Текст книги "Лекарь из другого мира (СИ)"

Автор книги: Маргарита Абрамова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 8 страниц)

ГЛАВА 9

ДЖААДИ

– Хорошо. Спасибо за подробности. Теперь, чтобы понять точнее, мне нужно вас осмотреть, – произнёс Александр, вставая и подходя к столу с инструментами. Он достал оттуда небольшой молоточек с резиновым наконечником и какой-то острый предмет с иглой. – Приподнимите, пожалуйста, подол платья до колен. Мне нужно оценить состояние мышц, кожную чувствительность и рефлексы.

Что?!

Вот так при нем и при брате оголить ноги?! Я уставилась на него испуганным взглядом. Врач-мужчина у нас осматривал женщин только в присутствии старших женщин рода.

– Эй, целитель, – вскочил со стула Торан, – Руки от нее свои убрал и лечи так!

Александр не отпрянул. Он медленно положил инструменты обратно на стол и поднял голову. Его лицо было абсолютно спокойным.

– Думаю, вам, добрейший брат, стоит успокоиться, – произнёс он тихо, – Криками и угрозами вы лишь мешаете мне работать.

Торан прищурился, бросил взгляд на руки доктора и шагнул к нему ближе, нависая скалой.

– Хорошо, я скажу иначе. Выйдите за дверь. И дайте мне спокойно делать мою работу. Вам же в итоге нужен результат, а не соблюдение ваших… предрассудков, которые сейчас ей только вредят.

– Я не оставлю её наедине с чужим мужчиной!

Тут Александр сделал неожиданное. Он не стал спорить дальше. Он просто отступил на шаг, разорвав конфронтацию, и его лицо стало абсолютно бесстрастным. Он указал рукой на дверь, а потом – на меня.

– Тогда забирай её, – устало, но без колебаний сказал доктор. – И увози откуда привез. К нурджану, к другому знахарю, обратно домой – куда угодно. Я не могу и не буду лечить пациента, если мне не дают возможности сделать это правильно. Он повернулся к столу, демонстративно убирая инструменты. – Ваши обычаи для вас святы. Моя профессия и её методы – для меня. Без полного доступа и соблюдения протокола – никакого лечения. Решайте.

И в его отказе была такая уверенность, что стало ясно – брату не удастся ни запугать его, ни заставить. Выбор был простой: либо они подчиняются ему, либо мы уезжаем с ничем.

Я метнула взгляд на брата. Его лицо было искажено внутренней борьбой между яростью, долгом и холодным осознанием провала миссии.

– Только мужу дозволено, иначе не сносить головы, – буркнул брат, но отступая на шаг.

– Как с вами тяжело, – проговорил доктор.

Он задвинул высокую деревянную ширму с холщовыми вставками, отрезая маленький мирок кровати от остальной комнаты, где остался Торан. Я слышала его тяжёлое дыхание за перегородкой. Брат не мог ни уйти, ни смотреть.

Это крошечное отделение создало странное ощущение уединения и ещё большей уязвимости.

– Ну что, Джаади, – голос доктора стал тише, интимнее в этом замкнутом пространстве. Он сел на табурет рядом. – Показывай свои ножки, за которые мне, если верить твоему брату, теперь положено либо голову отрубить, либо сразу жениться? – В его голосе прозвучала та же сухая усмешка, но теперь в ней было меньше насмешки и больше… усталого понимания абсурдности ситуации.

– Мы не выходим замуж за чужаков, – не решаясь двинуться, прошептала, глядя на свои руки.

– Столько правил. Но здесь, за этой ширмой, на время осмотра – только мои. Договорились? Моё правило первое: не бойся. Второе: говори, если больно. Третье: дыши ровно.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Сердце всё так же бешено колотилось. Я собрала всю свою волю и, чувствуя, как дрожат пальцы, медленно, предательски неловко, подобрала подол платья.

– Хорошо, – сказал он мягко, и я почувствовала, как его взгляд скользнул по моим ногам.

Потом я почувствовала прикосновение. Сначала это были просто его пальцы, тёплые и сухие, аккуратно ощупывающие кожу вокруг колена, проверяя отёки. Его прикосновения были нежными, почти что деликатными, но невероятно уверенными. В них не было ни лишней жалости, ни нерешительности. Каждое движение имело цель. Я закусила нижнюю губу, чтобы не дёрнуться, чтобы не издать ни звука. Мои глаза были прикованы к его рукам.

