Мойры

Текст добавлен: 7 октября 2016, 14:19

Текст книги "Мойры"

Автор книги: Марек Соболь

Жанр:

Современная проза

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 9 страниц)

Жизнь у шлюхи такая, какая есть. И ничего тут не поделаешь. Вчера у вокзала наблюдала, как одна азиатка огребала по лбу. Иду себе, смотрю: прямо у автобусной остановки, на углу, стоит девушка, маленькая, волосы черные, физиономия монгольская, и видно, что кость широкая, потому что такая плотная, не худышка.

Слушай, парень, это какую же надо иметь силу воли, чтобы полсвета проехать и здесь на вокзале, в Кракове, под мужиков ложиться? С ума сойти.

Стоит та девушка, а я иду по другой стороне, не спешу, вымотанная была, гляжу: к ней подходит лысый бугай в коже и орет что-то по-русски. Она руками разводит, а он хрясь, хрясь, лупит ее куда придется. Она сжимается, а он лупит – по голове, в зад пнул, но по лицу почти не бил. Рожа – это капитал, девка в синяках не добытчица.

Вот жизнь: он ее охаживает, а она не пикнет, даже особенно не прикрывалась, чтобы его не злить. Ну а куда ей деваться? Языка не знает, сидит тут нелегально и профессию себе выбрала такую, а не другую. Приходится терпеть. Терпим же мы дождь. Если уж он льет, то и прическу намочит, боевую раскраску размажет, но ведь не станешь сердиться на дождь. Когда трубочист чистит камин, он весь измажется, а если она у вокзала промышляет, то и будет ходить побитая. В каждой профессии отыщется что-нибудь поганое. Даже у тебя, писателя, наверное, спина от сидения болит. Мне тоже доставалось, но полькам настолько плохо все же не бывает. Всегда можно сбежать, уехать в другой город, куда-нибудь далеко, чтобы не нашли. Если чуть-чуть повезет и документы в порядке, то можно даже на другую работу устроиться. Но никто этого не делает. Почти никто.

Здорово пахнет твой свитер и колется так приятно. Такой классный свитер, длинный, как платье, крупный ты мужик.

Могу снять все, что под ним.

Хочешь?

Сейчас. Держи, положи к себе в сумку. Не идти же мне с трусами в руках.

Что?

Нет, не надо отдавать. Могу тебе каждый день новые приносить. Но прикид отдашь. Кучу денег стоил.

И туфли снять?

Ладно, но и ты тоже!

Ну, давай.

Ты что, парень, в носках пойдешь? А ты стеснительный. Ну, снимай!

Разве плохо?

Люблю босиком ходить. Что-то в этом есть сексуальное, сама не знаю что.

Уже недалеко. Чувствуешь запах? Это липы.

Вон они. Видишь?

Скоро будем на месте. Узнаешь, как они пахнут.

Ну я сегодня в ударе, а? Не дорассказала тебе, что там, во Вроцлаве, было.

Получила я последнюю зарплату за те сказки, и дамочка прикрыла фирму, продолжать не имело смысла. Каким-то чудом она выплатила мне все до гроша. Только не больно густо это было, за все про все чуть больше трехсот злотых. Пришла я с ними домой, положила на стол, села и уставилась на эти три сотни, как цыган на дохлую лошадь. За квартиру два месяца не плачено, за электричество – два или три месяца, и за газ тоже, а еще ведь жить на что-то надо. Я тогда много в чем себе отказывала, но даже на хлеб с молоком необходимо пару злотых. И уж как я, парень, ни складывала, ни вычитала, ничего не выходило. Сидела я, думала и понимала, что сыта всем этим по горло. Больше года нищеты – и никакого просвета. Иногда калымила в разных местах, но ведь я ничего толком не умела. Не то чтобы я отчаялась, говорю же, я не из тех, кто хнычет, но уже начинала беситься. Сколько можно?

