулся с чем-то, что поколебало его представления о мире.

– Это ты из-за него такой странный? Он что-то сделал? У него и правда есть магия?

Вопрос о магии, видимо, задел какую-то особо болезненную струну. Торан дёрнул поводья, и лошадь на секунду сбавила шаг.

– Нет у него ничего! – зло бросил брат, и в его голосе впервые за эту поездку прозвучала не сдержанная ярость, а почти что паническое отрицание. Он говорил так, будто пытался убедить в этом не меня, а самого себя. Отрицание было слишком горячим, чтобы быть правдой.

– Тогда зачем мы к нему едем? – обескуражено спросила. Поведение брата сбивало с толку и пугало. Что же там за целитель такой?

ГЛАВА 8

ДЖААДИ

Я мысленно представляла мужчину, который мог бы напугать или хотя бы вывести из равновесия брата. Торан не глуп, но в спорах и конфликтах зачастую просто прибегал к физической силе или к непоколебимой уверенности в своей правоте, данной ему его положением, полом и силой. Что могло поколебать такую скалу?

Поэтому целитель в моём воображении представал фигурой внушительной и даже грозной. Я рисовала в уме мужчину в возрасте, лет около пятидесяти, с седой, длинной бородой, заплетённой в ритуальные косы. Его одежды должны быть тёмными, покрытыми вышитыми знаками, а в руке – посох с кристаллом или черепом. И главное – взгляд. Немного пугающий, тёмный, пронзительный, способный одним лишь движением глаз заставить замолчать и отступить. Именно таким – мудрым, древним и пугающим – я видела волшебников на рисунках в книгах про запад. От этих собственных фантазий по телу прошлись большие, холодные мурашки, и я невольно ёжилась в седле, чувствуя, как страх перед будущим смешивается с суеверным трепетом перед неведомой силой.

А потом моё внимание целиком привлекла река, и я на время забыла о призрачном целителе, отдав всецело своё внимание переправе. Большая Река вблизи была ещё внушительнее. Даже в предрассветных сумерках, когда небо на востоке начало светлеть до пепельно-серого, вода казалась тяжёлой, густой и бесконечно глубокой.

Плот, к которому мы подъехали, оказался ещё больше, чем я думала. Он походил на плавучий остров, сколоченный из брёвен, с ограждением по краям. На нём уже толпилось человек десять – в основном угрюмые мужчины в грубой одежде, несколько женщин с закутанными лицами и пара вьючных ослов, жалобно робевших от страха.

Торан отстегнул меня, разместил на дальней лавочке около берега, в отдалении от остального народа. Хотя сейчас, в этот предрассветный час, людей было не так много.

Пока я рассматривала людей и берег, брат отправился договариваться. Он выбил нам места, оставил там лошадь и вернулся за мной.

Он снова взял меня на руки, теперь уже без прежней злости, а с привычной, грубоватой эффективностью перенёс на купленное место, усадив лицом к воде и отгородив своим телом, тем самым скрывая от любопытных или сочувственных взглядов.

Я не сводила глаз с воды, и думала, что нужно было сбегать сюда, а не в горы. Вода не оставляла следов. Она могла бы унести меня так далеко, что ни один брат, ни один отец не нашёл бы. Эта мысль была одновременно страшной и пьяняще свободной.

Но какое же мое удивление, когда, переплыв реку и оказавшись на противоположном берегу, мы направились не дальше на запад, вглубь чужих земель, а свернули вдоль берега, к морю, в которое, как я знала из рассказов, и впадала Большая Река. Это было неожиданно. В моих представлениях каменный город с целителем должен был лежать вдалеке от воды, среди холмов. Вместо этого дорога, больше похожая на тропу, вела нас по песчаным дюнам, поросшим колючим кустарником, и с каждым шагом в воздухе начинал чувствоваться новый, незнакомый запах.

Моря я никогда не видела. Это было что-то столь же далёкое и мифическое, как сам западный волшебник.

И вот, поднявшись на очередной песчаный холм, я увидела его. Сначала это была просто огромная, серая пустота, сливающаяся с таким же серым небом на горизонте.

И тогда я разглядела – это небо внизу двигалось. Оно вздымалось длинными, тяжёлыми валами, которые с ленивой, неумолимой силой накатывали на берег и разбивались в клочья белоснежной пены с грохотом.

Восторг захлестнул меня с такой силой, что я на мгновение забыла и о боли, и о страхе, и обо всей своей несчастной судьбе. Моё дыхание перехватило. Это было… бесконечно. Настоящая, живая бесконечность.

Я не могла оторвать глаз. Следила, как волны набегают одна за другой, каждая со своим рисунком пены. Я впитывала это всей кожей, всей душой, испытывая чувство, которого никогда прежде не знала – благоговейный трепет перед величием, настолько превосходящим человеческие масштабы, что даже гнев отца и жестокость нурджана казались мелкими и незначительными.

Торан, увидев, что я уставилась, не моргая, лишь хмыкнул:

– Воняет и шумит.

