Текст книги "Мойры"

Автор книги: Марек Соболь

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 9 страниц)

Без Него, как Он сам утверждает, этот мир застыл бы на месте.

Без Нее мир стал бы невыносим.

Знаю обоих очень хорошо. Встречаю Их ежедневно, живу с Ними. Они попеременно любят и ненавидят друг друга, ни один не способен забыть о другом. Они раздирают меня, и я не в силах Их обуздать. То один побеждает, то другая, но каждый лишь на несколько минут.

Оба живут во мне.

11 декабря

Огромный паук сидел на потолке, точно над моей головой. Не заметила бы его, если бы не подняла глаза. Он принялся медленно спускаться на паутине, прямо к моему лицу; наверное, собрался укрыться за креслом, спустился так низко, что я заглянула ему в глаза.

Сколько у пауков глаз?

Поехал обратно вверх, перебирая лохматыми лапками, забрался за картину Мацека; похоже, там у него дом, в уголке маленький холодильничек, на каждой полочке муха, замороженная на черный день. Интересно, сколько жильцов помнит этот паук, сколько квартир он сменил, прежде чем осел здесь? Он огромный и на вид пожилой.

Сколько живут пауки?

А может, это паучиха? Каждый день она наряжается в серебристую фату и ждет возлюбленного, который живет под бра по другую сторону стены. Хотя они так близко друг от друга, но никогда, кажется, не встречались. Их разделяет всего лишь толщина кладки и два слоя штукатурки, но, увы, надо идти в обход, отыскивая иную дорогу, куда более длинную. Выползи пан паук из-под бра прямо сейчас, то, если не заблудится, прибудет сюда к утру.

Ты так близко от меня, чувствую Твой взгляд, Ты по-прежнему где-то тут, неподалеку, только в ином времени. Ухватимся за это время с обеих сторон, сожмем его, перекрутим, чтобы оно побежало как-то иначе, закружилось и завихрилось, и тогда Ты сойдешь ко мне по серебристым сверкающим минутам с раскинутыми для объятия руками, а я буду ждать тут, внизу.

Я здесь, по другую сторону стены. Слышишь меня?

Постучи…

24 декабря

На рыночной площади так пусто, что на свежем снегу почти нет следов, только колея, проложенная ленивой патрульной машиной. Два хмурых полицейских даже не разговаривают между собой, один смотрит на дорогу, другой повернул голову вправо и пялится стеклянными глазами на пустой рынок. Перед рождественской мессой они укроются тут от людей, которые нахлынут со всех сторон, со всех улиц – Гродской, Шевской, Флорианской, черные ручейки на белом снегу, все стекутся в открытые двери костела Святой Марии…

Сочельник, ночь…

Понесло меня сегодня на ночную прогулку, когда все сидят по домам, поглаживают вздувшиеся от обжорства животы и смотрят по телевизору очередную версию «Рождественской повести». Город пуст, мороз щиплет щеки, всюду наряженные елки, одна посреди рынка, другие в витринах, иные виднеются в окнах. Тихо, но если идти не спеша и держать ухо востро, то услышишь рождественские песенки – их поют там и сям по радио, по телевизору, гости за столом.

Замечательно гулять в такую рождественскую ночь. Можно почувствовать, как в этой тишине и покое, средь падающих с неба звезд очень многое рождается заново. Не знаю, почему именно сегодня, – может, магия Вифлеема крошит затвердевшую скорлупу на человеческих сердцах, иногда против их воли. Магия Вифлеема, что бы это значило? Ничего, кроме коллективного решения признать этот день святым праздником. Ничего, кроме коллективной фантазии о невинном младенце, который приходит в этот мир, чтобы изменить его к лучшему, дать новую надежду. Ничего, кроме поэтичного образа в наших головах, впечатанного туда еще в раннем детстве. Ничего более, но и это немало. Все, что мы можем сделать своими руками, пятью гениальными пальцами с отставленным большим, бледнеет перед тем, чего мы способны достичь сердцем, если захотим. Рождество Господне – самое прекрасное, что мы дали этой планете.

