Текст книги "Диамат (Роман)"

Автор книги: Максим Дуленцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц)

Хлопец протянул свой золотой портсигар, вытащив его из-под жилета.

– Обманет, вашьбродь, гнать их надо, в спину выстрелят али порежут ножами, – забеспокоился Семен.

– Не мельтеши, а то не ровен час нажмешь железку, она и выстрелит. Юркий я, слыхали про такого? Вор тверской.

Офицеры отрицательно покачали головами.

– Ну темные! Про меня все газеты писали. Да ладно, вот вам мое слово – не трону до Киева.

– Опусти оружие, Семен. Поверим.

– Да как же, вашьбродь…

– Опусти.

Семен недоверчиво засунул пистолеты за ремень, поближе. На лавку не сел.

– Покурить предлагали, господин Юркий? Давайте.

Золотой портсигар раскрылся, обнаружив дорогие немецкие папиросы. Закурили. Ехали молча. Затянувшуюся паузу опять нарушил чернявый.

– Слышь, служивый, – обратился к Семену, – что у тебя за волына такая?

– Люгер немецкий. А чего тебе, рожа бандитская?

– Да хорошая волына. Господа офицеры, может, в картишки? А то скучно едем. Я ставлю свой золотой портсигар.

– Так нам ставить нечего, сам же видел, что есть, – спокойно ответил прапорщик Оборин.

– Так вот у вашего солдатика, – оскалил зубы Юркий на денщика, – пистолет знатный. Давай на него.

– А во что играть будем?

– Так в «очко», по-честному.

Василий Андреевич усмехнулся.

– Что же тут честного? Тут или случай, что вряд ли, зная вас, или обман, что скорее всего.

Юркий покачал головой:

– Как мы говорим, тут фарт, а я еще скажу – тут вера.

– Какая вера?

– Кто крепче верует, тот и выиграет, потому что Бог ему поможет.

– Стало быть, если я не верю в Бога, то проиграю? Тогда и играть не стоит, – улыбнулся штабс-капитан.

– А ты что же, в Бога не веруешь?

– Нет.

– А как же ты на войне был? Кому молился? Как выжил?

– Никому не молился, просто нужно мне вернуться живым в родной город. Хотел я этого очень, делал все что мог для этого, и выжил. Все же от человека зависит.

– Да ну? Если бы все от меня зависело, я бы давно уже пузо грел на морях, а не в холодном вагоне по зиме ошивался.

– Бог тебе тоже не помог на море греться.

– Бог дает каждому по его заслугам. Я еще не заслужил, да и дела мои – не богоугодные иной раз. Грехи замаливать надо, да некогда пока. Ну что, давай, пан офицер, мое рыжье супротив твоего револьвера? Раз ваш фраер не хочет своего пистоля давать. Тут и проверим, кто прав. Идет?

– Не играйте с ним, вашьбродь, Василий Андреич, ведь тать и вор, обманет! – Семен нехорошо смотрел на Юркого.

– Да что, Семен, попробую, тем более тут принципиальный спор.

Штабс-капитан вытряс патроны из барабана нагана и положил его на столик. Рядом лег золотой портсигар Юркого.

– Только вы сдавайте, вашьбродь, – простонал денщик.

– Да не вопрос! – Юркий протянул колоду засаленных карт Василию Андреевичу. Тот взял, долго тасовал.

«Револьвер мне, конечно, нужен, да вот только Бога нет. И вера тут не при чем. Просто нужно очень захотеть. Вернуться к Варе. Увидеть маму. Забыть эти три года войны и начать новую жизнь. О чем я думаю? Надо думать о выигрыше. Надо выиграть».

Штабс-капитан сдал карты.

– Еще, – выдал еще одну.

– Себе.

«Ну вот, маленький момент истины».

У Василия Андреевича два туза легли рядом. Перебор. Юркий улыбнулся, утянул к себе револьвер и портсигар.

– Вот, а ты, пан офицер, говорил, что вера не нужна. А я помолился Николаю-чудотворцу – и волына моя.

– Ну-ка, давай еще сыграем! – протиснулся к столу Семен.

– А чего у тебя есть? На что играть будешь? – вскинулся Юркий.

– А вот, наган господина капитана, что ты выиграл, супротив моего люгера.

