Текст книги "Мойры"

Автор книги: Марек Соболь

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 9 страниц)

1 апреля

Ну и денек сегодня – первое апреля и Мокрый понедельник, ^[3]в самый раз для идиотского поведения в квадрате. Рай для хамов. Сегодня их ничто не удерживает. На всякий случай не буду выходить из дома.

Обе повести уже готовы. Договорилась на завтра с дамой из издательства. Вчера вечером еще сидела и правила текст, полировала его, просматривала сто раз с начала до конца и обратно. Потом вернулась к дневнику, чтобы написать Тебе несколько слов, и как бы по инерции начала его проглядывать. Давно этого не делала, добавляла очередные записи, но, перепечатав на компьютере, не возвращалась к ним, ни разу не перечитывала спокойно, целиком, поддаваясь их ритму, эмоциям. И вдруг в голову пришла одна идея. Сначала она показалась мне дикой, даже глупой, но с каждой минутой все больше захватывала, и в конце концов я принялась приводить ее в исполнение. Расправилась к утру. Теперь остается лишь завершить эту последнюю запись.

Сперва просмотрела дневник и убрала из него все грамматические формы, которые указывали на то, что адресат – женщина. Это было совсем не сложно. Не тронула только предыдущую запись. Разве это не интригует? Большую часть дневника Ты предстаешь мужчиной, точнее, человеком без пола, но ведь правды не заподозрят. Может, в том или ином месте кто-то задумается; может, что-то покажется странным, ну и пусть – надо задумываться, надо изумляться разнообразию мира.

Издам этот дневник вместе с повестями. Когда принималась за него, не знала, что он меня спасет, обновит и очистит, совсем как в «Изничтожении» Бернхарда, ^[4]– способ вернуться к жизни… Издам под псевдонимом, мужским. Три женские повести, три мойры, три богини судьбы.

Завершаю этот текст. Странное чувство. Не хочется верить, что завтра не сяду писать продолжение. Что ж, мне это уже и не нужно. Дневник помог мне обрести новый смысл жизни, дар сочинительства и силы, чтобы разговаривать с Богом.

Что произойдет дальше?

Что будет с Эмилькой? Случится ли чудо? Почти таким же чудом стал бы мой выигрыш в лотерею.

Встречусь ли еще с Аней? Жизнь – штука непостижимая, неизвестно, что принесет следующий день. А я до сих пор помню ее стопы.

Поймет ли Старый Стервятник, за какие грехи ему все это?

Уволится Гося или останется?

Вернется ли Матеушек домой к жатве?

Пересплю ли я когда-нибудь с Клото?

Никто уже не узнает, потому что все кончается здесь и сейчас…

Нетерпеливо строчу, чтобы поскорее поставить последнюю точку, отбросить сомнения, безжалостно оборвать все нити, точно сама смерть, – она тоже ни о чем не беспокоится, ее не волнует запланированное путешествие, недосказанные признания, недостроенный дом, наполовину выкопанный колодец, обещанное продолжение сериала, неоплаченные счета, неоконченные повести… Так пусть все это закончится.

Пора прощаться.

До свидания, любовь моя.

Клото

Нравишься ты мне, не знаю почему, наверное, из-за глаз твоих. Есть в них что-то. Смотришь на меня так, будто я твоя девушка. Люблю лежать с тобой, уже после всего, и даже о бабках не думаю. Там, в баре, сидит сейчас с десяток парней. Суббота, никак. Ну и пусть сидят. Девушки их обслужат, а я могу иногда хоть что-нибудь поиметь от этой жизни.

Брось, не надо, ты и так всегда переплачиваешь. Некоторые высчитывают до гроша. Похоже, у них больше и нет.

А у тебя вроде есть, да?

Видно, что есть.

Когда ты в прошлый раз остался, шеф мне знатный распиздон устроил, но я послала его куда подальше. Ведь я работаю больше других девушек, имею право иногда отдохнуть, на сегодня хватит. Гостя у себя оставить – другой бы мне рожу начистил, а Владек ничего, не дергается. У него когда-то и жена была, настоящая, не блядь. Бросила его. Сука.