Обойдя весь город, я вернулась на Казимеж. Сижу теперь в «Сингере» – похоже, единственном заведении в Кракове, которое работает в Сочельник. Здесь сегодня спокойно, все притихшие, грустные, что неудивительно: любому станет кисло, если он остался один в такой день. Можно, конечно, хорохориться, говорить, мол, да наплевать, но не стоит этим словам верить. Это лишь оборона, отчаянная. Мне ли не знать. Почти целый год, с Твоей смерти, я боялась, что не буду знать, что с собой делать в этот день, боялась прямо-таки панически, никакая другая пора меня так не пугала. Даже когда первые два месяца сидела не вставая одна в кресле в темной комнате, когда было всего тяжелей, когда кроме этого сидения в одиночестве мне ничего и не надо было, даже тогда меня пугала мысль о том, как я почувствую себя на Рождество. Наверное, этот праздник имеет для меня какую-то особую ценность. Не понимаю почему, я ведь неверующая. Но похоже, это неважно.

Вошла сегодня в пустой костел Святой Екатерины, уселась, наслаждалась покоем, эхом готической базилики, которое множит каждый шорох, кашель, каждое поскрипыванье деревянных лавок. В такие минуты здесь можно повстречать Бога, но когда собираются люди, Он сбегает куда подальше. Изгнанный из своего дома, Он бродит по городу. Видела, как Он гулял по бульварам, играл в шахматы на скамейке с такими же, как Он, дедками, видела, как пил кофе у Новорола и сквозь огромные окна смотрел на молодежь, танцующую в клубе «Под Адасем». А вечерами Он, случается, хлебает пиво на Казимеже. Сидит за крайним столиком, подальше от людей, разучившийся улыбаться. Он много знает, смотрит и молчит, приговоренный к вечной печали в наказание за все, что сотворил, а когда становится чересчур шумно, уходит в ночь. Иногда, когда попадется скучный собеседник, я с досадой оглядываю зал и вдруг замечаю недопитое пиво на пустом столике и никак не могу припомнить, кто там сидел еще минуту назад. Тогда понимаю, что это был Он, Господин Всё, Господин Никто, бесконечно одинокий, всемогущий владыка повседневности.

31 декабря

Вспоминаю тот день и телефонный звонок среди ночи. Город, увиденный сквозь капли дождя на окошке такси, искривленный, мутный. Помню болтливого таксиста и те десять или пятнадцать минут, что тянулись целую вечность, словно в кошмаре. Помню, как бежала по больничному коридору, казалось, он никогда не кончится, с каждым моим шагом коридор становился все длиннее и длиннее. Помню, как увидела Тебя через стекло, помню трубки, вонзившиеся в Твое тело. Помню, как медсестра вмиг подобрела, услыхав, что я работаю в онкологии, и разрешила остаться. Этакий профессиональный блат. Недостаточно любить, надо еще быть медсестрой. Помню врача, который развел руками и пошел дальше, не хотел ничего обещать, ничего ободряющего он не мог выдумать той ночью. Он был очень красивым, даже слишком, врач не должен так выглядеть. Помню, как раздался писк и по другую сторону стекла замельтешили люди. Помню, как вошла санитарка и принялась мыть пол по эту, мою сторону, будто решила воспользоваться минутой, когда все ушли туда. Помню звяканье жестяного ведра. Помню шум вентилятора. Помню, как в конце красавец врач снял фартук, сердито швырнул его в угол и вышел, а бригада замешкалась, слегка растерявшись, – не ожидали, что останутся без дела. Помню, как вернулась медсестра и вдруг вспомнила обо мне, велела уйти. Объяснять ничего не стала. А что тут объяснять? Она бы на любую грубость пошла, лишь бы избавиться от меня, лишь бы не сидеть со мной.

Помню, что не видела Твоей души, удаляющейся в небеса. Помню, что не думала ни о чем. И во всем происходящем не было ничего ни мистического, ни помпезного. Я вовсе не хотела припасть к Твоей постели и проститься с Тобой, осыпая поцелуями Твое мертвое лицо. Помню, хотела только уйти как можно скорее.