Но я была категорически не согласна. Для меня этот запах был не вонью, а диковинным ароматом иной жизни, а грохот волн – не шумом, а мощной, первобытной музыкой. Но сегодня спорить не стала. Усталость от дороги, страх перед встречей и понимание, что если он не видит в этом красоты и свободы, то мои слова бессмысленны…

– Ты мог бы сказать, что мы направляемся к морю.

– Какая разница.

Но чем ближе мы приближались вдоль берега, сворачивая на прибрежную дорогу, тем сильнее колотилось моё сердце, предвкушая встречу. Теперь это был не только страх перед незнакомцем, но и волнующее любопытство.

Пейзажи и виды здесь были иные. Всё хотелось рассмотреть, запомнить каждую деталь этого незнакомого мира: хижины рыбаков из тёмного дерева, вытащенные на песок перевёрнутые лодки, сети, развешанные на шестах для просушки. Но брат скакал быстро, не обращая внимания на моё любопытство, и уже сгущались вечерние сумерки, скрадывая краски.

И вот, когда свет почти покинул небо, Торан остановился около одного трёхэтажного здания, стоявшего прямо на самом берегу. Оно было не похоже ни на каменные дома в поселениях нашего рода, ни на усадьбы богатых южан. Оно было выше, строже, и одна его стена буквально омывалась морем. Во время прилива волны, должно быть, бились прямо о неё. Другие стены густо обвивало какое-то здешнее вьющееся растение с мелкими тёмно-зелёными листьями.

Но больше всего поражали окна – огромные, почти от потолка до пола, и в одном из них сейчас горел ровный, тёплый свет, такой яркий, какого не давали ни факелы, ни масляные лампы.

– Приехали, – коротко объявил брат, снова принимаясь отстёгивать меня, и спрыгивая с седла.

Не так я представляла это место. Ничего тёмного или мрачного. Вместо этого внутри нас ждало пространство, поразившее своей неестественной чистотой. Оно было светлое, с высокими потолками и блестящим полом, на котором наши грязные следы казались кощунственным осквернением. На стенах горели светильники без огня – просто матовые шары, излучавшие мягкий, постоянный свет. Всё выглядело как-то необычно, непривычно для глаза. Ни ковров, ни шкур на стенах, ни дымного очага в центре. Вместо этого были аккуратные полки из светлого дерева, заставленные рядами ровных склянок и толстых книг, а на столах стояли странные металлические приборы.

Это и есть их магия?

Брат со мной на руках преодолел длинный, пустой коридор. Наши шаги гулко отдавались в звенящей тишине этого странного места. Торан шёл целенаправленно, зная дорогу, направляясь к одной из дверей в конце коридора. И скорее всего, услышав наши шаги, дверь распахнулась прежде, чем брат успел до неё дойти.

В проёме показался высокий молодой светловолосый мужчина.

Он быстро прошелся взглядом по Тонану и остановился на мне. Он смотрел мне в глаза. Так пристально. Так запретно…

Девушке, да ещё обручённой, нельзя встречаться взглядом с посторонним мужчиной. Я инстинктивно попыталась отвернуться, опустить взгляд, но не смогла. Его взгляд затянул меня.

* * *

Затянул в прямом смысле. Его взгляд был не просто пристальным, он обладал непонятной силой притяжения, словно водоворот в спокойной воде. У него были такие светлые голубые глаза, которые у наших мужчин не встречаются вообще. Наши глаза – тёмные, карие, как земля или как жжёный сахар, сливающиеся с загаром кожи. А его – это были цвета неба или высокогорного льда. Ясные, лишённые привычной мне теплоты или скрытой угрозы. От них некуда было деться. Я тонула в этой синеве, забывая о страхе перед будущим, даже о брате рядом.

– Куда ее? – разорвал магию взглядов своим вопросом брат.

Я вздрогнула, выныривая из этого омута. Стыд обжёг мне щёки, как я могла так забыться. Хорошо, что лицо не видно за полупрозрачной тканью.

– Давайте сюда, – не обращая внимания на резкость Торана, подошел этот мужчина, протягивая руки, чтобы забрать меня у брата. Его движения были спокойными и уверенными, без тени сомнения или просьбы.

– Я сам, – хрипло ответил Торан, и его руки инстинктивно сжались вокруг меня.

– Мне можно, я доктор, – ответил мягко.

И на удивление Торан подчинился и передал ему меня на руки.

Запах брата сменился другим, чистым, с оттенком той же странной свежести, что витала здесь, и чего-то ещё… словно какого-то фрукта… Он тут же проник в легкие. Я не была готова, что меня вот сразу передадут в руки какому-то чужаку.

Он бережно занес меня в комнату и опустил на белую узкую кровать. Включил круглый стеклянный фонарь надо мной, ослепляя на мгновения, заставляя зажмуриться.

– Не ждал вас так поздно.

– Путь не близкий, – возвышался Торан за его плечом, следя за действиями доктора.