Вор взвесил пистолет в руке. Одобрительно присвистнул.

– Ага! Хороша машинка. Трофей? Играем!

– Только давай не в «очко», а в «буру».

– Хитрован. Идет. Сдавай.

Денщик внимательно осмотрел карты, тщательно перетасовал, сдал по пять. Игра шла долго, молча. Слышалось лишь сопение игроков и наблюдающих. Наконец Семен сказал:

– Стоп, Москва, вскрываюсь.

– Ой, смотри, солдат, ежели блефуешь – кровь пущу, у тебя ничего больше нет, – хитро прищурился Юркий.

Семен бросил на столик карты. Три туза.

– Хитер, брат. Выиграл. Отыграться дашь?

Но тут заскрипели вагонные тормоза, народ зашевелился, начал выглядывать в окна.

– Киев скоро, сортировочный разъезд.

Юркий засуетился, свистнул.

– Так, пора нам слезать, шановны паны, да и вам советую, в Киеве заметут вас гайдамаки, или белые, или красные. Бывайте! Парни, отваливаем с майдана!

Купе опустело. Семен довольно уселся на освободившееся место, засовывая в карман люгер.

– Едем до Киева, вашьбродь?

– Едем.

Мартюшев подтвердил:

– Зима уж, по полям скитаться негоже, надо где-то переждать али уж по-цивильному ехать.

– Да, давайте в Киев, а там посмотрим, – кивнул прапорщик.

– Как ты, Семен, вора обыграл? Лучше верил, больше молился?

– Не, Василий Андреич, у них колода крапленая, я карты запомнил.

«Ну вот, нет ни веры, ни Бога, а только человек и его возможности да желание жить. Все просто. Только почему я проиграл?»

Штабс-капитан прикрыл глаза и задремал.

* * *

По приезде в училище бывший реалист Вася был направлен на медкомиссию, где первый раз испытал, что такое армия. Когда настал его черед, он зашел в зал с ослепительно белыми стенами и людьми в ослепительно белых халатах, сидящими за столами прямо напротив входа. Обстановка угнетающе подействовала на него, тем более что до этого пришлось простоять часа три в коридоре в полутысячной очереди таких же полуголых парней.

– Ну-с, молодой человек, подойдите поближе, – строго сказал большой усатый человек в халате, накинутом на мундир. – Имя, фамилия?

Вася сказал.

– Женаты?

– Нет, – испуганно произнес он.

– И правильно. Женатых в училище не берем. Нуте-с, повернитесь. Генрих Петрович, извольте осмотреть.

К Васе подошел другой белый халат, с пышными бакенбардами, и бесцеремонно начал ощупывать все члены, мял мышцы, копался в голове и еще более внимательно осмотрел все зубы.

Удовлетворенно кивнул.

– Так, теперь спустите штаны. Давайте, давайте.

Василий в нерешительности замер. Как это?

– Ну что вы встали, как истукан у древних славян? Снимайте!

Василий не шелохнулся. Это было выше его сил. Вывел из оцепенения громкий окрик офицера, сидевшего с краю стола:

– Снять штаны!

Руки поползли вниз, за ними последовала последняя деталь одежды.

– Так. Порядок. Повернитесь, наклонитесь.

Василий выполнил приказ, побелев от ужаса и стыда.

За спиной о чем-то пошептались, поговорили на непонятном языке, прошелестело в ушах: «Хорошо развит, патологий нет, годен».

– Годен! Чего замер? Встать, штаны надеть, вон! Следующий! – командный голос офицера буквально вытолкнул Василия за белую дверь.

«Годен». И это было только начало. За этим начались ежедневная муштра, издевательства и насилие. Не годен он был в офицеры. Не годен морально. Каждые три недели Василия одолевали мысли о том, чтобы прекратить все эти мучения и уйти. Останавливала сначала только мысль о Варе, потом – присяга, которую они дали вере, царю и Отечеству в октябре, после ухода на зимние квартиры в Лефортово. Точнее, даже не присяга, а слова ротного командира:

– Сейчас вы еще козероги и штатские, шпаки. После присяги нет у вас другой дороги, кроме как служить. Кто хочет уйти – идите сейчас. Присягнете государю – попадете в войска солдатами. Возврата не будет.