И так я разозлилась, что пошла в магазин и купила бутылку. После чего осталось у меня уже не триста, а меньше. Поднимала стакан, чокалась с зеркальцем. Всякие глупости в голову лезли. Одно только я твердо знала: домой не вернусь. Прошел почти год, как я уехала, и вернуться означало бы, что я проиграла. Проиграла и признала свое поражение. Ну нет, только не это. Я так легко не сдамся.

Утром взяла бабки и двинула в парикмахерскую, сделала обалденный причесон, потом маникюр – ногти пришлось наклеить, свои я обгрызла от переживаний, купила новую пудру, помаду, какую-то еще хренотень, ну и под конец осталось только на колготки, такие мюзик-холльные, в сеточку. Было у меня одно платьишко, которое уже обтрепалось по подолу, оно еще лицей помнило, но классное, черное и спереди на пуговках – удобно, их ведь не обязательно доверху застегивать. Взяла ножницы и – вжик – обрезала так, чтобы только зад прикрывало, как у того прикида, что я сейчас сняла. Подшила кое-как. Днем его нельзя было носить, портниха из меня та еще, но мужиков снимать – работа ночная, а в потемках оно смотрелось вполне ничего.

Хорошо пахнут липы, правда? Еще неделя, и отцветут. Люблю чай с липовым цветом, но эти обирать не стану – при дороге растут, отрава. Днем здесь чертова прорва машин ездит.

До меня уже недалеко, в конце улицы направо. Классная у меня квартира, Вислу из окна видать. Утром очень красиво, когда солнце встает и отражается в реке. Вот увидишь. Когда дойдем, наверное, уже светать начнет, темнота потихоньку рассеивается.

Чаю выпьешь?

Во Вроцлаве я жила в такой норе, что и говорить не хочется, плесень, уборная на этаже. Но даже такое мне было не по карману…

Ну да недолго мне оставалось во Вроцлаве маяться.

Вечером втиснулась я в тот обрезанный прикид и пошла туда, где стояли девушки. Дура была, ничего не соображала, правил не знала, казалось мне, что запросто можно вот так проявить личную инициативу. Там, на месте, что-то мне в голову все-таки стукнуло, меня там явно не ждали, но подумала: поторчу некоторое время, а после сориентируюсь. Как же. Только встала, девушки на меня зашипели, а потом смотрю – идет такой приблатненный амбал, на шее золотая цепь, рожа как у бульдога, и девушки на меня его науськивают. Уже собралась деру дать, но в ту минуту гляжу – подъезжает машина, и не какая-нибудь, шикарный джип. Клиентик приоткрыл дверцу и вежливо спрашивает, почем и все такое, а я шмыг внутрь и дверь захлопнула. Амбал остановился, ждет, пока выйду, злой как черт. Попадись я ему, башку оторвет. Клиентик прибалдел, что девушка лезет к нему в машину, даже не условившись о цене. Спрашивает, почем удовольствие, а я ведь не в курсе, понятия не имею, какие расценки, сообразила лишь, о каком «удовольствии» речь. Отвечаю: «Пятьдесят». А он: «Дорого, вылезай». Это надо же, джип его наверняка бешеных бабок стоил, и такое жлобство. Но так уж заведено: если кто богат, значит, жлоб, а иначе был бы беден, как я.

Испугалась я, ведь вылезти никак нельзя. Только я, парень, унижаться и клянчить не умею, вот и говорю: «Не понравится – не заплатишь». Мне уже все равно было, лишь бы оттуда уехать. Его зацепило, в жизни такого текста от девушки не слыхал, а видно, что малый тертый. Смекает, что я новенькая, решил, наверное, что это какая-нибудь акция, типа скидок в супермаркете, кретин. Ладно, дал по газам, и только нас и видели.

Что?

Да, заплатил, заплатил, я старалась как проклятая. Дешево себя тогда продала, делал он что хотел, а у меня даже на хлеб не осталось, и эти пять бумажек позарез были нужны. Молилась только, чтобы не надул меня, но ничего, заплатил. А может, я ему просто понравилась, телефон просил, но я уже сообразила, что в том месте удача мне не светит. С самого начала все пошло наперекосяк.