Слышишь, как Шана за стенкой шороху дает, это та черненькая, тощая как палка, гости ее любят, хотя сиськи у нее с пуговицу, но она заводная. Все что хочешь сделает, а я – нет, не все. С клиентами я брезгую, со своим парнем другое дело, только я сейчас одна. Для клиентов у меня свой стандарт: номер отработаю, приласкаю – и закругляемся, а тебя я люблю, надо будет тебя как-нибудь по-особому побаловать, без доплаты, но не в субботу, сегодня я вымотанная.

Ты откуда, из Кракова? Классный город. А я издалека, но не с Украины. Тут все с Востока, Шана из Киева, Таша тоже. Вроде они жили через улицу друг от друга, но познакомились только здесь. Неслабо, да? Аля из России приехала в прошлом году. Видел бы ты, как она здесь в первый раз появилась, мама родная, но обтесалась, сейчас уже в порядке.

Я-то полька, да ты и сам, наверное, догадался, я слова не растягиваю, а они через год уже болтают по-польски, как наши, только тянут так смешно, даже приятно послушать, будто поют. Нормальные девчонки, почти все. Там у них черт-те что творится, сам знаешь. Таша старше всех, ей уже под сорок, больше, чем мне. Хозяйку из себя кроит, клиенты думают, она тут главная.

Надо же себя так поставить, а?

Бывал с ней?

Честно?

А я что говорила!

И как прошло?

А я что говорила!

Тут девушки на себя работают. Старым клиентам никаких скидок, кто заплатит побольше, с тем и обойдутся получше, как с тобой, например, только тебя я и вправду люблю, не вру. Это все твои глаза, они меня сразу приманили. Что-то в них есть, точно есть.

А ты почему меня выбрал?

Никак, любишь, когда на костях мясо есть, а?

Так я и знала!

Вижу, как ты меня за титьки держишь. Только не думай, что они какие-нибудь силиконовые! Натуральный продукт, ни грамма пластика, но я о них пекусь.

Любой бы не прочь подержаться за такие титьки, но с ними не просто, знаешь, сколько стоит хороший крем? Живот у меня великоват, ну и плевать, не стану худеть, сладкое люблю. Должно же быть в жизни что-нибудь приятное, правда?

Что ты сказал?

Не великоват?

И правильно.

Мужикам нравится, а это главное. Работала тут одно время толстуха, в два раза толще меня. Титьки почти до пупка, но тело крепкое, молодое, и мордашка смазливая. Она была нарасхват, ни минуты не просиживала, весь вечер пыльцу собирала и нашла себе постоянного парня. Была я как-то у нее: сказка, а не мужик, при деньгах и потрахаться любит, часто уезжает.

Она мне сильно помогла, когда я болела, триппер подцепила, клиентов ноль, я ведь не свинья, больная обслуживать бы не стала, но не все такие. Вляпалась сдуру. Парнишка из моего города приехал и узнал меня, ну я и пошла с ним, а он меня заразил, сволочь. Два месяца без работы, сбережения не хотелось проматывать. Не вечно же я буду собой зарабатывать, правда? Так она устроила меня на компьютере печатать и даже компьютер одолжила. Сидела я и стучала целый день.

Обалдеть, а?

Я за компьютером!

Да ладно тебе. Только я выздоровела, вернулась сюда. Ну какие за компом бабки, смех один; правда, на хлеб и на лекарства хватало. Владек – хозяин, значит, этого борделя, мужик нормальный – по больничному мне, конечно, не заплатил, это не фабрика, но хорошего клиента нарыл, чтобы я после болезни немножко жирку нагуляла. Он меня любит, говорит, что я – единственная порядочная блядь в городе.

Здорово, да?

Он парень нормальный, но для меня староват. Хотя кто знает – если бы захотел, может, у нас что и вышло, только у него всегда с наличностью проблемы. С девушек он бабки тянет исправно, да только пьет много. Этого я тоже не люблю, когда мужик вечно под балдой. Но все же Владек нормальный, как ни крути. Когда я на улице стояла, от моего бывшего каждый день по морде огребала, ни за что, блин, просто так, по жизни, не сильно бил, следов не хотел оставлять, но с таким расчетом, чтобы кожа горела. Приезжал, выходил из машины, я к нему: «Привет», а он мне в рожу. Каждый божий день. Вот я и уехала в Краков и познакомилась с Владеком. Но это длинная история. Может, когда-нибудь и расскажу.