Я нахмурилась. Близость мужчины сбила меня с толку. Я чувствовала головокружение от смены обстановки, от усталости, от страха. Чтобы отвлечься, я заозиралась по сторонам. Комната была небольшой. Помимо кровати – стол, шкаф с книгами и инструментами, раковина с блестящим краном.

– А главный целитель, наверное, спит? – спросила тихо и не узнала свой голос.

Он как раз наклонялся ко мне, чтобы поправить подушку. При моих словах он замер и медленно поднял голову.

Наши взгляды вновь встретились. В его светлых глазах мелькнуло что-то, будто лёгкое, утомлённое недоумение.

– Ну, вообще-то… я главный доктор здесь, – произнёс он, едва уловимо усмехаясь.

Что?! Он и есть тот самый целитель?! Тот, кого я представляла совершенно иначе – седым старцем, могущественным и страшным, а не этим усталым, молодым человеком в простом белом халате, с умными и слишком проницательными глазами.

И тут до меня дошло. Это его испугался Торан? Не физически, конечно, но тот смущённый гнев, та странная заторможенность брата после первой встречи…

Я бросила взгляд в его сторону. Поэтому он так быстро не сопротивляясь отдал меня ему? Потому что уже знал, что спорить с этим человеком бесполезно? Потому что этот «доктор» каким-то образом уже доказал свою власть?

– Ну что? Вылечишь её? – прорычал Торан, перебивая напряжённую тишину. Его нетерпение было тяжёлым и осязаемым.

– Не так быстро. Мне нужно провести диагностику. И где твой главный, с которым я мог бы поговорить?

– Говори со мной.

– Ты не слышишь.

– Все нормально у меня со слухом. Проводи свою диагностику. Отец приедет завтра, – все же ответил брат.

Доктор устало вздохнул, отошел к раковине, принимаясь вымывать руки, а затем вытирать их полотенцем, и возвращаясь ко мне.

– Так. Не боимся. Меня зовут Александр. Мне нужно знать, что произошло, и провести осмотр, чтобы понять возьмусь я за ваше лечение или нет.

Я сжалась, мне не нравилось, что я лежу такая беспомощная.

– Как вас зовут? Давайте приподнимемся, раз чувствуете себя не комфортно лежа, – заметил мое состояние и прежде чем я успела что-то сказать, помог мне занять сидячее положение, подоткнув за спину подушку.

– Джаади.

– Жади? – он слегка склонил голову набок, и на его губах появилась едва заметная, странная улыбка, не насмешливая, а скорее задумчивая, будто он что-то вспомнил.

– Джаади, – поправила его.

– Хорошо, Джаади… Что с вами случилось?

– Упала она, – раздалось от брата.

– Мы сами поговорим. Присядьте на стул, – указал он Торану.

Доктор смотрел прямо на меня, ожидая ответа от меня, а не от брата.

– Ей не должно общаться с мужчинами.

– Она рассказывает историю своей болезни врачу. Это, поверьте, совершенно разные вещи. Он наклонился ко мне чуть ближе, и его глаза снова поймали мой взгляд. – Правда ведь, Джаади? – улыбаясь, мягко спросил он.

Я неуверенно, почти незаметно кивнула под его прямым, обезоруживающим взглядом. Вот зачем так смотреть?!

Он говорил со мной как с равной. Не как с ребёнком, не как с женщиной, а как с человеком, чьи слова имеют значение. Как давно – нет, пожалуй, никогда – никто из мужчин так со мной не говорил. От этого простого обращения, от этого признания моего права на собственный голос, сердце заколотилось странно и тревожно.

– Я… я упала, – начала, заставив себя говорить. Голос дрожал. – Сорвалась с уступа и ударилась спиной и ногами о камень. Я старалась не смотреть ему в глаза. Они были слишком затягивающими. Я выбрала для взгляда его подбородок, наблюдая, как шевелятся его губы. Это было безопаснее. И только сейчас заметила, что платок давно соскользнул с волос и остался на подушке.

– Так, – кивнул он, – Обездвиженность наступила сразу? В тот же момент?

– Нет, – снова вклинился Торан, не выдержав, – Я её настиг ещё ходящую…

Александр снова недовольно вздохнул на слова брата. Он поднял руку, призывая меня жестом не обращать на него внимания и продолжить самой.

– Была сильная боль, но я смогла встать и продолжила путь.

– Сколько по времени прошло от момента удара до того, как ноги окончательно отказали?

– Примерно час… Может, чуть больше… У меня не было с собой часов, чтобы точно знать.

– Чувствительность пропадала постепенно? Онемение? Боль усиливалась или затихала?

Я задумалась, пытаясь прислушаться к памяти того ужасного часа.

– Боль была… ровной. Сильной и постоянной. Когда Торан меня догнал, то ноги отказали.

Целитель внимательно слушал, и по мере моего рассказа его лицо становилось всё более сосредоточенным. Когда я закончила, он поджал губы. Похоже, ему что-то не понравилось в моем ответе.

– Хорошо. Теперь мне нужно вас осмотреть. Приподнимите платье.