Текст книги "Диамат (Роман)"

Автор книги: Максим Дуленцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 17 страниц)

Из состояния медитации его вывело легкое прикосновение.

– Лао Чень! Мы слышим выстрелы на дороге. Что нам делать?

– Что за выстрелы?

– Отряд конных людей преследует одного человека на телеге.

– Человек один? Против многих?

– Да, Лао Чень.

– Надо спасать живые существа, ибо ненасилие есть часть Пути. Но как спасти их, не применяя силу против других? Если одно живое подвергается насилию многих, значит, надо остановить многих, они идут не по Пути, и, остановив, мы спасем их карму Итак, спасите одного от многих!

Желтолицые люди схватили оружие и побежали к дороге. Вскоре они привели телегу с лежащим на ней человеком.

– Вот, Лао Чень, этот преследуемый. Мы взяли четырех лошадей и пять ружей с патронами. Он прострелен и умирает.

– Смерть – это всего лишь одно из страданий, которое приведет к очередному перерождению, и пусть оно будет лучшим, насколько позволит его карма. Хотя… Что у него в телеге?

Китайцы быстро развязали пару мешков. Тускло блеснул желтый металл, отразившись в желтых лицах.

– Золото.

– Золото, – задумчиво произнес Джен Фу Чень. – Но чье оно?

Чужое брать нельзя, иначе не видать ему второго этапа благородного Пути к нирване. Но и сострадание и любовь к живым существам нужны на этом Пути. А вон их сколько, существ, людей, способных выйти из круговорота сансары, если поймут Путь и найдут его начало. Он, Джен Фу Чень, отвечает за них. Проклятая сансара! Нет спасения, и нет решения, и все есть страдание.

– Перевяжите его, укройте раны травами, напоите снадобьями. Из телеги заберите три мешка. Это наше. Выменяйте в деревнях на золото пищу и оружие. Потом отпустите телегу с янженем, пускай уходит. Все, идите, я должен подумать.

Так решил Джен Фу Чень и снова погрузился в медитацию.

* * *

Конь был молодой, горячий, на месте ему не стоялось. То сочная трава вдоль дороги, то пологий спуск к ручью привлекали его, и он тащил телегу в сторону. Хомут натер шею, конь недовольно фыркал, переходил на рысь, чтобы прохладный воздух обдул раны и прогнал оводов с шеи и спины. Так он дотянул телегу до Глухой Вильвы, реки, пересекавшей тракт. Моста не было, конь осторожно спустился к броду, с трудом наклонил шею, из-за упряжи едва доставая до воды. С другой стороны показалась подвода, медленно пересекающая реку. Вода доходила до ступиц: видать, по дну была настлана гать. Конь переступил копытами, настороженно повел ушами.

– Это что еще за явление? Подвода есть, хозяина нет. Али ушел куда по рыбу? – бородатый мужик на телеге остановился возле коня.

– Деда, а там человек лежит! – указала на подводу сидевшая позади него девушка в простом крестьянском наряде.

– Да где? Ах ты, помилуй мя! Неужто мертвяк? Что за дела, что за времена. Убивец на убивце сидит, кругом беззаконие. Не трожь его! Еще, поди, лихорадка какая!

Но девушка уже соскочила с телеги и подбежала к ничейной подводе.

– Деда, живой он. Дышит. Только раненый, вон кровища на сене, а раны перевязаны тряпицами.

– Ну и пес с ним, залазь обратно, поехали. Быстрее уедем – меньше грехов наживем.

– Ну, деда, как уедем! Он же умрет! Никого нет – подвода, стало быть, его. Раненый – может, лихие люди напали, их вон полно щас. Помочь надо. Мы же все равно к сродственникам сегодня поедем по пути, можем там его оставить. У них в селе и фельшар есть. Деда!

Дед перекрестился особым манером, широко да двумя перстами, вздохнул. Слез с телеги, привязал найденного коня за заднюю ручицу, взгромоздился обратно, строго посмотрел на девушку и тряхнул вожжами:

– Н-но-о!

Очнулся Василий Андреевич в незнакомом месте. Пахло ладаном, сырым деревом, дымом печи и паутиной. Головы поднять не смог: грудь и плечо сильно болели. Вверху потолок из скобленых досок. Повернув голову, увидел свет, пробивающийся из малого оконца. Застонал. Услышал голос молодой, звонкий, девичий:

– Ой, смотри-ка, глазоньки открыл, болезный! Ну, болит? Ой, и ковырял тя фельшар в селе, ножиком, ишо чем, а ты молчал, душа спряталась твоя. Давай-ко покушай молочка топленого, тока с-под печи.