Утром села в поезд. Отправилась к морю, в Гданьск, сезон начинался, лето. Думала, там будет полегче, да и люблю я море. За квартиру не заплатила, за электричество тоже, выбралась по-тихому из дома в пять утра, когда все спали, будто преступница какая. Единственный раз кого-то обворовала, как вспомню, с души воротит, но что было делать. Может, когда буду опять во Вроцлаве, отдам с процентами, сейчас это для меня уже не такие большие деньги.

К морю прибыла вообще без гроша, не было где жить, не было на что жить. Сперва спала в Сопоте на пляже, июнь выдался погожий, ночи теплые. Утром мылась в море, трусы стирала, на солнце сушила. У меня с собой было немного барахла в пакете, а на дне, завернутое в газету, мое платьишко для особого случая. Пыталась найти нормальный ночлег, но в такое время года там каждая койка на вес золота, а я едва наскребала на хлеб с молоком. Отправилась искать работу, как порядочная. Нашла – в закусочной. Вся пропиталась тамошним запахом, думала, рехнусь, от меня постным маслом за километр несло. Через неделю получила первую зарплату – сто пятьдесят злотых. Целую неделю стоять в том смраде за такие бабки! Знала, что столько же могу получить за один выход на улицу, ну, может, за два. Все у меня чесалось от соленой воды, на голове колтун. Той ночью, когда зарплату выдали, лило как из ведра, я забралась под мол, на голову капало, и я тряслась от холода. Не передать, каково мне было.

На пляже кучковались бомжи, один из них, поглядев на меня, протянул бутылку с денатуратом. Я не отказалась, но подумала, что все, скатилась я на самое дно. Сделала глоток, согрелась, больше пить не стала, на свете нет ничего противнее денатурата, ей-богу, да и отравиться боялась. Поболтала с ними, рассказали они, что да как, кого искать, с кем разговаривать, кто тут заправляет. Расспрашивала я их прямым текстом, двое были местными, всех знали, только нажиться на этом не могли, потому что не было у них таких сисек, как у меня. Им оставалось только на пляже сидеть. Они, наверное, до сих пор там.

Утром по-прежнему лило. Не смогла даже умыться, промокла и замерзла. Пошла в сортир на набережной, глянула на себя в зеркале и чуть в обморок не рухнула. Такой лахудры я в жизни не видела. Ясно, что с такой рожей ничего не заработаешь. В закусочную возвращаться было незачем, да и охоты не было. Зажала я в кулачке свою жалкую зарплату и решила пойти в какой-нибудь пансионат – попросить, чтобы мне за деньги разрешили помыться и обсохнуть. Никуда не пустили. Понимаешь, парень, я была для них мусором, отбросами, никто не спросил, откуда я взялась, не умираю ли, не больна ли, гнали взашей, а я хотела лишь помыться, даже деньги предлагала, но они только отмахивались. Словно я и впрямь оказалась на самом дне. Дождь перестал, вышло солнце. Сидела я на скамейке, грызла четвертушку хлеба, запивала молоком и сохла. Потеплело, я сидела и чувствовала, как воняю – недосыпом, страхом и этим долбаным маслом. Ничем нельзя было его смыть. Веселые люди в шортах, в костюмах, женщины в цветастых платьях проходили мимо меня туда-сюда, к набережной и в город, они гуляли, беседовали, от них приятно пахло, они наслаждались жизнью, а я сидела и воняла, будто помойка какая.