После этого ушло пятеро бывших реалистов. Василия тоже подмывало уйти, но перед глазами стоял прелестный образ Вареньки, а в ушах шепот соседа по койке, бывшего семинариста:

– В семинарии хужее, кормежка тут шикарная, год перетерпеть, а там уж старший курс, балы, институтки.

Не ушел.

Дальше были «похороны шпака», когда их, первокурсников, «козерогов», ночью голыми выгнали на плац портупей-юнкера и заставляли маршировать с винтовками прикладом вверх под хихиканье дачниц и детей, вышедших в сумерках посмотреть на комичное зрелище. Были вечные подъемы в шесть утра, гимнастика, умывание холодной водой, бесконечные занятия, маршировка с песнями, бег в сапогах и шинелях, невольные проступки и стояние под винтовкой по несколько часов кряду. Вот тогда, по окончании первого года, юнкер Круглов утвердился в своем первом философском выводе: ежели человек что-то захочет и неуклонно будет стремиться к этому, то все у него получится. Все зависит от личности. Личность сильна, не сдается – значит, победит. Даже в споре со своим товарищем-семинаристом Василий доказал, как ему казалось, свою правоту. Семинарист качал головой и крестился при словах таких: нет, мол, все Господь дает нам, не прав ты, Василий. Вася поспорил с ним как-то раз на компот, что подтянется больше него на два раза. И спор выиграл.

– Ну что, неужто мне Бог помог выиграть?

Семинарист хмуро молчал.

– Нет, батенька, это я сам захотел, руки тренировал целый месяц, а Бог твой тут не при чем.

Юнкера смеялись, а семинарист не преминул наклепать преподавателю Закона Божьего, отцу Александру, хорошему человеку, но к нигилистам и атеистам нетерпимому. И снова стоял юнкер Круглов под винтовкой у входа в училищную церковь иконы Казанской Божией Матери целые сутки. Крепло в молодом человеке чувство, что может он все, стоит только упереться, не ныть и работать. В коротких своих снах видел он, как приезжает в Пермь, сходит с поезда, сияя новыми золотыми погонами, в мундире, в портупее, с саблей на боку, на которой красиво покачивается золотистый темляк. В пролетке едет до дома Вареньки, стучится в дверь. Обомлевшая кухарка пропускает его, не говоря ни слова, ослепленная великолепием мундира. Варенькин отец уважительно осматривает офицера и подает ему руку, не узнав. А вот и Варя в белоснежном платье выбегает навстречу и бросается в его объятья, только сабля чуть трепещет на боку да звенят шпоры на сапогах…

Шпоры. Шпор пехоте не положено, но испытания, связанные с ними, сначала тоже давались с трудом. Раз в неделю в манеж выводили несколько училищных коней, и юнкеров учили верховой езде. Лошадей Вася побаивался еще с детства, отождествляя их с коровами, которые не раз гоняли малышню в Соликамске, пытаясь поддеть на рога. Кони в манеже чувствовали робость юнкеров, кусались, лягались и наотрез отказывались стоять смирно, пока очередной новоявленный наездник пытался вскарабкаться в седло. Досталось поначалу и Василию – удар задними копытами после неудачной попытки сесть отбросил его саженей на пять. Штаб-ротмистр Карнович, преподаватель по верховой езде, учил жестко. Частенько его хлыст при неверных движениях или пользовании стременами попадал не по крупу лошади, а по спине нерадивого юнкера. Сжав зубы, учился бывший реалист, еще недавно совершенно гражданский человек. И вот оно – награда за труды.

Первый раз он почувствовал гордость за себя, за училище и армию, когда на старшем курсе шли они в летний лагерь с зимних квартир в Лефортово на Ходынку. Был апрель, солнце пригревало, народ высыпал на улицы, ловя первые по-настоящему весенние лучи северного солнца, а они, в юнкерских мундирах, со скатками шинелей, с винтовками с примкнутыми штыками на плече, строем, с залихватской песней шли через всю Москву, мимо Кремля, по Тверской. Барышни улыбались, отвечая воздушными поцелуями на каждый брошенный им взгляд. Дворники удовлетворенно крякали, переставая мести. Господа в пролетках терпеливо ждали по краям дороги, одобрительно разглаживая усы.