– Чувствуешь это? – спросил он, слегка нажимая в разных местах.

– Да… – выдохнула я, хотя ощущение было приглушённым.

– А здесь?

Я снова кивнула. Он перемещался ниже, к голени. Его пальцы скользили по коже, и каждый раз, когда он переходил на новый участок, я ловила его взгляд. Он смотрел не на мои ноги, а на моё лицо, внимательно наблюдая за малейшей реакцией. Этот двойной контакт – физический и зрительный – был невыносимо интенсивным. Я чувствовала себя полностью обнажённой, прочитанной, как открытая книга на чужом языке.

Потом он взял тот странный молоточек. Постукивания по сухожилиям ниже колена и у щиколотки были лёгкими, отрывистыми. Моя правая нога сама по себе, без малейшей команды с моей стороны, дёрнулась вперёд коротким, резким движением. Я широко раскрыла глаза, глядя на эту предательскую конечность. Как?! Я же не могу ей шевелить!

Александр лишь молча перенёс молоточек на левую ногу. Та же история – лёгкий удар и стопа непроизвольно дёрнулась на себя.

Он отложил инструмент. Его пальцы снова вернулись к моим ногам, теперь уже не просто касаясь, а нажимая на определённые точки на стопе, проводя по внешнему и внутреннему краю.

– А здесь? Остро? Тупо? Давление?

– Давление… и немного щекотно, – призналась я, смущённая и совершенно сбитая с толку.

Он закончил осмотр и отодвинулся на табурете, его взгляд стал тяжёлым и задумчивым. Он смотрел уже не на мои ноги, а прямо мне в лицо. Я быстро вернула юбку на место.

– Я подготовлю для вас комнату, – встал, отодвигая ширму.

* * *

Доктор ушел, оставив меня с братом. Торан выглядел очень недовольным. Не просто раздражённым, а униженно-яростным. Он не сел обратно на стул, а стоял, прислонившись к стене, и смотрел в одну точку на полу, будто пытался прожечь её взглядом. Его мощные плечи были напряжены, а пальцы то и дело сжимались в кулаки и разжимались.

Я молчала, мне нечего было ему сказать, да он, судя по всему, и не ждал, что я заговорю с ним.

Брат пребывал в своих мыслях, и они, судя по хмурому лицу, были мрачными. Похоже, его больше всего разозлило даже не требование осмотреть меня, а то, что доктор не воспринимает его как главного. Александр говорил с ним как с назойливым препятствием, а не с представителем могущественного рода. Но в действительности решения, касающиеся меня, он и правда не принимал. Договором с нурджаном, свадьбой, да и самой этой поездкой – всем заведует отец. Он, как глава рода, нёс на себе эту ответственность.

Александр вернулся довольно быстро. Он теперь даже не спрашивая разрешения, без единого слова, подхватил меня на руки – ловко, привычно, как будто делал это сотни раз. Мне неловко было у него на руках, но сопротивляться бессмысленно. Он усадил меня в привезённое им кресло на колёсах и, не дожидаясь реакции Торана, покатил по пустынным, залитым мягким вечерним светом коридорам. Брат, оторвавшись от стены, молча зашагал следом.

– Завтра здесь будет оживленнее.

Мы проехали и остановились у стены, в которой находилась не дверь, а целая створка, отъезжающая вбок.

– Это называется лифт, – пояснил Александр, закатывая моё кресло внутрь этой тесной кабины. Торан с явным недоверием шагнул следом, настороженно озираясь.

– Вы сможете им пользоваться. Это совершенно безопасно. Вот этот рычаг ведёт на второй этаж, а этот – на третий, – он перевёл один из них, и кабина с мягким толчком пришла в движение. Я невольно вжалась в спинку кресла от неожиданности, а Торан схватился за поручень, его костяшки побелели. Это было одновременно страшно и захватывающе – подниматься, не делая ни шага.

Лифт остановился, и створка снова отъехала. Мы выкатили на другой этаж, в такой же тихий коридор. Проехав несколько шагов, мы остановились у одной из дверей.

Доктор толкнул дверь, въехал внутрь с креслом и помог мне перебраться на край узкой, но аккуратно застеленной кровати.

– Размещайтесь, – коротко сказал он, откатывая пустое кресло, – Ванна и туалет за этой дверью, – махнул в сторону.