Владек девушек не бьет. То есть случается иногда, но для этого надо сильно его достать. Раз только от него схлопотала и потом неделю не работала, Владек ведь мужик здоровый, ты его, наверное, видел, и дерется, только когда разъярится, а не для забавы. В ярости он себя не контролирует. Два зуба у меня потом шатались. Но заслужила. Без обид. Это в самом начале было, я его тогда еще плохо знала.

У тебя сигареты есть? Я свои в баре оставила, в этом прикиде их спрятать-то некуда. Погоди, тут где-то пепельница была. Вот она. Не сиди так, ложись, к титькам моим прижмись. Вот. Ты колючий, но это ничего, я люблю колючих парней. Красивые у тебя глаза, то, что надо. Прикройся, а то замерзнешь.

А ты чем занимаешься?

Пишешь?

Писатель, блин?

Надо же.

В общем, будет у тебя о чем написать. Я тебе сейчас такого порасскажу. Люблю поговорить. Говорить я умею, да и жизнь у меня была будь здоров, у плиты не угорала, мне есть что рассказать. Когда на улице стояла, девушки меня любили, потому что я рта не закрывала и время пролетало быстрее. Хуже всего зимой. Мерзнешь как собака, ветер свищет, а ведь приходится ноги показывать, потом минут пятнадцать раздеваешься, потом работаешь, потом столько же времени одеваешься. В теплых странах девушкам легко, здесь же полгода – то мороз, то дождь, но зарабатывать-то надо. Зимой и клиентов меньше, не хочется им из дома выходить, к жене прижмутся и кемарят, а мы мерзнем. К концу зимы в кармане совсем пусто, до весны бы дотянуть, но здесь, у Владека, мы по крайней мере в теплом помещении. Ну а сейчас, летом, гостей побольше. Сам видишь, сколько народу.

Люблю поговорить, ох люблю, когда в школе училась, все время вела дневник. Ты не думай, у меня аттестат о среднем образовании имеется, я лицей закончила, но дальше учиться уже не было возможности, да и осточертело мне все, вот я и свалила из дома, стала сама себе хозяйка, на учебу уже времени не было.

Помню тот день, когда уехала оттуда. При себе у меня было немного денег – скопила, чтобы несколько дней не голодать, – взяла кое-что из одежды, уложила в пакет, вышла из дома, и только меня и видели.

Хочешь выпить? Постой, у меня тут есть бутылочка. Иногда клиент такой зажатый, что надо его немного расслабить. Рюмка только одна, но ничего, думаю, не побрезгуешь пить после меня, совсем недавно ты мне попу облизывал.

А началось все со сна. Такой обычный сон, ничего особенного, но с того дня стало мне просто невмоготу.

Ты долго помнишь сны? А я не успею проснуться, как все уже забыла, начисто. Даже если кому сразу расскажу, часа через два уже ничего не могу вспомнить. Странно, правда? Но тот сон я помню.

Я еще когда в школе училась, клала у кровати тетрадь и ручку, чтобы под рукой были, как проснусь. Но от записанных снов толку никакого, как от увядших цветов – ни запаха, ни красок. Увядшие цветы выбрасываешь, вот и эти сны скоро забываешь, а жаль, потому что мир во сне потрясающий, все что угодно может случиться, и никогда не умираешь, потому что всегда в нужную минуту просыпаешься.

Боишься смерти?

Любой, блин, боится.

У меня есть одна знакомая, работает барменшей в пабе, тут, неподалеку. Звать Виня. Она типа все свои сны помнит. Записывает их в тетради. И те, кто читал или слышал ее рассказы, говорят, что сны просто офигеть. Но эта Виня, она заколдованная, если бы ты, парень, с ней познакомился, ничему бы уже не удивлялся, она в другом мире живет. Там родилась, там и живет, а нас только навещает. Тот мир настоящий, а этот, здешний, ей лишь снится, и все мы – персонажи из ее снов. Однажды она проснется – и мы исчезнем. Что смеешься? Не такой уж ей плохой сон снится, я не жалуюсь, жизнь у меня наладилась, и ни о чем я не жалею, лишь бы хуже не стало.