Потом были балы с приглашенными институтками. Уроки танцев Василию тоже давались нелегко, но все окупилось сторицей на этих балах. Девушки приходили под присмотром классных дам, но те быстро переключали внимание на офицеров, ведя беседы с ними, а подопечным своим давали волю, ибо училище – организация закрытая, военная, и ничего плохого произойти не может. Ой как они ошибались! Конечно, в стенах старого имения фельдмаршала Миниха в Лефортово ничего произойти не могло, кроме танцев да шептаний за портьерами широких окон залы. Везде блюли фельдфебели, но вот за стенами… За стенами юнкеров подкарауливали мамаши из Подмосковья со своими разодетыми дочерьми. Приехав на извозчике с вокзалов, они прогуливались мимо училища по набережной Яузы, внимательно и призывно разглядывали выходивших в увольнение юнкеров. Попался на эту удочку и юнкер Круглов. Вышел как-то в увольнение с товарищем до вечера воскресенья, а тут, откуда ни возьмись, девушка. Милое личико, в шляпке, платье с кружевами, руки обнажены до локтя.

– Здравствуйте, юнкер! А вы меня не помните?

Вася головой покачал. Как же их всех упомнишь: на последний бал в день тезоименитства Наследника Цесаревича – шефа училища Алексея Николаевича – аж из двух институтов девушек привезли. Перетанцевал с десятком – все смешались, растворившись затем в маршировках и двухнедельных стрельбах.

– А мы с вами танцевали. Не хотите ли прогуляться?

Вопрос оказался риторическим, так как барышня тут же крепко ухватила Васю под локоть и потащила к реке. Мамаша шла позади.

Барышня, которую звали Анна, то ли чухонка, то ли немка по батюшке, была из Можайска, училась в Москве. В тот день Василий, конечно же, был приглашен матерью Анны в синематограф и на ужин в ресторан. За неимением денежных средств на такие роскошества – Вася имел сбережения только на цирк, куда и хотел сходить, – за все с готовностью платила заботливая маман. Вечером юнкер с трудом дошел до училища, потому как привык есть впрок, а разносолы московского ресторана были куда вкуснее довольствия в столовой.

Барышня Анна была опытна и не стеснялась, приходила к училищу каждый раз, когда Вася шел в увольнение. А он, не знавший женщины юнец, был польщен вниманием противоположного пола. Через какое-то время он был приглашен в дом в Можайске, куда отправился из Москвы на поезде. Домик Анны был скромный, деревянный, но хорошо обставленный. Из прислуги – кухарка да дворник, он же кучер единственной лошади, запряженной в двуколку. Увольнение дали на два дня, и Василия оставили ночевать.

Поздним вечером Анна в ночной рубашке незаметно и быстро забралась к нему под одеяло. Вася уже спал, потому как привык засыпать быстро, чтобы успеть выспаться до побудки, и, конечно, не подозревал о планах барышни. Но все случилось. Варенька только на миг мелькнула в тумане желания, Анна делала все знающе, и естество молодого человека сопротивляться долго не смогло.

– Ну что же ты такой горячий, юнкер? – шептала Анна, ловя своими губами его пересохшие губы, а он не знал, что делать и как, но истома любовной страсти все решила сама.

Потом он долго и обессиленно лежал, глядя в беленый потолок, а она, тихо поцеловав его, упорхнула к себе. Заснул юнкер Круглов только под утро, но так крепко, что проспал до обеда, а потом вынужден был бежать сломя голову на поезд, чтобы успеть к вечернему построению. И все бы прошло незамеченным, если бы семейство из Можайска не стало требовать сатисфакции, о которой Василий даже подумать не мог. Ведь то, что случилось, ошибка. Блуд, по определению отца Александра, грех церковный, в мыслях же своих Вася был чист. Он любил только одну – далекую прекрасную Вареньку. И связать свою жизнь мечтал только с ней. А поскольку в Бога он не верил, то и грехом свой поступок не считал. Конечно, было немного неловко, и эту неловкость Василий победил твердым решением: больше с Анной не встречаться. Но маман Анны решила совсем по-другому.

Вместе в дочерью она вылавливала юнкера Круглова целый месяц перед выпуском. А когда поймала, высказала:

– Господин юнкер! Вы пользовались моим расположением и даже любовью, мы с Аннушкой доверяли вам самое сокровенное!