Я огляделась. Простая комната с одной кроватью, небольшим деревянным столом и стулом.

– Вам комнату могу выделить в другом конце коридора, – обратился он к брату.

– Не нужно, я останусь около сестры, – Торан взял стул и вынес его в коридор, усаживаясь на него около моей двери, собираясь выступать охранником, чтобы ни один чужак, включая самого доктора, не мог войти без его ведома. Это был жест контроля в ситуации, где он почти его лишился.

Наверное, пациенты и работники лечебницы удивятся, увидев его с утра, но ему было все равно. Я тоже не стала его переубеждать. Хочет – пусть охраняет, мне и самой будет спокойнее в этом месте.

Александр лишь едва заметно пожал плечами, как бы говоря: «Как знаешь».

– Я попрошу дежурную сестру принести вам перекусить, – сказал он напоследок, уже обращаясь ко мне, и удалился.

Через некоторое время пришла женщина в возрасте, оставила поднос с чашкой супа, чай и булочку. Я и правда оказалась голодна. Мы за всю дорогу почти и не ели. Было не до всего. Я волновалась и переживала. Не сказать, что тревоги сейчас отступили совсем, но почему-то прибыв в лечебницу я чувствовала странное умиротворение, которого у меня давно не было. Может, все дело в докторе? В этом необычном мужчине? В том как он смотрит, как слушает… Как не боится Торана…

В этом человеке была какая-то ясность. И эта ясность, как ни странно, была похожа на глоток свежего воздуха после долгого пребывания в душной, насквозь пропитанной традициями комнате. Она пугала, но и притягивала, как вид той самой бескрайней, свободной стихии за окном. И я не знала, хорошо это или очень, очень плохо.

Женщина оставила мне ночную сорочку из мягкой ткани, и я минут десять смотрела на нее, не решаясь переодеться. Но все же, преодолев внутреннее сопротивление, я облачилась в чужую, просторную одежду.

Мне не спалось. Слишком было много всего. А потом дверь тихо приоткрылась, и в нее заглянул доктор.

Я испуганно подскочила.

– Не бойтесь, – сказал он тихо. Он сделал шаг внутрь и также бесшумно прикрыл за собой дверь. – Я хотел с вами поговорить. Наедине.

Сердце оголтело застучало. Я бросила взгляд на дверь. И что брат не против?!

– Ваш брат нам не помешает.

Он улыбнулся, но сделал только хуже, придав его лицу загадочное и оттого ещё более пугающее выражение.

– Не хочу вас пугать, – от него не укрылась моя реакция, – С ним все в порядке, он просто крепко спит. Ему не помешает, он у вас слишком нервный.

Я осталась одна в комнате с мужчиной. С чужим мужчиной, глубокой ночью. Такого никогда не было. Даже в страшных снах я не могла себе такого представить. Я ничего о нём не знала.

– Джаади, я не причиню вам вреда. Я просто хочу поговорить.

– О чем? Я вам все рассказала.

– Я не стал говорить при вашем брате, но то, что с вашими ногами, можете излечить только вы сами.

– Я? – ничего не понимаю.

– Именно вы, – настаивал он, глядя мне прямо в глаза. Его взгляд теперь был не аналитическим, а глубоко сочувствующим, и от этого было не легче. – Потому что это чистейший случай психосоматики. Ваше тело заблокировало само себя. Оно не сломано. Нервы целы, мышцы работают, рефлексы в порядке. Вы это сами видели. Но команда от мозга к ногам не проходит. Потому что где-то очень глубоко, в той части вас, что сильнее разума, было принято решение: лучше не ходить вообще, чем идти туда, куда тебя ведут.

Он сделал паузу, давая мне осознать.

– Вы, видимо, отчаянно не хотите замуж за этого нурджана, что ваш мозг, чтобы защитить вас от невыносимой ситуации, сделал так, чтобы ноги отказали. Сделал вас «неисправной».

* * *

Страх перед нурджаном никуда не делся, но он был далеко, а этот мужчина находился рядом. Его присутствие в ночной комнате было осязаемой реальностью, которая перевешивала призрачную угрозу будущего. Я сделала глубокий, дрожащий вдох, и постаралась успокоиться, сосредоточившись на звуке его голоса, а не на бешеном стуке собственного сердца. Он не нападал. Он говорил. И в его словах, как ни странно, была не угроза, а какая-то странная, пугающая логика.