Ну что, будем здоровы?

Да пей же, парень, а то выдохнется.

А теперь мне налей.

Приснилось мне тогда, что я нахожусь в какой-то странной комнате, большой и обставленной громадной мебелью. Кровать и кресла такие высокие, что я утыкалась в них подбородком. Все было непомерно большим – ложка на столе, пачка сигарет, стакан, мне приходилось держать его двумя руками. На кровати лежала баба, почти голая, у нее были черные густые волосы, а сама она – уродливая, дряхлая, но я, непонятно почему, в ней дико нуждалась, странно, но меня так и тянуло к ее обвислым толстым сиськам. Тихонько, неуклюже так я к ней подошла, встала на цыпочки и положила руку ей на живот. У нее был огромный пупок, чуть ли не с мою ладонь. И тогда я поняла: я ребенок, просто маленькая девчушка.

И вдруг, бац, толстенная лапища с грязными ногтями поднялась, накрыла мой рот и отпихнула со всей силы. Я отлетела назад и упала на что-то твердое. Было больно, но не спина болела, а где-то внутри, будто кипятка хлебнула, будто она меня в живот ударила. Разревелась я, завыла, как леший, лежала на полу и ревела, а над головой у меня был только абажур, засранный мухами, и грязная лампочка на проводе, на голубом проводе. Да уж, парень, не забуду я этого плача во сне, никогда в жизни так не плакала. Сейчас совсем не плачу, с тех пор как оттуда уехала-сбежала, сказала себе: как бы плохо ни было, как бы тяжело, не сломаюсь и слезы лить не буду – ни по себе самой, ни по кому другому.

Проснулась я тогда без крика и не в поту. Просто открыла глаза. Абажур был тот самый, грязный и маленький. Лампочка висела на своем месте, свет погашен. Моя старшая сестра, Элька, спала, поджав ноги, и выпяченной жопой спихивала меня с постели. На другой кровати храпел отец, лежал навзничь с открытым ртом. Мать сидела рядом с ним, расчесывала свои густые кудри. Она всегда вставала раньше всех, зато днем могла уснуть в любой момент. Маленький Анджеек, сынок Эльки то есть, спал в своей кроватке. Отец перевернулся на бок, громко пернул и перестал храпеть. Мать встала, начала рыться в шкафу, искала, что бы надеть. Когда она стянула с себя ночную рубашку, я закрыла глаза. За окном светало.

Помню все так, будто это было вчера, каждую, блин, деталь. Это был мой последний день там, в том доме. Мне было тогда почти девятнадцать, я сдала экзамены на аттестат зрелости, и нас отпустили на каникулы. Ненавидела я все это, мечтала, что однажды проснусь в тишине, в пустой чистой комнате, и пахнуть эта комната будет только мною.

Погоди, сейчас оденусь и пойдем куда-нибудь. Я свое уже отработала, но помещение занимать дольше нельзя. Пойдем пивка попьем.

Ну перестань! Знаю, что я тебе нравлюсь. Опять у тебя встал…

Ты тоже одевайся. Сил моих больше нет.

Классный прикид, а? Но для приличного заведения слишком прикольно. Тут рядом есть забегаловка, туда только пацаны в трениках ходят, они знают меня. Приди ты туда один, тебя бы уже через пять секунд разукрасили. Сразу видно, что ты не свой, но со мной тебе ничего не грозит.

Вот тебе, парень, два мира. В этом платье я не могу зайти ни в одно нормальное кафе, и ни одного типа оттуда в эту забегаловку тоже не пустят, только пацана в трениках. И ты туда без меня не суйся. Может, ты и умеешь постоять за себя, но с виду не скажешь. Парень ты крепкий, это да, но мягкий.

Такова жизнь. В моем городе было то же самое. Сидели мы вечерами на лавках в сквере, пили бормотуху и смеялись над упакованными, что торчали за столиками кафе на другой стороне улицы. Они приезжали и уезжали на такси, пили дорогие дринки, и, бывало, ребятам удавалось кого-нибудь обобрать. Я не воровала, каждое утро отправлялась убирать одно из тех заведений на площади и зарабатывала немножко деньжат, в самый раз, чтобы мать не обзывала дармоедкой и чтобы иногда перепадало на вино для ребят. Всегда водилась с парнями, хоть и симпатичная была, но характер у меня был мальчишеский. Волосы коротко стригла, только потом отрастила. Но правда, титьки у меня всегда большие были, парни это любят.