Анна стояла рядом и многозначительно кивала в такт мамашиным словам.

– Так вот, господин юнкер, наша семья небогата, отец Аннушки, как вы знаете, покинул этот мир, оставив небольшое наследство, а мне, одинокой женщине, трудно воспитывать дочь. Мы доверились вам как благородному человеку, который может обеспечить достойную жизнь моей доченьке. Вы, если вы благородны, должны жениться на Аннушке!

Василий с ужасом слушал маман, не зная, что возразить. Все, что смог выдавить из себя:

– Я завтра отвечу вам…

Семейство удовлетворенно удалилось, договорившись о завтрашней встрече. Вася побрел в казармы. Мысли путались, четче других была лишь одна: надо бежать, спрятаться, стереть из памяти все, что было. Вывел его из оцепенения голос штаб-ротмистра Карновича:

– Юнкер! Вас честь отдавать старшим по званию не учили?

Вася поднял глаза, увидал офицера, принял стойку смирно, приложил руку к козырьку.

– Та-ак! Юнкер, к фельдфебелю Миронову под ружье на шесть часов шагом марш!

– Есть под ружье на шесть часов! – ответил Василий и строевым шагом удалился в манеж.

Фельдфебель, немолодой уже человек с седыми бакенбардами, выслушал доклад юнкера, выдал ему винтовку и поставил у окна. Позже подошел, спросил:

– За что тебя, парень?

– Честь не отдал.

– Ай-яй-яй, а ведь уже не козерог, поди выпуск скоро. Чего ты так залетел?

Вася коротко рассказал причину.

– Ну это, милок, завсегда здесь таскаются барышни с мамками, ищут партию. Офицер ведь как: государем обласкан, дворянство у него будет, оклад опять же хороший, довольствие всегда. По выслуге пенсион. Хороший муж офицер. Вот и ищут себе мужей здесь. Не бойся, не ты первый, не ты последний, образуется, парень. Стань-ко пока вольно, господ офицеров нету.

Назавтра Василий на встречу к маман и Анне не вышел, затаился.

В июне перед выпуском началась разборка вакансий. Первым листы с напечатанными на них номерами полков выдали отличникам, портупей-юнкерам, в число которых Василий Круглов не входил. Галдеж в манеже был страшный, юнкера трясли листами, кто-то кричал: «Мне в гвардию!» Василий получил остаток вакансий на паре листов. Внимательно вчитался в расположение частей. Все, он выполнил обещание, данное самому себе, теперь надо было ехать обратно, к Вареньке. В голове проносились картины, которые он воображал все два года: он, вокзал, Варенька… Пермь в списках полков не значилась. Подошел к полковнику, раздававшему назначения.

– Ваше высокоблагородие, разрешите спросить.

– Чего у тебя?

– Нет ли назначения в сто девяносто четвертый Троицко-Сергиевский полк? В Пермь?

– В сем полку вакансий нет, господин юнкер. Посмотрите Екатеринбург, там есть вакансии.

Вася пробежал глазами список. Екатеринбург был. Записался туда. Раздался приказ на построение.

– Господа юнкера! – послышался голос начальника училища, – выбравших место службы прошу подойти к каптенармусам рот для получения поверстных сроков и денежного довольствия на приобретение офицерской формы. День производства в офицеры назначен на среду следующей недели. Прошу быть готовыми. Честь имею.

Выдали четыреста рублей. Вася впервые держал в руках столь значительную сумму. На следующий день в манеже училища расположились коробейники с шинелями, мундирами, погонами и кожаными ремнями. Юнкера примеряли форму, потели в шинелях. Коробейники на месте подгоняли обмундирование по фигурам, пытаясь нагреть новоиспеченных офицеров на все выданные им деньги.

Получив фуражку, мундир, шинель, саблю, портупею, бинокль с цейсовской оптикой и наган с кобурой, Вася, как и все другие, папаху брать не стал, сэкономил, купил значок о выпуске, медный, с номером, остатка хватило на хорошие сапоги и медные часы на цепочке, от которых он никак не мог отказаться, потому как цепочка навыпуск из верхнего кармана мундира подчеркивала красоту мундира за неимением аксельбанта.