– Я вижу, как ваши родственники на вас давят, – продолжал он, и его взгляд вновь затягивал, – Вижу это в каждом вашем взгляде, в том, как вы съёживаетесь, когда ваш брат повышает голос, в том, как вы избегаете говорить о завтрашнем дне. А утром приедет ваш отец… И давление только усилится.

Он сделал шаг ко мне. А я замерла, не двигаясь.

– Но вы моя пациентка, не они… Вы не их собственность. Не вещь, которую нужно починить к сроку. Пока вы находитесь в этих стенах, ваше здоровье – моя зона ответственности. И я буду защищать его даже от них, если понадобится.

Его слова обрушились на меня лавиной.

– Психо… соматика… – медленно, по слогам, повторила я. Слово было незнакомое, оно резало слух. Он говорил, и вроде было понятно, но так сложно… Сложно принять, что причина моей беспомощности – я сама. Вернее, самая глубокая, самая испуганная часть меня.

– Ваше тело, с медицинской точки зрения, практически здорово, – пояснил он терпеливо, видя моё смятение, – Не считая синяков и ушибов от падения… Но они пройдут сами, в течение нескольких недель, окончательно.

Он сделал паузу, давая этой мысли улечься.

– А вот то, что не проходит… то, что держит вас прикованной к этой кровати… это работа вашей собственной психики. Она, столкнувшись с ситуацией, которую сознание не могло разрешить, решила сама вас защитить, – он посмотрел на мои ноги, укрытые одеялом, – Она выбрала радикальный, отчаянный способ: сделать вас «непригодной». Невеста, которая не может ходить – плохой товар.

– Если вы не можете мены вылечить, то зачем пришли? – голос сорвался, в нём звучали и обида, и растерянность. Я ждала чуда, волшебного зелья или ритуала, а он принёс лишь зеркало, в котором я должна была увидеть саму причину своей болезни.

– Чтобы помочь.

– Зачем вам это?

Принять помощь от чужака? Что он захочет взамен?

– Ничего, – произнёс он тихо, – Ничего не хочу взамен. Это моя работа. Это… то, что я делаю.

Я покачала головой, не веря. Это противоречило всему, что я знала.

– Так не бывает.

Всё имело цену. Любая услуга, любая помощь – это долг, который нужно отдавать. Бескорыстие подозрительно, почти пугающе.

– Такого цвета глаз, как у вас тоже не бывает. Но они отчего-то сейчас смотрят на меня. Что это? Специальные линзы? – вгляделся пристальнее в мое лицо, но не подходя ближе.

Вопрос был настолько неожиданным, что на миг выбил меня из колеи страха и недоверия.

– Линзы? – переспросила, не понимая, что он имеет в виду.

– Крошечные стёклышки, которые вставляют в глаза, чтобы изменить цвет, – пояснил он.

– Нет.

Я поморщилась,представляя, что в глаза нужно вставлять стекло. Не слышала никогда об этом.

– Я родилась такой.

Я замолчала, не зная, стоит ли продолжать. Но его внимательный, лишённый осуждения взгляд подтолкнул меня. Дома никто не замечал этого, это просто частью меня, как родинка. А вот он и нурджан обратили на это внимание. Жених не раз делал комплименты моим глазам.

Я опустила взгляд.

– Знахарка сказала, что такой цвет из-за отравления матери во время беременности.

– Отравление медью или кобальтом, возможно, – тихо проговорил он, больше для себя, – Могло повлиять на пигментацию.

– Вы говорите очень странно.

– Прости, – он улыбнулся, и в комнате повисла неловкая тишина.

– Вы завтра расскажете отцу? – вернулась к первоначальной теме.

– А ты хочешь, чтобы я сказал?

Если он скажет отцу правду… что я, по сути, сама себя «сломала» из-за своего страха и упрямства… даже не знаю, что он сделает? Он и так считает меня позором семьи, непокорной дурой, которая чуть не сорвала выгодный союз. Он и так меня презирает и, кажется, уже почти ненавидит за все эти хлопоты и унижения. Я принесла в дом столько проблем одним своим побегом, а теперь ещё и эта «воображаемая» болезнь… Отец человек действия и железной воли, он не поймёт таких тонкостей. Для него это будет последним доказательством моей испорченности, симуляцией, за которую нужно жестоко наказать.