Если выдавалась теплая ночь, шла с одним из них на реку, на другой берег. Лежали мы в траве около железнодорожного моста, свет из окон поездов пробегал по нашим голым телам, гладил нас то по шерстке, то против. Какие-то люди ехали на север, другие на юг, по делам или посмотреть на чужие города, позади у них были прощания, впереди приветствия, пожатия рук, поцелуи, грустные глаза тех, кто остается на перроне. Черт, блин…

Если бы нашелся среди них кто-нибудь любопытный и прижался бы он лбом к стеклу и прикрыл глаза ладонями от света, то на долю секунды мог бы увидеть нас, среди высокой травы, голых, в обнимку, меня и какого-нибудь парнишку. И наверное, подумал бы, что мы очень счастливые влюбленные, и кто знает, может, позавидовал бы нам той теплой ночью. Только завидовать мне не стоило. У меня не было ни одного знакомого в другом городе, я ни разу не ездила на поезде, никто меня нигде не ждал, а захоти я уехать, никто бы не прощался со мной на перроне, никто бы не заплакал, не утер нос рукавом. Поезда в Краков, поезда к морю, поезда в Прагу или даже в Париж – все проезжали надо мной, а мой мир начинался и заканчивался пятью улицами, и это был не тот мир, в котором хотелось задержаться.

Всегда любила потрахаться. Талант у меня к этому, блин, врожденный…

Что смеешься?

Это дело должно нравиться, хоть немного, как любая работа, а иначе толку не будет. Там, в комнате за баром, идет отбор. Девушки сидят, мужики выбирают, а они любят тех, кто побойчее. Квашня у них и дома есть, а я не сплю на ходу, вот гости меня и запоминают, я тут нарасхват, иногда даже перекурить не успеваю. Потому и могу уйти на час раньше. Под утро клиенты уже отстойные пойдут – поддатые, склочные…

Однажды отправились мы на луг, я и несколько ребят, и я трахалась с ними всеми, и это мне больше всего понравилось. Ребята были простые, когда сексом занимались, думали только о себе, и вот он кончит, а мне еще хочется, и в тот раз, когда их было много, мне было по-настоящему хорошо. Они меня любили, потому что я заботилась о них и была готова на многое, не то что другие девчонки, которые жили по соседству, так что секс в компании повторялся еще не раз.

Мне правда это нравилось, особенно тот момент, когда уже после всех я лежала голой в траве, глаза смыкались, а они сидели и лежали вокруг, курили и разговаривали. То и дело кто-нибудь прикасался ко мне или целовал, а когда я принималась одеваться, просили, чтобы не торопилась, чтобы еще побыла голой и они могли и дальше на меня смотреть, трогать, облизывать.

Наверное, это было единственное в том городишке, что хоть немного делало меня счастливой. В общем, я любила всех этих ребят и они меня тоже. Ни один не сказал обо мне дурного слова. Постоянно кто-нибудь звал меня замуж, но все получали от ворот поворот. Они еще были дурачками, и ни с кем из них я бы не связалась, но когда они собирались вместе, с ними было по-настояще-му хорошо. Сдается мне, что любая баба, которая хоть раз, по собственной воле, переспала с несколькими мужиками, будет об этом скучать, а если какая-нибудь говорит, что никогда бы такого не сделала, она просто врет.

Ребята были шустрые. Когда шли по городу, люди им дорогу уступали, но со мной вели себя тихо, сидели и разговаривали, о чем обычно люди говорят: о жизни, о том, что станут делать, когда отсюда вырвутся. Но похоже, не вырвались, так и сидят там, только рожи у них теперь испитые, синие, и каждый день одна проблема: где взять пять злотых на бормотуху. Дома их ждут прыщавые беззубые жены, по трезвянке они их не трахают, только когда возвращаются пьяными, но и тогда мечтают об ухоженных красивых девушках. Закроют глаза и вместо своей рябой ведьмы видят такое счастье вроде меня. Но до меня им уже не дотянуться. Они выбыли из игры.