В среду всех построили поротно в манеже. Стояли красавцы юнкера в новой форме, поблескивая амуницией. Вася чувствовал непривычную и приятную тяжесть сабли и револьвера, плечи украшали юнкерские погоны, а казалось, уже выросли крылья. Вынесли знамя.

– Смирно! Господа офицеры!

Все смолкло. Начальник училища поднялся на помост.

– Здравствуйте, господа!

– Здравия желаем, ваше превосходительство!

– Поздравляю вас с производством в офицеры!

– Ур-ра!

Получив погоны подпоручика с просветом и двумя маленькими звездочками, после команды «Вольно, разойдись» Василий вместе с остальными помчался в казарму, на ходу сдирая погоны юнкера. Там, сидя на койке, пришил настолько быстро, как только смог научиться за два года, офицерские, золотые. Мечта сбылась. Осталась Варенька. Но это уже скоро, уже завтра поезд на Екатеринбург, сойдет в Перми на пару дней – и к ней!

Но назавтра был подпоручик Круглов вызван к генерал-лейтенанту Хамину, начальнику училища. Зайдя в кабинет, обнаружил мамашу Анны, сидящую у стола его превосходительства.

– Ваше превосходительство, подпоручик Круглов явился по вашему приказанию, – вытянулся в струнку.

– Вот он, вот! – мамаша вытянула палец в сторону Васи. – Жениться обещал!

– Господин подпоручик! Обещали вы этой госпоже жениться на ее дочери?

– Никак нет, ваше превосходительство!

– Лжет! Вот счет из ресторанов, билеты на поезд, кормила его, поила, домой возила, у доченьки спал в комнате, христопродавец! Пусть женится теперь!

– Успокойтесь, мадам. Ездил домой к ним?

– Ездил, ваше превосходительство. Но…

– В убыток ввел семью нашу, муж мой покойный поручик в отставке был, пенсион небольшой, а сейчас и вовсе без денег!

– Ага! Муж ваш офицер в отставке был? – генерал-лейтенант хитро вздернул брови, пытаясь не рассмеяться. Василий недоуменно смотрел на него, ничего не понимая.

– Да, с наградами, медали у него были, да продали их мы по нищете!

– Эвон как. Подпоручик, вам сколько полных лет?

– Двадцать два, ваше превосходительство!

– А раз так, мадам, то есть серьезные препятствия для женитьбы, коих целых два.

– Какие же? – удивленно пропищала мамаша.

– Первое – офицеру русской императорской армии строго запрещено жениться до достижения оным двадцати трех лет. Второе – при женитьбе на офицерской дочери, будь то отставного или покойного офицера, должен брачующийся выплатить в казну реверс в размере тысячи рублей, а у господина подпоручика таких денег не имеется.

– Так я, может, за него внесу сумму… – пробормотала мамаша растерянно.

– Так вы же нищенствуете, мадам, – уже смеясь, произнес генерал-лейтенант.

Мадам достала платочек, вытерла навернувшиеся слезы.

– Да, ваше превосходительство, вот билеты, счета из ресторана, спустила на него все, а он обманул!

– Господин подпоручик! Из вашего подорожного довольствия вычитаю сумму, предъявленную мадам. Недостачу подорожных покроете сами. Кругом! Марш! А вы, мадам, не плачьте, все образуется, будет муж у вашей дочери. Потом как-нибудь. Извольте, провожу вас в кассу.

Василий развернулся и под успокаивающие слова начальника училища, адресованные мамаше Анны, вышел вон из кабинета.

«Спас, отец родной, спас!» – стучало в голове.

Отбыл он поездом позже. Хорошо, что сэкономил денег, хватило на доплату за билеты. В Перми хотел сойти по уже известным обстоятельствам, потом занять у матери на билет до Екатеринбурга. Но что-то пошло не так в судьбе Василия Андреевича Круглова, бывшего реалиста, а ныне пехотного подпоручика, который сам, как он считал, вершил ее. По прибытии в Пермь встретил его на перроне казачий патруль во главе с хорунжим мрачного вида, который завернул его обратно в вагон, посмотрев документы и хмуро заявив:

– В полк езжайте, подпоручик. Объявлена всеобщая мобилизация. Война!