Отрицательно замотала головой.

Пусть уж лучше считают, что я настоящая калека.

Александр внимательно наблюдал за моей реакцией и медленно кивнул.

– Тогда не скажу.

– И что мне делать?

– Я назначу вам две недели терапии. Это даст время.

– Хорошо.

– Я пойду… – он сделал шаг к двери, потом обернулся, – Вы отдыхайте. Постарайтесь выспаться. Я больше вас не потревожу.

– А Торан? – бросила взгляд в сторону двери, за которой находился брат.

– К утру проснется. Ничего не почувствует даже.

Доктор ушел, прикрывая за собой дверь. Так же бесшумно, как и появился.

Тишина снова сгустилась в комнате, но теперь она была другой – насыщенной смыслом сказанных слов, обещаниями и тайнами.

Я осталась одна.

Какой же он…

Какой?

Он ломал все известные мне категории. Он говорил со мной как с равной, видел то, чего не видели свои, предлагал помощь без видимой выгоды.

Чужак…

Этим все и объяснялось. Он был из другого мира, с другими законами.

Неужели существуют мужчины, что считаются с мнением женщины? И ему действительно ничего не нужно взамен? А может, я просто наивная дурочка, которая поверила первому, кто проявил к ней немного человеческого внимания в этом кошмаре? Может, завтра всё окажется иначе, и цена за эту «помощь» предстанет во всей своей неприглядности?

Мысли то и дело возвращались к ночному разговору. К его спокойной уверенности и той странной грусти в глазах, когда он говорил о «правде». Я перебирала его слова, пытаясь найти подвох, скрытый смысл, ловушку. Но находила только больше вопросов. И где-то в глубине, под толщей страха и недоверия, начинала пробиваться крошечная, робкая, опасливая искра чего-то нового. Не надежды даже. Любопытства. К нему. И к той части себя, которую он назвал причиной всей моей беды.

ГЛАВА 10

АЛЕКСАНДР

И что меня ночью понесло к девушке?! Разум кричал, что это чистейшей воды безумие, нарушение всех профессиональных и просто человеческих границ. Это не моё дело. Её история – часть чуждого мне мира со своими жестокими, но устоявшимися правилами. Я был здесь врачом, а не рыцарем-спасателем. Ничем хорошим это участие точно не закончится. В этом я был абсолютно уверен. Опыт учил меня: когда ты лезешь в семейные разборки, тебя либо с благодарностью вышвыривают за дверь после того, как проблема решена, либо делают козлом отпущения, когда что-то идёт не так.

Уже ни раз я зарекался не вмешиваться, если помощь не просят.

Но вот опять… моя неуёмная, проклятая тяга спасителя, этот внутренний жук, который грызёт изнутри при виде чужой беспомощности, оказалась сильнее.

А все ее глаза аметистового цвета. Она будто взглядом просила о помощи. И не о том, чтобы поставить её на ноги. А о другом…

Возможно… нет… я точно все это придумал.

Но что уж говорить… факт остаётся фактом: ночью я отправился в её палату, в которую сам же и разместил. Причём, сознательно выбрав комнату поближе к своей собственной.

Её брата не составило труда устранить. Подсыпал в питьё лёгкого снотворного, безопасного, но гарантирующего несколько часов крепкого сна. Он не принимает решений относительно девушки. Говорить с ним было бессмысленно. Вот завтра явится её отец, глава рода, и будет ясна окончательная картина. Хотя, по правде говоря, она и так ясна. Я уже видел таких. Обладатель безраздельной власти, не терпящий возражений, видящий в дочери не личность, а актив, разменную монету в политической игре…

Давление, запреты, подавленная воля. Наверное, это и выступило триггером для меня. До боли знакомый отвратительный сценарий.

Никогда не любил, чтобы слабых обижали. Еще в школе заступался за тех, кого травили, хотя и сам частенько получал за это, ведь особой физической подготовкой и крутым нравом не выделялся. Но молчать не мог. Потом, в мединституте, это переросло в желание лечить, спасать. А когда встретил Олесю… мы нашли общий язык именно на этой почве. Её, как и меня, неудержимо тянуло помогать людям, заступаться за несправедливо обиженных. Она верила, что можно сделать этот мир хоть капельку лучше, добрее. Наивно. Мечтательно. Прекрасно.