Ну, я готова, можем идти. Погаси свет.

А красную лампу оставь. Да, вот так.

Погоди, возьму сумку в подсобке, Владеку надо отдать за тебя денег.

Обычно сразу плату требуют, но с тобой мне бояться нечего, потому что я тебя знаю.

Идем, покажу нашу подсобку. Тесно здесь, но симпатично. Даже душ есть – посмотри. На нашей работе надо часто мыться. А тут глянь, сколько резинок, Владек их оптом закупает.

Клево, да?

А это Владек, мой босс, познакомься. Босс знает, что ты постоянный клиент.

Боссинька, вот бабло с чаевыми. Неплохо, правда? Говорила же, что хороший клиент.

Мы идем к качкам выпить. Сегодня я уже без сил.

Знаю, что я хорошая. Знаю.

Все, убегаю. Завтра буду к восьми.

Ну идем уже, красавчик.

Тут недалеко, за углом.

Глянь, какая чудная ночь.

Видишь тех ментов? Заходят к нам иногда. В гражданском.

С властью надо дружить.

Здесь по ступенькам вниз.

Что будешь пить?

Ступай куда-нибудь в угол, в баре толком не поговоришь. Обязательно какой-нибудь пацан встрянет.

Так о чем я? О прежних временах, кажется…

Нормальный этот Владек, правда? А уж по сравнению с другими в нашем бизнесе – просто ангел. Везет мне на людей. От уродов держусь подальше. К хорошим людям приклеиваюсь. В жизни мне пару раз крепко повезло.

Еще школьницей я познакомилась с одной теткой. За многое я ей благодарна. Звали ее Ангела, но все обращались к ней «Ангел мой», и, похоже, она и в самом деле была ангелом, сосланным на Землю, в винный магазин. Толстая была, жуть. Видала я не раз, как какой-нибудь пьянчуга драпал из магазина, а она за ним, размахивая своими ручищами, огромными, как окорока.

Вот такими!

Честное слово, не вру!

У пьянчужки только пятки сверкали, и тормозил он лишь на другой стороне площади, на ступеньках комиссариата; магазин Ангелы находился прямо напротив участка, потому что это было самое безопасное место в районе.

Кроме водки она торговала сладостями, но, сказать по правде, не столько торговала, сколько сама сжирала и немного раздавала детям. Думаю, все, что она заработала в том магазине, ушло на сладости, проеденные или розданные, на шоколадки и жвачку. Потом, когда мы подросли, удавалось взять у нее в кредит сигарет, а иногда даже вино. Как бы в кредит, ведь мы ни разу ей не вернули долг, ни гроша у нас не было, а когда у кого-нибудь из ребят появлялись деньжата, то все понимали – краденые, и спустя некоторое время этот паренек уже чаще бывал напротив, в комиссариате, чем у Ангелы.

В конце площади стоял ларек, где продавали кислую свеклу, хлебную закваску и овощи для супа. Мало кто знал настоящее имя хозяйки ларька, все звали ее Кислухой. Это была самая языкастая баба на свете, голос у нее был зычный, немного визгливый, громче только у Ангелы. Когда муж отбирал у ларечницы деньги и приходил к Ангеле за бутылкой, та выпроваживала его из магазина за ухо и кричала: «Кислуха, горилки ему дать или наподдать?» А Кислуха также громко отвечала: «Да все едино, Ангел мой золотой, все едино». Площадь покатывалась со смеху. Иногда, правда, муженек напивался где-нибудь в другом месте и тогда уж брал свое, а Кислуха пару дней торговала с подбитым глазом.

В магазине у Ангелы я делала уроки, за столом в подсобке, где она вечерами вела свою бухгалтерию и где лежали всякие гроссбухи и бумаги. Днем столик пустовал, там было тихо и спокойно, а у меня дома вечно толпилось слишком много народу. Когда я была в третьем классе лицея, Элька родила ребенка, типа неведомо от кого, хотя все догадывались, кто отец. С той поры я почти всегда занималась в магазине у Ангелы, дома стало уже совсем невыносимо.

Знаешь, почему я пошла в лицей? Я долго думала, парень, уж поверь, ведь после лицея работы не найдешь. Папаша меня чуть не убил. Но об этом и вспоминать не стоит.