Распогодилось, пошла я на море, помылась, как обычно, переоделась в то мое платьишко и отправилась куда надо. Была там одна скотина по кличке Черный, он и в самом деле был черным, загорел до цвета сажи, хотя только июнь начался, такой грязный боров, видно, что на любую гадость способен. Понравилась я ему, такие титьки – это капитал, но сказал, что должен меня проверить, велел идти за ним. Привел на какую-то хату, неподалеку, там еще двое были, пьяные, и воняло страшно. Зло всегда воняет. Бывает, подкатывает клиент, весь обвешан золотом, в коже, а уж как за руль джипа сядет – ну просто загляденье, но в его норе, в его логове не продохнуть от вони. Эти трое набросились на меня все разом. Думала, меня вырвет, но виду не подала. Знала, что от этого все зависит, и выдержала. Черный дал мне бабок, велел одеться, привести себя в порядок. Поселил в квартиру, где жили еще четыре девушки, все с Востока. Сказал, что за жилье он в этом месяце заплатил и мы ему должны. На другой день приказал быть на месте.

Вот здесь я живу, окна на другую сторону выходят, на реку, я тебе говорила.

Зайдешь на чай?

Не на кофе, кофе сейчас ни к чему, выспаться надо.

Ну иди уж, хватит мяться. Женщина приглашает.

Погоди, не могу найти ключ от подъезда. И куда он запропастился?

Дались тебе дамские сумочки. На свою жизнь посмотри, вот где бардак.

Что? Я не права?

Моя не лучше, это точно.

Нашла ключ. Свет зажигается слева. Не здесь, черт, не трезвонь в чужую квартиру, а то меня отсюда вышвырнут! Круглый выключатель. Этот, да. Нам на второй этаж.

Босиком я еще здесь не ходила. Ну и холодные же ступени…

В старых домах всегда холодно. Даже в самую жуткую жару.

Сюда.

Проходи. Располагайся.

До чего же у меня грязные ноги. Ну и ладно. Не буду сегодня мыться. Как в детстве. Завтра сменю постель. Ты тоже не бери в голову.

Идем на кухню, заварим чай.

Хорошая квартирка, правда?

В Сопоте была намного меньше, а жили мы там впятером. До чего же он был жадный, этот гад. Каждый день наваривал на нас о-го-го сколько, но экономил на всем.

Сперва отдавала ему половину. В первые дня два. Потом он стал отбирать все, ну почти все. Если я прятала деньги, получала в лобешник. Однажды перепало от клиента немного сверху и я взяла себе, а Черный меня прибил – оказалось, тот клиент был его знакомым, специально все подстроили. Наконец удалось скопить денег, чтобы отдать ему долг, но он заявил, что этого едва на проценты хватит и я опять ему должна ту же сумму. Сидела на хлебе и воде, чтобы расплатиться. А эти его хреновы проценты росли и росли. Ругалась с ним, потому и отвезли меня на какую-то виллу под Сопотом, и там уж меня взяли в оборот. Все снимали на пленку, вынуждали делать такое, о чем я тебе, парень, не расскажу, слова в горле застрянут. Потом сказали, что, если смоюсь, кассета пойдет по рукам. А мне по барабану. Кого мне было стыдиться? Девушки, с которыми жила, наверняка тот же экзамен проходили. Черный не знал, откуда я. Одну умную вещь я все-таки сделала, прежде чем к нему отправилась, – завернула документы в фольгу и спрятала под бетонным шаром в парке. Все лето пролежали они почти посреди Сопота, и когда я сматывалась оттуда, забрала их, бумага даже не намокла. Не знаю, почему я была так осторожна, ну а как иначе? Ведь доберись они до тех бумаг, и я у них на крючке – мой домашний адрес, адрес матери. Не хотела бы я, чтобы ей ту кассету прислали, это уже был бы перебор. Черный с самого начала потребовал отдать документы, выспрашивал, где они, искал всюду, даже в туфли мои заглядывал, но я сказала, что меня обокрали. Пару раз съездил по морде, а потом отстал. Тогда я поняла, что не зря засунула свои бумаги под бетонный шар. Те русские все себе испортили, когда позволили, чтобы у них отняли паспорта. В чужой стране без паспорта, без языка – это конец, вляпались по самое не могу. Я оказалась ловчее.