Помню, как в коридоре прошла мимо Твоих родителей. Они сидели, крепко обнявшись, меня не заметили. Их не пустили в операционную, они не имели счастья наблюдать Твою смерть, каждую ее секунду, чтобы она уже осталась с ними навсегда, не видели, как Твое тело взмывает вверх, подстегнутое дефибрилятором, как на долю секунды зависает в воздухе, будто на пике наслаждения, выгнутое дугой, чувственное, до конца прекрасное. Этого они не видели, их не пустили на спектакль, потому что никто из них не работает в больнице.

Я жутко боялась взять такси, а вдруг опять нарвусь на трепача. Домой шла пешком. Помню, на Плантах пьяные мужики кричали мне вслед, и мне это показалось невероятно смешным – что за дурацкое стечение обстоятельств, и я начала хохотать, как сумасшедшая, и смеялась, пока не дошла до «Визави» и не заказала водки. Уселась за тот удобный столик, с которого видно половину рынка, и наконец заплакала. Рыдала я, как никогда прежде, словно это был последний плач в моей жизни, словно мне полагалось выплакать все слезы. И похоже, так и случилось, ведь больше я не плакала. Помню тишину, хотя там было немало народу, но все умолкли, не хотели мешать мне в моем горе. Наверняка думали, что какой-то парень только что бросил меня. «Что-то в этом роде», – могла бы я им сказать.

Вот так я и заливалась слезами, как принято у брошенных, и вид у меня был такой же жалкий. Нельзя же наблюдать смерть самого близкого человека во всех подробностях сквозь стекло, чтобы потом не напиться и не разрыдаться.

Помню это все и сегодня с особой дотошностью ворошу эти воспоминания. За окном фейерверки. Кончается старый год, начинается новый. Народ веселится. Наверное, я старомодна, но не представляю, чтобы я могла сейчас пуститься в пляс, скакать, целовать всех вокруг и кричать: «С Новым годом!» Стою, уткнувшись носом в стекло, так же, как тогда.

По эту сторону тишина, по ту – безудержная радость, петарды, вопли, музыка.

Счастливого Нового года…

Поглядим, каким он будет счастливым.

У Старого Стервятника темно, но с ним никогда не знаешь наверняка. Может, спит, а может, стоит в потемках, прижав ухо к стеклу, и вслушивается в новогоднее безумие. Интересно, о чем он думает? Жалеет о чем-нибудь? Или тоскует по балам и женщинам в длинных платьях с разрезом? А может, как и мне, ему хорошо в этой своей тишине?

14 января

Радость-то какая!

Марыся! Пани соседка, что напротив живет, наконец нас навестила.

Мы уж и не надеялись.

Не представляете, как мы рады.

Кофе? Чаю?

Расскажите, будьте добры, что там в большом мире слыхать. О больнице вы, конечно, говорить не любите.

Мы-то по больницам наездились. Знаем, каково там. О чем тут говорить. Грусть одна.

А вот же, у нас хорошие новости. Вообразите, Кароль, наш сын, получил повышение. Теперь будет больше зарабатывать, директором стал. Да, да. Кароль у нас удался, он наша единственная отрада на старости лет. Смышленый и такой пробивной. И к компьютерам его всегда тянуло.

Вы, наверное, не много зарабатываете. Здравоохранение, понятное дело.

Ну скажите на милость, почему такая несправедливость, чтобы женщина с образованием так много трудилась, и за сущие гроши. А ведь работа у вас очень ответственная.

Мы знаем только то, что по радио рассказывают. Слушаем, что происходит в мире, и в сейме, и у нас. Раньше я много читал, а когда Марыся потеряла зрение, то даже вслух. Целыми днями читал. Теперь и этого не могу. Вроде существуют книжки для слепых, отпечатанные шрифтом Брайля, но где уж мне, старику, учиться. Помру, пока научусь.

А вы нам не почитаете? Без разницы, какая книжка, лишь бы приличная была, сейчас ведь, сами знаете, кругом сплошь непристойности, люди совсем стыд потеряли.