В восьмом, последнем классе школы у меня появился парень, красивенький блондинчик, Войтуш, за которым бегали все девчонки в нашей школе. Я этим ужасно гордилась и, понятно, любила его со страшной силой, любовью восьмиклассницы. Вечерами лежала в потемках, сунув руку в трусы, и представляла, как мы с ним занимаемся любовью. Не трахаемся, но занимаемся любовью, понимаешь? Это был самый прекрасный секс в моей жизни – в тех моих фантазиях, в жизни со мной ничего подобного не случалось. Или воображала, как на меня нападет шпана, а он меня спасает, лупит их по мордам, как какой-нибудь Брюс Ли. Ты что, тогда как раз показывали «Выход дракона», все мальчишки притворялись, будто занимаются карате. Выходили на улицу и махали ногами, задирая их выше головы и мяукая как коты. А Войтуш подраться был всегда готов.

Между прочим, я тут болтала с одним типом и он мне рассказал, что, когда был пацаном, всегда мечтал спасти свою любимую от бандюков. Серьезно. Чувствуешь, какой раскосец? Мальчишки мечтают об одном, девчонки о том же, но с другого боку. А что в результате?

Однажды Войтуш с корешами распотрошил киоск на станции. Помню, стояли мы с Ангелой на крыльце ее магазина и смотрели, как полицейские ведут Войтуша в наручниках и запихивают в машину, чтобы везти его в изолятор. Ангела была мрачная, а я плакала, захлебывалась, блин, слезами и прижималась к ее большим сиськам, а она гладила меня по голове и молчала. Теперь я вообще не плачу, не позволяю себе, понимаешь, держу себя в узде, но тогда я была ребенком и ревела белугой. То был мне урок. Ангела заперла магазин, повесила табличку «Скоро вернусь», отвела меня в подсобку и поговорила со мной так, как никогда раньше. Думаю, в тот день я стала взрослой, и всем хорошим, что потом со мной случилось, я обязана ей. Пошла в лицей. А когда в первый раз легла с парнем, уже знала, чего надо остерегаться. Если бы не Ангела, у меня бы сейчас была пара-тройка детишек и жила бы я в той единственной вонючей комнатенке с предками, Элькой и ее выводком.

Если существует ад, то, когда я в нем окажусь, все будет выглядеть так, как в той квартире, и я должна была жить там целую вечность с ними со всеми. Только по Ангеле и скучаю. Я даже не простилась с ней, глупо получилось, но что поделаешь. Как буду подыхать, она придет за мной, со своими большими сиськами, с белыми крыльями, придет и заберет меня на небо. Так и будет.

Ну вот, на хрен, разболталась.

Видишь, говорила я тебе, как начну, не остановишь.

Еще пива?

Удивляешься небось, где я научилась так хорошо рассказывать. Чувак, я тоже могла бы быть писателем, только очень уж я непоседливая. У меня терпения не хватило бы все это переносить на бумагу. Я не сразу стала передком зарабатывать, сперва была артисткой. Я серьезно.

Ну что ты смеешься? Начиналось все хорошо.

Когда я уехала, то сперва оказалась во Вроцлаве. Чисто случайно, у меня билета не было, и кондуктор меня там высадил. По-людски себя повел, не оштрафовал, лишь велел вытряхиваться. Ну и я пошла. И в этом Вроцлаве почти сразу познакомилась с одной дамочкой, которая держала театрик для детей, куклы, сказки и все такое, вот я и двинула в актрисы. Парень, я была и принцессой, и колдуньей, даже гребаным динозавром. Этот динозавр меня доконал, костюм весил килограмм двадцать, и я в нем потом обливалась.

До сих пор помню все роли наизусть. Колесили мы с этими сказками по всей Польше, играли в школах, в деревенских клубах. Иногда в больницах. Сначала все шло хорошо, а потом все хуже и хуже. Денег совсем не было, играли-то мы один спектакль в неделю, не хватало даже на то, чтобы комнату снять. Не во что было одеться, шампуня и того не могла купить. Под конец костюм динозавра можно было не снимать, я в нем лучше выглядела, чем без него. Ну а если девушке не на что заняться собой, тут хоть в петлю лезь – кто заинтересуется такой образиной, кто возьмет на работу? Вот ты хотел бы секретаршу, которая два месяца не была в парикмахерской и ходит с протертыми локтями? Как говорится, чем дальше, тем больше, а бедняку всегда ветер в лицо, хуй в жопу и битое стекло.