* * *

Киев. Город славянских князей, старых каштанов, тысяч золотых церковных главок, отражающихся в быстром и мощном течении Днепра, непостижимого Крещатика, пролегающего от Бессарабского рынка до Владимирского спуска, где задумчиво стоит святой князь Владимир, держит на плече крест и смотрит на воды реки, как бы вопрошая: «А стоило ли?» И где-то вверху, в лесу, над городом покоится князь Аскольд в своей могиле, первый покоритель Царьграда, пожелавший крестить русичей, да убитый Олегом, прервавшим его порыв и подарившим славу Владимиру.

По прибытии на вокзал маленькая группа штабс-капитана Круглова была немедленно арестована, препровождена в здание вокзальной гауптвахты, а после отпущена под подписку о зачислении всех четверых в войсковые соединения Украинской Народной Республики.

– Нет теперь империи, господин штабс-капитан. Есть осколки. Вот и у нас осколок – Украина. А военные везде нужны, при такой-то обстановке. Не знаешь, кто первый полезет – то ли немцы, то ли большевики. Послужите уж, – внушал Василию Андреевичу усатый полковник – судя по говору, явно не малоросс.

Василий Андреевич только вздохнул, но выбора не было, подписал и пошел служить в пехотную роту, сплошь состоявшую из офицеров и юнкеров. Собственно, рота эта была недавно Константиновским военным училищем, теперь именовалась Первой украинской военной школой. Немного осталось старых, «кадровых» юнкеров, кто не захотел уходить из Киева, остальные были из хлопцев, взятых с днепровских хуторов. В старом здании училища с бойницами-окнами, глядящими в поле, встретил штабс-капитана немолодой ротмистр, больше похожий на отставного хорунжего, по какой-то оказии получившего погоны высшего ранга.

– Здоровеньки булы! Дуже рад. Офицерив дуже не вистачаэ, ребятя з сил, рушныци вперше бачать. Повчите вже их. Червони до миста личать, не дай бог, воюваты. А з кым воюваты? – грустно и дружелюбно посетовал он.

Поселили здесь же, в казармах. Оружия в училище было немного: винтовки и пара пулеметов, которые пришлось чинить Мартюшеву и Семену. Оставшиеся юнкера оружие знали, новички осторожно трогали винтовки, боясь вставить обойму, но под нужные команды и окрики Семена быстро всему научились.

– Ох, вашьбродь, – жаловался Семен Василию Андреевичу, – ведь ничаво не имут, штык примкнуть не могут, а стреляли третьего дня – извели патронов, так ведь никуда не попадают, в белый свет лупят. Що мы з ними зробим? – Семен передразнивал юнкеров, вплетая в речь украинские слова. Круглов только качал головой: обойдется, мол.

Мартюшев хозяйничал на кухне, отодвинув от склада продовольствия старого хорунжего-ротмистра:

– Ты ж ничего не смыслишь в продуктах, старая перхоть! Вон мука лежит у тя в мокряни – сгниет же! Солонина не прикрыта, вся в корке, ну как можно?

Дядька ротмистр сначала сердился:

– Та я трохы краще тебе все знаю, москаль, я на хутори у дядька два рокы жыв… в дытынстви… – но вскоре сдался: – А, та ну тебе, робы що хочешь.

Прапорщик Оборин молча муштровал ребят, но однажды вечером зашел к Круглову.

– Сил моих больше нет, Василий Андреевич, давайте к Деникину в Добровольческую. Что мы с этими хохлами возимся? Мы кадровые военные, присягу давали, генерал Деникин за царя воюет. Туда надо, а тут что Рада, что красные – все едино: голожопых к власти, остальных – в расход. Поедем в Екатеринодар, там части формируются.

– Нет, не могу. Воевать не могу больше. Я на родину. Вот в Москву пойдут поезда – я туда сразу, потом до Перми. Меня там невеста ждет, – улыбался Василий Андреевич.

– А я сбегу. Потеплеет – сбегу. Не хочу я здесь кому попало служить.

Но поезда до Москвы не ходили, и Оборин сбежать не успел. Как раз по железной дороге, что вела с востока, от Москвы, подошел к Киеву бывший полковник Муравьев. Подняли гарнизон по тревоге, погрузили в вагоны и отправили холодной январской ночью навстречу красным войскам – защищать Раду. Офицерский вагон был теплым, купейным, остальные – холодные, товарные. В них загрузили юнкеров и гимназистов в черных тужурках. Они долго толпились, неловко влезая в вагоны и бренча изморозившимися винтовками с неумело подогнанными плечными ремнями. Состав тронулся и, едва забрезжил рассвет, встал на маленькой станции.