Да? Значит, придете в следующий раз с книжкой. Чудесно. Честное слово. Да вознаградит вас Господь. Нам так не хватает компании. Сын вечно торопится как на пожар, занятой, всегда в разъездах. Невестка приберется раз в неделю. Ну и та женщина, Попугаиха, из опеки. Только радио и остается, а сейчас и по радио всякий вздор несут и музыка такая, что волосы дыбом.

За какие грехи, скажите, за какие грехи…

Пожалуйста, помогите, принести чай. Сахар должен быть на буфете. Мы пьем не сладкий.

Ну так расскажите, что слышно…

27 января

Сегодня у зубного листала старую газету и наткнулась на короткую заметку о двух женщинах, банковских кассирах, которые в течение трех лет обчищали свой банк. Покрывали друг друга, постоянно перекладывая деньги во время проверки из одной кассы в другую. Воровство долго сходило им с рук, ведь работали в паре. Украли какую-то дикую сумму.

Меня поразила одна вещь: я попыталась представить то напряжение, в каком эти женщины существовали целых три года. Ведь они сознавали, что их могут уличить в любой момент, что раньше или позже их все равно выведут на чистую воду. Ни одна не могла уйти в отпуск или взять больничный. Тряслись от страха чуть ли не каждый вечер. Наверное, они обещали себе, что отдадут долг, отработают, но аппетит явно рос во время еды. Не могли отказать себе в очередном удовольствии, какой-нибудь шмотке или хорошем обеде.

Сколько же мучений готов человек вынести ради денег? Ведь эти дамы, должно быть, жили под нескончаемой психологической пыткой. Легче понять преступника, когда он, рискуя жизнью, грабит банк. Тут речь идет о большем – порции адреналина, приключении, которое способно само по себе оказаться целью предприятия. Это еще можно понять, но добровольное заточение в тюрьму страха, а потом и в настоящую тюрьму, такое не укладывается в моей голове.

Или пренебрежение будущими проблемами – будь то финансы или здоровье, да что угодно – нам просто свойственно. Может, рассуждения типа «как-нибудь утрясется» – неотъемлемая черта нашей натуры. Ведь без этого мы бы умом тронулись, непрерывно думая о неизбежности собственной смерти и весьма вероятных страданий, которые сопутствуют тяжелой болезни. Почти каждого из нас рано или поздно настигнет рак, инфаркт или иная дрянь. К счастью, мы наделены умением сказать себе: «Как-нибудь утрясется, а сейчас я не хочу об этом думать».

Нам удавалось жить помимо денег, не забивать ими голову, мне и сейчас это удается, хотя и тогда, и сейчас их мало. Иногда на меня находит и я начинаю размышлять, как бы подработать: взять опекунство, например, ходить на дом к кому-нибудь вроде Старого Стервятника, но не хочу все свое свободное время тратить на поддержание растительной жизни. Знаю, что из этого выйдет. Денег по-прежнему будет не хватать, ведь я начала бы покупать немножко больше шмоток, чуть более дорогую еду, чаще ходить в парикмахерскую, начала бы откладывать, а может, купила бы что-нибудь в кредит. У меня не стало бы времени почитать, сходить хоть раз в месяц в театр или в кино, посидеть в кафе, поболтать с друзьями… Нет уж.

Дважды в неделю играю в лотерею, покупаю всегда один билет, предоставляю Господу Богу шанс. Если Господь окажется милостив, я еще поезжу по свету, исполню какую-нибудь свою мечту (или чужую), а если удача пройдет стороной, буду и дальше жить, как жила. Другие рвутся наверх, посвящают карьере всю жизнь, не оставляя себе даже минуты на поиски смысла этой жизни. К некоторым Господь благоволит, таким удается достичь успеха, но они редко замечают, что стоят на вершине, и с разбега мчатся дальше. Я не делаю карьеры, профессионально мне уже ничего не светит. Мечты о богатстве отнимают у меня лишь пару минут в неделю и обходятся в пару злотых. Особенно люблю миг перед проверкой билета – представляю себе, на что потрачу выигрыш, куда поеду, кого возьму с собой, кого еще осчастливлю. В эти несколько секунд я безумно богата и воображение доставляет мне столько удовольствия, что сомневаюсь, доставят ли столько же реальные деньги. Больно с ними много хлопот.