Сколько тебе сахара?

Ты сладкий мальчик. Идем в комнату. Забирайся под одеяло. Чашку поставь на тумбочку.

А штаны зачем? Раздевайся, сегодня я тебя уже не отпущу.

Ну а ты как думал?

Только не говори, что тебе плохо.

Погоди, я тоже сниму этот твой свитер, щиплется как черт, только заведу какую-нибудь музыку.

Может, эту?

Знаю, что хорошая.

Ну а теперь свитерок. Смотри и расслабляйся.

То-то!

И что? Пойдем дальше?

Свинья!

Я обиделась!

Убери руки!

Погоди, вот доберусь я до тебя.

О! Да ты и трусы снял!

Ну и ладно. Так лучше.

Эту музыку я впервые услыхала в одном заведении, тут, на Казимеже, там, где Виня работает, та, у которой сны. Там почти всегда крутят джаз. И теперь я уже ничего другого не слушаю. Иногда ходим туда с моей соседкой, и одна я там тоже бываю. Я только четыре дня в неделю работаю, три вечера свободные. Стара я уже, чтобы каждый день вкалывать. Надо давать дорогу молодым. Повезло тем, кто сразу попал к Владеку, не то что мне. А я вот нахлебалась дерьма, прежде чем научилась жить. Мало таких мест, где шлюха может спокойно кантоваться, ох мало. Поганая профессия. Малолеткам только кажется, что этим способом можно легко срубить бабок, а потом уже поздно поворачивать назад. Когда такой гад, как Черный, наложит лапу на девушку, ей не поздоровится. Проценты, долги, конфискованный паспорт, кассета, где ты с псом, и остается только жилы рвать. Фокус с документами мне сильно помог. Бояться мне было особо нечего, кроме побоев. Я начала копить и не думала даже с этим гадом расплачиваться. Поумнела и справлялась неплохо. Черный с головой не сильно дружил, я потом вертела им как хотела. Самая большая проблема – где спрятать деньги. Всюду было небезопасно. Прятала на природе, закапывала, маскировала, словно долбаная белка, и не в одном месте, но в нескольких, чтобы в случае чего не лишиться всего разом. Баловала себя, хорошо питалась, понимала, что еще могу упасть в выгребную яму. Черный забирал почти все, но мне перепадали чаевые: если клиент был хорошим, и я знала, что он не приятель Черного, я старалась. Пару раз этот гад подмечал, что я ему недодаю, бил, но мне было уже по фигу, я озлобилась и только считала дни до конца сезона. Ненависть меня так распирала, что я готова была на все. Кокетничала с ним, хотя и с души воротило, и выжимала из этого ублюдка сколько можно. У меня это хорошо получалось, часто он оставлял мне больше, чем другим, но всегда говорил, что в долг. Срать я хотела на его долги. Вот он у меня где был.

Кончился август, и народ будто вымело, город почти опустел. Поболталась я там еще пару дней и свалила. Выгребла орешки, все до гроша, ничего не пропало, документы из-под шара вытащила и села в поезд до Щецина. Опять у меня с собой был лишь пакет с вещами. Остальное бросила. Чемоданов не паковала, чтобы меня не застукали. Ценную мелочевку забрала и хорошие шмотки. Рабочие прикиды оставила. В джинсах уехала и в куртке, чтобы не замерзнуть, а столько бабла у меня еще никогда не было. Следила только, чтобы не обокрали в дороге.

До Щецина не доехала, побоялась. Высадилась в какой-то дыре и до зимы таскалась по поселкам. Отдохнула немного от того гада, помогала убирать урожай, потом копала картошку. Заработать не заработала, в деревне народ бедный, но и не потратилась. Платили мне жильем и продуктами. Откормилась, творога деревенского наелась, яиц. Загорела наконец, ведь в Сопоте я только по ночам из дому вылезала. С нормальными людьми пообщалась, сходила к врачу, сдала анализы – беспокоилась слегка. С клиентами я береглась, но если бы Черному или кому из его корешей принялась впаривать про безопасный секс, они бы неслабо повеселились. К счастью, ничего не подцепила.