– Занять позиции! – раздалась команда.

Гимназисты вылезли, сгрудились у сугробов. Их разогнали в строй, поставили цепью справа от состава.

– Вам с юнкерами левую сторону занимать, штабс-капитан, – приказал незнакомый полковник.

Левая сторона – это правая сторона у противника. «Противник приедет на поезде, иначе зимой продвигаться невозможно, дороги переметены, кавалерия застрянет, – размышлял Василий Андреевич, зябко кутаясь в шинель. – Стало быть, выйдут они из вагонов как раз на нашу сторону. Ясно». Вспомнились уроки тактики в училище. Как давно это было, уже почти четыре года назад. Штабс-капитан ощутил себя глубоко пожилым.

Юнкерам он приказал распределиться дугой, от полотна в степь, захватывая, как серпом, пространство вдоль путей. Два пулемета поставил на флангах, подошел к каждому, осмотрел сектор. Всех положил в снег, дабы не замерзли от ветра, сам себе выкопал в снегу окопчик и стал ждать. Позади их состава доносились возгласы и хохот: господа офицеры воинства Центральной Рады пили утреннюю.

* * *

Война поначалу только расстроила молодого подпоручика Круглова в связи с невозможностью встретиться с ангелом своим. А потом она его испугала и утомила. На Южном фронте, куда отправили его полк, ход наступления русских развивался в положительном ключе. В первом же бою полурота, командиром которой он был назначен, потеряла четыре человека нижних чинов. И все бы ничего, но в следующем пуля австрийцев попала в грудь командиру роты, штабс-капитану Виноградову, который еще вечером пил с Василием Андреевичем вино и рассказывал веселые истории, а сегодня утром упал, похрипел немного и умер. Как же это: великий дар – жизнь, которую человек мог потратить на великие свершения, – вот так взял и исчез? Круглов не мог этого понять, но смерти стал бояться больше, чем когда-либо. Очень хотелось жить. А вокруг погибало все больше и больше людей, знакомых и совсем неизвестных. Вскоре, к ноябрю, всех кадровых офицеров выбило, Круглову присвоили звание поручика и дали под начало роту.

Рота поручика Круглова всегда выполняла задания и несла минимальные потери. Даже сам генерал Брусилов приезжал смотреть на действия роты Круглова, но ничего не сказал, хмыкнул и уехал, а Василий Андреевич получил выговор от командира полка, но тактики своей не изменил. Ибо надо было ему выжить и к Вареньке вернуться.

Все другие офицеры в начале войны вытаскивали револьвер, поднимались на бруствер, кричали что-то типа:

– А ну, братушки, чудо-богатыри, за царя и Отечество, вперед! – и шли впереди цепи своих нижних чинов, шагом, бодро, весело, пока не скашивала их очередь из пулемета или не встречал винтовочный залп.

Василий Андреевич этого не делал. Еще будучи командиром полуроты, он выгонял солдат из окопов, приказывал им ползти на карачках к противнику и сам полз следом. Скорость передвижения была не тише, чем у шагающей цепи, а вот зона поражения гораздо меньше. Ругали его за это, но он упрямо шел в атаку на карачках. Зато потери были минимальными, в основном ранения, а результат – очевидным. Его солдаты доползали до окопов австрийцев без единого выстрела и там штыками наводили панику на противника, который обнаруживал ползущих только уже у своего бруствера и оттого сильно пугался.

В апреле пятнадцатого года пуля все-таки догнала Круглова при выходе из окружения, но ранение было легкое, и он быстро вернулся в строй. Через год, уже командуя ротой в чине штабс-капитана, на карачках быстрее других он занял позиции врага у карпатских предгорий, за что нижние чины получили пять Георгиевских крестов. Его же самого хотели представить к ордену Святого Георгия, но, памятуя о странностях его тактики, порешили, что такой высокой награды атака на карачках не заслуживает, вручили Станислава. Дожил Василий Андреевич до конца войны да на другую войну попал, а так хотелось домой, в старую жизнь.