13 февраля

Обожаю сидеть в «Паузе». Утром здесь тихо, редкие посетители обычно что-нибудь пишут или читают, можно вытащить тетрадь, ручку, и никто не уставится на тебя с изумлением. Однако самое привлекательное в этом заведении – окна, выходящие на Флорианскую. Я могу сидеть здесь часами и пялиться на людей, подмечая то пошлость, то оригинальность, – подглядываю за жизнью на экране немого кино.

Напротив, вдоль тротуара, стоит косичная мафия. Горстка старых гуралек торгует овечьим сыром-косицей. В городе ни с того ни с сего взялись искоренять уличную торговлю, и поэтому жизнь гуралек – нескончаемая игра в полицейских и воров. Когда одна продает сыр, остальные настороженно озираются, высматривая белую машину стражей порядка. Стоит полиции нагрянуть, гуральки подхватывают корзины с косицами, деревянные ящики, на которые корзины ставятся, сумки с барахлом и бросаются врассыпную, хоронясь в ближайших подворотнях. Стражи порядка подъезжают медленно, тормозят перед какой-нибудь подворотней и выжидают минуты две. Скоро им это надоедает, и гуральки неуверенно возвращаются обратно. Игра в прятки тянется весь день, ритуал побега и возвращения повторяется раз десять, а то и чаще. Гуральки ведут себя точно гангстеры во времена сухого закона, точно торговцы валютой при коммунистах. В этом и заключается комизм ситуации. Мысль, что эти тетки в цветастых платках могут укрывать под слоем сыра пакетики с кокаином, ровно уложенные пачки долларов или готовый к бою автомат Калашникова, представляется весьма забавной.

Если бы некий вдумчивый биолог понаблюдал за этой игрой, то наверняка заметил бы сходство с поведением животных. Гуральки держатся группой, увеличивая тем самым шансы вовремя заприметить полицейскую машину. Когда она появляется, бабки разбегаются в мгновение ока, точно как стая птиц, вспугнутая непонятным шумом или шорохом, а возвращаются не сразу, боязливо озираясь, готовые в любую секунду снова броситься наутек. Когда собираются вместе, кудахчут, кивая головами, переминаются с ноги на ногу, топчутся на месте, то и дело отщипывая от баранок, спрятанных в карманах, или от собственных косиц. Не хватает лишь, чтобы они чистили друг другу перья.

28 февраля

Приветствую, добрый день. Мы вас заждались…

Какую книжку сегодня принесли? Последняя была интересная, но больно уж молодежная. А эта про что?

Женщина написала? Надо же. О Париже и парижском кафе. Слышишь, Марыся?

Мы Парижа не видели. Говорят, красивый город, но как-то не сложилось, при коммунистах нелегко было выехать, а сейчас уже и сил нет, и не на что…

Чаю? Как обычно? Не поможете ли мне, я такой неловкий, а чаю уж очень хочется. И поговорить.

Как ваша подружка поживает? Та проститутка? Что у нее новенького? Попугаиха рассказывала, что недавно она ходила с подбитым глазом.

Неправда?

Может, она перепутала или навыдумывала чего, мы же сами проверить не можем.

Ну, проститутка с фингалом – что тут удивительного. Они все испорченные, никакой морали, такая сама напрашивается…

Э, вы слишком добры, любого пожалеете, обласкаете, но девка есть девка. Правда, Марыся? Вы уж с ней смотрите в оба. Таким ни на грош нельзя доверять. Обокрадут или еще что.

Вот вы говорите, я преувеличиваю, но осторожность не помешает. Боюсь накаркать, но… Правда, Марыся?

Деточка, ты еще очень молода, жизни не знаешь, ветер в голове. А я тебе говорю, девке доверять нельзя.