Некоторое время не хотела показываться в большом городе. Хрен знает, куда этот гад наведывается. Но когда похолодало, двинула на юг, в деревне зимой делать нечего. Недолго пробыла в Силезии, там тоже скопила кой-чего. Только один урод меня чуть не убил, да не на ту напал. Ребра, сволочь, переломал, но я оклемалась. Прочла в газете, что Черного посадили. Вот уж обрадовалась, даже подумала, не объявиться ли и не дать ли показания против него, но потом унялась. Зачем мне это.

Года два моталась по Польше. Где я, парень, только не была, но уже нигде меня так не припекало, как в этом чертовом Сопоте. Наконец, почти три года назад, приехала сюда и встретила Владека. Так и живу, хотя кое-что изменилось. Старше я стала, умнее; понятно, что скоро придется с этой карьерой завязывать. На старых шлюх без слез не взглянешь – стоит такое чучело размалеванное, столб подпирает. Нет, это не для меня.

Не знаю пока, чем займусь. Сейчас хожу на курсы визажистов.

Знаешь, что такое?

Ну да, макияж и прочее. Красишь теткам глаза, только со всякими штучками. Кто знает, может, пригодится. С соседкой учим французский, бегаем на занятия, договорились, что когда-нибудь поедем в Париж.

Она там была с любимым человеком. Теперь у нее остались лишь воспоминания, любимый человек погиб в автокатастрофе уже больше года назад. Тогда мы еще не были знакомы, жила она где-то в другом месте, но недалеко, где-то на Казимеже, переехала сюда примерно год назад, летом. Мы сразу познакомились, ведь с работы в одно время возвращаемся – она с дежурства в больнице, а я из борделя. Я уже говорила, что она работает в отделении, где дети умирают от рака? Паршивая работа. Нормальный человек со смертью раза два в жизни сталкивается, не чаще. И то в основном старички помирают, а она постоянно с курносой имеет дело, да еще какое. Однажды, помню, за один день у нее трое детей умерло. Рехнуться можно. Но она как-то держится. Иногда плачет здесь, у меня, когда зайдет на чай. Я не плачу, говорила уже, я кремень, но ей и вправду нужно иногда выреветься. Люблю ее очень, многому я от нее научилась. Хорошая она. Теплая.

После той катастрофы она еще не совсем оправилась, хотя уже столько времени прошло. И это был не парень, а девушка. Вроде они были очень счастливы вместе. Но это большая тайна, мало кто в курсе. Люди любят по таким поводам шум поднимать. Не укладывается в их пустых башках, как такое возможно, сразу грязные мысли возникают. Любовь для них ничего не значит.

Однажды я увидела ее страшно расстроенную – на еврейском фестивале, здесь, на Казимеже, ровно год назад.

Бывал когда-нибудь?

Финальный концерт просто потрясающий. Люди со всего света собираются, веселятся, и музыка хорошая, и вообще.

Сейчас фестиваль опять начинается, год уже прошел. Через неделю концерт. Пойдешь со мной? Познакомлю с моими друзьями.