Но я не сдаюсь, ну уж нет. Такая уродилась. Ныть не стану. Если уж совсем не буду знать, что дальше делать с этой жизнью, прыгну под поезд или еще что, но не заплачу. Во всем этом и так смысла нет, если хорошенько подумать. Соседка моя медсестрой работает в больнице, там, где дети от рака умирают. Один за другим умирают, понимаешь? Ни жизни не пробовали, ни любви, малюсенькие совсем, вот такие. Как она начнет рассказывать, все, кранты, я никакая, ничто меня так не трогает. Но не плачу, только слушаю. И думаю про себя, стоит ли оно того, ведь все равно черви съедят. Надрываться каждый день… Зачем все это?

Напоролась я как-то на одного такого, урода, потом стояла под душем и смотрела, как из меня капает кровь, кап, кап, красные капли на черно-белую плитку, будто на шахматную доску. Вода стекала по телу и размывала капли, превращая их в розовую пену. Понимаешь, дорогой мой, что в таких случаях чувствует женщина? Это была не обычная кровь, не месячные. То была светло-красная капель, капельки свежей боли. В тот единственный раз, только в тот раз я почувствовала, до чего может докатиться шлюха. Да, я даю свое тело за деньги, ну и что? Тело женщины всегда свято. Женщина дает жизнь. Женщина вынашивает жизнь. Понимаешь? Я тоже когда-нибудь рожу. Моя промежность священна. Отдаю ее что ни день за бесценок разным придуркам, закомплексованным обормотам, которые не в состоянии найти любовь, замухрышкам, на которых ни одна классная телка даже не взглянет, и таким одиноким, как ты. Благодаря мне что-то в них просыпается. Они рождаются заново в этой Владековой кровати. Придурки превращаются в мачо, замухрышки – в компанейских парней, дельцы добреют, унылые гогочут, а закомплексованные хвастаются своими яйцами. Я даю им гордость, я даю им любовь, я даю им жизнь! Что? Скажешь, это не настоящая любовь? А какая настоящая? Все обман, вся жизнь – одна большая фигня, долбаная фата-моргана. Единственное, что с нее можно взять, – хоть иногда побыть счастливым, и они получают это от меня. Никто так не понимает мужчину, как шлюха. И я требую, чтобы меня за это уважали, требую! Понимаешь? Никто не смеет меня калечить!..

Да не плачу я!

Говорила же, я никогда не плачу.

Не смотри на меня так. Сама не знаю, что на меня нашло.

Ну что ты, парень, с тобой все иначе. Ты – совсем другое дело.

Стала бы я с тобой разговаривать.

Идем уже, тошнит от этой забегаловки. Идем, проводишь меня до дому.

Не хочешь – не ходи! И пес с тобой.

Не смотри на меня так. Да уж, выдалась ночка.

Ох, не знаю, с чего я так разошлась. Баба, она и есть баба.

Ну идем со мной, тут недалеко.

Хорошо на улице. Ко мне идти под липами, вчера они пахли так, что хотелось улечься под ними и заснуть. Одолжи свитер, надену его поверх прикида, а то тебе стыдно будет, что с девкой идешь.

Да ладно, все нормально, я знаю, каково оно. Иногда я выхожу куда-нибудь. Люблю бывать в том заведении, где работает Виня, та, у которой сны. Там по большей части тусуются художники, чудаки всякие. Атмосфера неземная. Серьезно. Волшебная какая-то. Там никто не знает, чем я зарабатываю; когда туда иду, одеваюсь поспокойнее и не крашусь, даже пудрой не пользуюсь. Знаешь, даже приятно, если иногда меня увидят такой, какая я есть, с прыщами и морщинками вокруг глаз. Тебя там не видела, а жаль, это классное место. Покажу как-нибудь. Только меня не выдавай. Они там все как бы обходительные, но если узнают, что я девка, то песне конец. Не захотят со мной разговаривать. Наверное. Хрен знает.