Не спорь со мной, старших надо слушаться. Девке не доверяй. Евреям тоже. Еврей всегда тебя облапошит, не успеешь глазом моргнуть, как в одних, прости Господи, трусах останешься, если будешь такая доверчивая. Евреев, девок и всяких отщепенцев за километр обходи, деточка моя. У тебя доброе сердце, это я тебе говорю. Кто безнравственный, кто в костел не ходит, тот гнида. Глянь, что на свете творится, в этом самом Афганистане или у нас. Это все еврейская выгода. Они всюду лезут. Кто, деточка моя, правит Америкой, ну кто? Жиды. Тебе это каждый скажет, но шепотом. А Польшу кто разграбил, ну кто? Давно бы уже жили по-другому и таких бед бы не было, и ты, деточка моя, больше бы зарабатывала…

Сахар на столе есть, дорогуша? Если нет, возьми в буфете.

Кто пришел? Дверь хлопнула.

Почему молчишь, деточка моя? Есть там сахар или нет?

Ну что же ты, ответь, будь любезна.

Марыся, эта женщина ушла? Ты слыхала?

Похоже на то.

Представляешь? Ни «до свидания», ни «привет семье»…

А казалась такой вежливой.

Уж не украла ли чего, всякое бывает. С проституткой якшается, а вдруг они в сговоре.

Надо позвонить Каролю.

Чай пролил, какой же я неловкий. И тряпка куда-то подевалась. Только бы она ничего не украла, где мой бумажник, там пенсия целиком, и моя, и твоя. За что нас Господь наказывает? За какие грехи, ну скажи, Марыся, за какие грехи…

16 марта

Сегодня минул год со дня Твоей смерти. Мне хотелось, чтобы этот день стал каким-то особенным, не похожим на другие, но и не унылым. В конце концов, сегодня я вспоминаю Тебя, а с Тобой мне никогда не было грустно. На самом деле у меня было лишь два варианта: либо напиться и назавтра отправиться на работу с опухшими глазами, либо устроить праздник назло мрачной годовщине – посвятить этот день Тебе и лучшим воспоминаниям о нас. Взяла отгул и утром все-таки пошла в парикмахерскую и к косметичке, наводить красоту – для Тебя. Подстриглась, сделала маникюр, педикюр, позволила, чтобы мне наложили на лицо какую-то невероятно вонючую маску, а в завершение повалялась в солярии. Грамма воображения достаточно, чтобы почувствовать себя там как на пляже: магнитофон изображает шум моря, вентилятор вместо бриза, все понарошку, ну и ладно, это не мешает отлично расслабиться. Не знаю, понравлюсь ли я Тебе с новой прической, когда Ты глянешь на меня оттуда, но все, кого я сегодня встретила, говорят, что выгляжу я классно.

Потом отправилась за покупками. Несколько сюрпризов только для меня и для Тебя. Никакой расточительности, всего лишь пара шмоток. Дома приготовила скромный, но вполне праздничный ужин: запеканку с брокколи и белый мускат – в самый раз для легкой еды и закусок. Зажгла свечи, переоделась в сексуальное белье – говорю же, купила сегодня очаровательный комплект, отдала за него целое состояние, но по такому случаю не грех и потратиться. Надела то красное платье со шнуровкой спереди, накрасилась по полной программе – подвела глаза, наложила тени, темные румяна на щеки, но сначала влезла в эти страшные, черные, блестящие туфли на десятисантиметровой платформе. Словом, выглядела как последняя оторва, то есть именно так, как Ты любишь. Эх, маловато силенок у моего второго «я», надо бы почаще так наряжаться.

Запеканка медленно доходила в духовке, на столе горели свечи, а я сидела, такая шикарная, прихлебывала вино и будто поджидала Тебя. И это было приятно. За год рана слегка затянулась, теперь я могу улыбаться и даже иногда радоваться, могу затевать игру с собственной памятью, с собственным сознанием. Коротенькие пять минут старательно притворяюсь, что все ровно так, как было год с лишним тому назад. А почему только пять минут? Я просто провела вечер с Тобой: сперва ужин, вино, потом эротический танец – не пропадать же бельишку зря? – и под конец отменный секс.

Иногда мне кажется, что я не совсем нормальна. Неестественно хорошо чувствую себя в мире моего воображения. Сама уже не понимаю, где кончается выдумка – та, которой живу, и та, которую описываю в рассказах, – а где начинается реальность, мать всех моих фантазий. Наверное, одиночество тому способствует. Большую часть времени я провожу сама с собой, могу не торопясь заглянуть себе в душу, покопаться в ней, соорудить там, внутри, что-нибудь новенькое, сменить кое-какую обстановку.