В прошлом году ходили с соседкой, развлекались, плясали. Здорово было. Один знакомый в бубен бил без передыху, классный был вечер. Мы тогда с соседкой только подружились, и про ее девушку я еще не знала. И вдруг смотрю, она стоит, будто привидение увидела, трясется вся и рыдает так страшно. Слезы текут по лицу, руки висят вдоль туловища – вот так, глянь, – но пальцы напряжены и растопырены, словно она какой-то жуткий крик в себе удерживает; волосы, черные, распущенные, прилипли к щекам. Я испугалась, не знала, что делать. Но погоди, это еще не все. Гляжу, а напротив стоит женщина, старая, очень старая, белая как снег, для своего возраста очень высокая и ухоженная, сразу видно, что не полька. И эта женщина тоже плачет, как моя соседка, – и так они друг на друга похожи! Между ними было метров пять, не больше, и, наверное, лет сорок. Почему старая плакала, не знаю. Смахивала она на еврейку, когда-то и у нее наверняка были черные волосы. Может быть, вспомнила что-то плохое о войне, тут тысячи людей поубивали, всех здешних евреев, да ты и сам знаешь, что тебе рассказывать. Песня была ужасно трогательная, вот они обе и расклеились. Еще никогда не видела, чтобы кто-нибудь так плакал, как они тогда, сама никогда не плачу, закаленная я.

Шла я тогда с соседкой домой и думала, что я на такой плач не способна. Не знала, в чем дело, тогда еще не знала, но догадалась, что дело серьезное.

Подумай, парень, как все сложилось: встречаются две женщины и плачут, одна оплакивает всю округу, другая – свою любовь, погибшую в катастрофе. Сорок лет разницы и, наверное, сто тысяч жизней. Наше счастье, что сейчас времена спокойные. Так я думаю, и разве я не права?

Позавидовала я соседкиным слезам. Может, это странно, но я даже ее трагедии позавидовала. Я никогда никого не любила. Веришь? Попадались мне пару раз мужики более или менее приличные, в меру порядочные, но я даже не помню, как их звали, о чем уж тут плакать. И все же я мечтаю встретить парня, кто защитит меня от всего плохого и бандюков разгонит. Я по части любви до сих пор восьмиклассница.

Ребенка, блин, хотела бы когда-нибудь завести.

В последнее время мне только малышня и снится. Похоже, пора пришла. Но от кого?

А я вправду могла бы много дать парню.

Может, когда в Париж с соседкой поеду, там кого найду. Паспорт заграничный надо сделать, у меня его никогда не было. Домой надо съездить. Соседка говорит, что родню хоть раз в несколько лет надо навещать. Это точно. Сука я, однако, десять лет к матери не наведывалась, к отцу, к сестре. Блин. Та еврейка, наверное, плакала о своих родителях, которых немцы в печи сожгли, а я своих видеть не хотела все эти годы. Не знаю, живы ли, но с меня причитается. Поеду. Деньги кой-какие отложены, может, им на старости лет помогу. Мне самой много не надо, я всегда вывернусь. Ловкая я. Титьки мои пока не обвисли, даже в порнухе могла бы сниматься. Вроде там неплохо платят.

Не пропаду.

Эта соседка – добрый дух какой-то. О ней можно книжки писать, о тех детях, что умирают, о любви ее утраченной и обо всем. Ее жизнь прямо-таки просится в книжку.

Напиши о ней. Я тебе побольше расскажу. Познакомлю с ней.

В нашем мире полно всякой швали, таких, как Черный, таких, как я, но она просто ангел, нафиг. Напишешь?

Обещай.

Познакомлю с ней.

Обещай, что напишешь.

Поговорим об этом завтра…

Спи уже, глаза слипаются. Ох, эти твои глаза. Красивые, что уж тут говорить. Повернись спиной, я к тебе прижмусь, ты такой теплый. Да, вот так.

Давно не засыпала с парнем, бляди спят одни. У меня только Владек, но домой я его не приглашала. Трахаться с ним даже люблю, когда он трезвый; шустрый он, люблю, когда парень шустрый, но поговорить с ним не о чем. Не то что с тобой…

Теплый ты…

Пахнешь приятно…

Но когда придешь в заведение, заплатишь нормально, помни…

Опять ты за свое…

Скоро совсем светло станет…

Хорошо тебе?

Мне тоже.

Какой же ты лохматый! Классно.

Утром приготовлю вкусный завтрак. Потом займемся любовью, если захочешь. Бесплатно, по знакомству.

А если будет хорошая погода, то, может, пойдем гулять.

notes

Примечания