В тот период, после её ухода, я думал, что окончательно покончил с этой романтической дурью. Что тот верящий в добро мечтатель погиб вместе со своей любовью, сгорел в огне отчаяния и злости. Что больше я не буду помогать этому глупому, жестокому миру, раз он отказался помочь мне, когда это было нужно больше всего.

Я был озлоблен, циничен, закрыт. Но дорога все равно вывела меня на этот путь.

Олеся сказала в прощальном сне: «Что у меня в этом мире есть цель».

А может, помощь этой испуганной девушке с необычным цветом глаз – и есть одна из таких задач? Не глобальная. Маленькая. Но важная.

Джаади…

Как в том бразильском сериале, что так обожала моя мать, уставившись в телевизор после работы. «Клон». Героиня с таким же именем. Неожиданно было услышать его. Не как имя вымышленного персонажа, несуществующей героини, а встретить реальную девушку с таким именем.

Запомнил его, ведь там впервые упоминалось про клонирование людей, которое в реальности было невозможно. Тогда я даже искал в библиотеке информацию на эту тему.

Ее имя как крючок, зацепилось за что-то глубоко в памяти, напомнило о том потерянном мире. О семье…

Родителей не стало ещё до моего попадания сюда. Страшно представить, что было бы с ними после моей пропажи. Уверен, что все их поиски не увенчались бы успехом.

Может, именно таких, как я – оставшихся в одиночестве, кого ничего и никто не держит в прежнем мире, – и затягивает сюда? Чтобы мы нашли себе новое применение.

Но как же Даша? Вопрос, как всегда, оставался без ответа. Затянуло ли её случайно со мной «за компанию», по принципу близости к эпицентру, или она тоже была из тех, кого «ничто не держало»? Я почти ничего не знал о девушке-практикантке. Только то, что она отлично училась, была амбициозна и имела упрямый, принципиальный характер. Из неё получился бы отличный специалист.

От ночного визита к Джаади не стало легче. Напротив, груз ответственности, который я и так нёс за всех обитателей лечебницы, стал ощутимо тяжелее, обрёл конкретные черты – фиолетовые глаза, полные немого вопроса, и неподвижные ноги под белым одеялом. Стало только сложнее. Прибавилась ещё одна чужая, запутанная боль, в которую я, по собственной глупости и какому-то внутреннему неисправимому позыву, полез сломя голову, нарушив собственные же правила дистанции. Но вместе с тем возникло и странное, тихое, почти умиротворяющее чувство долга, которого я так отчаянно жаждал после потери всего. Я лежал в своей комнате, уставившись в потолок.

«Вы не скажете моему отцу?»

Все же я не ошибся в своей догадке – она его ужасно боялась. Даже больше, чем меня, чужого мужчину, ворвавшегося к ней ночью. Хоть она вначале сильно испугалась, когда я зашел в ее палату.

Но кроме страха, в ее взгляде было еще что-то…

Что-то, что зацепило меня сильнее. Какая-то внутренняя сила, тлеющая под пеплом отчаяния. Нет, не магия или прочее волшебство, не сверхъестественный дар. Просто… упрямая воля к жизни. Она не жертва, покорно принявшая свою участь. Она сбежала. Рискуя всем. У неё просто не было другого выхода. И в тот миг, когда я, чужак, нарушив все её и свои правила, протянул ей руку, она схватилась за неё. Не с радостью, а с тем же страхом, но и с последней надеждой. Она готова бороться, если у неё появится хоть какая-то опора.

И теперь эта хрупкая, доверенная мне надежда, давила на грудь тяжелее любого камня. Потому что я не знал, как помочь ей по-настоящему. Я мог лечить тело, ставить диагнозы, даже давать советы. Но как вытащить человека из психологической ловушки, которую годами строили вокруг него семья и традиции? Как дать ей ту самую «причину», чтобы снова захотеть ходить, если эта причина ведёт прямиком в объятия нурджана?

Я просто дал ей отсрочку. Две недели. Фикцию лечения для отца.

Я закрыл глаза, но образ её фиолетовых глаз, полных вопроса и подавленной силы, не уходил. «Ты должен жить дальше», – снова прошептало эхо сна. Может, как раз не для того, чтобы совершать подвиги, а чтобы просто быть той самой протянутой рукой в кромешной тьме, когда больше не за кого ухватиться. Даже если ты сам не знаешь, куда вытягиваешь.