Многие ежедневные разговоры абсолютно ничего не стоят, мы ведем себя, как стадо шимпанзе, все сведено к ритуалу, как у обезьян почесывание. Сидим в пабе или кафе, потягиваем пиво и мелем языками без удержу и смысла, не выказывая эмоций, не делясь информацией, – и это называется «отдыхать в компании». Предпочитаю посидеть одна, для разнообразия побездельничать, поставить хорошую музыку, взять бутылку вина и погрузиться в ванну или, как сегодня, устроить красивое представление для Тебя, прогуляться по улочкам моих воспоминаний, навестить наши места. Весь этот красочный разноцветный мир по-прежнему существует и пульсирует жизнью, стоит мне прикрыть веки, но исчезает, когда я открываю глаза, чтобы закурить очередную сигарету или отпить вина из бокала, долить горячей воды в ванну, вытереть руки или открыть мою тетрадь, чтобы исписать очередной лист…

25 марта

Жизнь понемногу складывается заново. Начинаю испытывать счастье, спасибо моей писанине, что-то во мне выстраивается, многое обретает новый смысл, но не с кем поделиться этой радостью, нет никого, кто бы поддержал, когда я терзаюсь сомнениями, некому дать мне под зад, когда расклеиваюсь. Пока мне еще удается жить воспоминаниями о Тебе, и только благодаря этому я не чувствую себя невыносимо одинокой. Может, надо найти кого-то, снова влюбиться, снова кому-нибудь принадлежать. Только я почему-то не верю, просто не верю, что у меня получится. Существует ли на свете человек такой, как Ты, а если существует, то обратит ли он на меня внимание? Черт побери, если бы я по крайней мере искала парня, думаю, было бы легче, а так даже не знаю, куда пойти и сколько раз в жизни может выпасть такое везение, какое выпало нам.

Любимая моя, много месяцев на полке рядом с нашим проигрывателем лежала бумажка с адресом и телефоном Ани. Она оставила ее перед тем, как уйти тем ноябрьским утром. Я даже не взглянула на этот клочок бумаги, мужества не хватило. Хорошо мне с ней было, это правда, я догадывалась, что у нас могло бы получиться – какие-то отношения, хотя бы на время, скорее приключение, чем чувство, но все же. Только это все ни к чему. У нее муж, дети, дом, и живет она далеко отсюда. Между женщинами, которые встретились случайно вечером, всякое может произойти, но от приключения до жизни вдвоем долгий путь, даже если она захочет его пройти. А если нет? Если то был лишь порыв, головокружение, отчаянная попытка пожить другой жизнью? Думаю, так оно и есть. Думаю, что и она вырвала из записной книжки листочек с моим адресом и телефоном.

Никогда у меня не ладилось с парнями, ничего путного не умела я сотворить. И ничего не понимала до того дня, когда после шумного праздника молодого вина мы отправились ко мне домой. До той поры я понятия не имела, что ищу женщину, даже в голову такое не приходило. Не получалось найти себе парня – что ж, бывает, все они меня чем-то отталкивали, раздражали, смешили, я морщилась от их запаха, а когда забиралась с кем-нибудь в постель, происходящее казалось фальшью. Занимаясь сексом с парнем, я всегда ощущала, что делаю это только для него, что чего-то мне не хватает, что я заставляю себя. Чувствовала, но не понимала. Вплоть до того дня.

Праздник удался на славу, настоящие Дионисии, ну и вдобавок безумная идея топтать виноград. Очень долго никто не отваживался влезть в кадку, пока поздним вечером не пришла Ты, тут все и началось. Потом мы оказались по уши заляпаны винным суслом, с раздавленными ягодами в волосах, на одежде, в туфлях. До меня было ближе, лишь две улицы пройти, вот мы и побежали ко мне, чтобы переодеться, холодной ноябрьской ночью, босиком по ледяному асфальту, две подружки, пока только две закадычные подружки. Сколько мы тогда были знакомы? Месяца два, не больше. Но шатались повсюду вместе…

Помню, как вошли в квартиру, потом в ванную, согрелись и нас разморило. Я не знала, что со мной происходит. Ты знала, у тебя это было не в первый раз. Ты понимала. Направляла меня легко, деликатно, не торопила, ждала, пока я сама в себе это обнаружу. Помню, как я вынимала из Твоих волос шкурки и виноградные косточки, а Ты сидела, закрыв глаза, не шевелясь. Я ощутила Твое дыхание на щеках, замерзших в ноябрьском тумане, принялась стягивать с Тебя одежду, липкую от виноградного сока, потом с себя, мы встали под душ, легли в постель, потом утро, яичница и несколько дней как в дурмане, потом еще одна ночь, а потом два года необыкновенной жизни, то, чего прежде я даже не искала, потому что не верила, что такое бывает.

Похоже, именно в этом дело. Я просто не верю, что мне опять повезет, что встречу кого-то, с кем мы будем так же хорошо понимать друг друга. Мне не хватает смелости пойти в какой-нибудь клуб, да и кого я там найду? Девушку на одну ночь? А дальше что?

У нас был свой прекрасный мир, ну и что с того, что лесбийский, почти никто об этом не знал. Я вовсе не ежилась каждую минуту от того, что не такая, как прочие. Я просто была одной из тех, кто любит, одной из тех, кого любят. Никто меня за это не осуждал, правда, и не аплодировал – но ведь и то и другое одинаково противно. Почти никто не знал, а тем, кто знал, на все это было плевать.

Интересно, что сказали бы мамочки детей в отделении, узнай они о моих склонностях. Наверное, написали бы коллективную петицию с требованием заменить медсестру. Сестра-лесбиянка – то-то шуму было бы, я, возможно, попала бы в газеты. А если бы кто-нибудь увидел, как я обнимаю какую-нибудь девчушку, уж я бы огребла по полной. Эмилька, родная, тетя не может тебя обнять, потому что она извращенка, постарайся понять. Эх…

Эмилька, наверное, скоро умрет. От нее уже ничего не осталось. От ее матери тоже. Две развалины, большая и маленькая, две тени. Ни разу не видела, чтобы женщина таяла вместе со своим ребенком. Вдобавок она всегда приходит одна, уж не знаю почему. И не смею спросить. Похоже, больше у нее никого нет. Когда о ней думаю, меня парализует панический страх, ужас перед тем, что однажды она придет, как обычно, около четырех, а Эмильки уже не будет. Боюсь, что замечу ее в глубине коридора – вот она медленно ступает, сгорбившись, уперев взгляд в черно-белую шахматную плитку на больничном полу, словно пересчитывает квадраты, словно ищет потерянное колечко, и я не смогу сбежать, буду стоять там неподвижно, смотреть, как она приближается, открывает рот, чтобы задать вопрос, и натыкается на мой взгляд, и читает в нем ответ, а я не в силах даже пошевелиться, но не могу не глядеть на все это, как в страшном сне, как в мороке, который мучил меня в горячке, когда я была маленькой. Снилось мне, что я лежу на улице и вижу надвигающуюся машину, серую «Варшаву», вижу, как она приближается, понимаю, что сейчас она меня переедет, размозжит мне голову, и не могу встать, кричу, вырываюсь, но какая-то невидимая сила держит меня, придавливает к серой мостовой, и та минута длится вечность, нескончаемый кошмар нарастающей и неумолимой боли. Когда я просыпалась, на моей кровати сидела мама и держала меня изо всех сил, потому что я металась, вскакивала с постели. Сама того не ведая, она приговаривала меня к пытке страхом. Теперь этот сон в некотором смысле повторяется, но я уже не боюсь смерти, не боюсь боли, лучше снова увидеть приближающееся к моему лицу колесо серой «Варшавы», чем запавшие, вопрошающие глаза этой женщины. Меня не пугают ее плач, крики, судороги, всего этого я навидалась, и не раз. Мучает меня лишь та единственная секунда, когда наши глаза встретятся.