– Где я?

– Ой, да у нас, в избе, знамо где.

– Кто вы?

– Я-то? Марья, Иванова дочь.

– Мне надо ехать, где моя телега, где конь? – Василий Андреевич вновь попытался подняться.

– Куды? Лежи давай, вона весь в дырках, из одной фельшар пулю выколупывал. Кровищи из тебя вышло – и так, и горлом – ведро. И версты не пройдешь такой. Телега твоя во дворе, а коня деда взял сено возить. Сена много нынче накосили по реке. Мужиков нету, на войне все. Деда их покосы на себя взял, бабам сено возит. Он у меня сердобольный, молится за всех, молельную избу содержит. Ну все, давай пей.

Теплое, пахнущее коровой и березовым углем молоко полилось в рот Василию Андреевичу, попадая на давно не бритый подбородок, стекая каплями на шею. Марья вытерла его после, укрыла шалью. Задумчиво посмотрела куда-то вдаль, то ли в красный угол, то ли в окно.

– Холода скоро придут. Деда дров еще не наколол с Колькой. Ну, щас сена навезут – и по дрова. Тятька не возвращается с войны все. Жду, жду, а он не едет. Ой, ну чего сижу, чего? Ишшо картошку надо в погреб ссыпать!

И она убежала. А Василий Андреевич впал в забытье.

Раны долго заживали, медикаментов в деревне не было. Дед накладывал какие-то травы, шептал молитвы, долго стоя на коленях, бухался лбом в пол перед иконами, но это не спасло Василия Андреевича от заражения и лихорадки, перешедшей в тиф. Дед подвигал кустистыми бровями, увидав однажды мечущегося в жару незваного гостя, и уехал, оставив внучке запас продуктов: лихорадки он побаивался, а Марья «все равно лихоманкой переболела ишшо в младенчестве, пущай сторожит дом, а энтот преставится вскорь». Но пророчество деда не сбылось, Василий Андреевич выболел, раны вычистила свояченица из соседнего дома, и на первый снег он уже выходил, пошатываясь, во двор.

Марья, подоив корову и поставив подойник в сени, лепила снежки и, смеясь, бросала их в штабс-капитана. Девушка она была крепкая, румяная, веселая и бойкая. На вопрос Василия Андреевича, зачем они его спасли, отвечала, улыбаясь, что мужиков в деревне нету, да и все кривые, да косые, да рябые, а тут такой красавец, «охвицер» – как такого не подобрать было. Вот вылечится и женится на ней, и будут ее тоже звать «ваше благородие». Василий Андреевич только улыбался, смеяться в полную силу было больно.

– Ну, Марья Иванова, выбрала себе муженька, немощного.

– Да не Иванова я, тятьку Иваном кличут. С войны жду, и деда ждет, а нету его все. А фамилия наша Мартюшевы. Мамка в прошлом годе преставилась от лихорадки, деда свез ее в Ныроб к фельшару, да фельшара не было, уехал, а мамка уже померла. Вот остались мы, я да Колька. Деда все в тайге жил, а как мамка умерла – к нам переехал, пока тятя не вернется.

Василий Андреевич задумался. Начал вспоминать: «Так ведь звали моего унтер-офицера…»

– А деревня-то как называется?

– Наша? Семисосны.

– И много здесь Мартюшевых живет?

– Да, почитай, половина Мартюшевых. Деревня маленькая, сродственники почти все.

– А на войну много ушло?

– Все мужики и ушли. Сначала немного брали, а потом всех подчистую загребли. Только деда остался да еще пятеро стариков.

– А тяте твоему сколько лет было?

– Тридцать семь, как забрали. Остальные молодые ушли, он самый старый.

Василий Андреевич прикрыл глаза. Вот она, семья унтер-офицера Мартюшева, погибшего под Москвой на безвестном полустанке. По дороге домой. «Моих только не бросьте…» Где ж ему найти их? А они сами его нашли. Нет, не о том думает штабс-капитан: Варенька в тюрьме, золото в телеге, надо ехать, выручать ее, и уезжать. Вот еще немного оправиться, и уезжать. Василий Андреевич бросил взгляд на телегу, стоящую у забора. Из-под сопревшей соломы проглядывала холстина мешков.

* * *

Владимир Павлович Лукин, бывший комиссар Академии Генштаба, стоял и ждал на красивом крыльце дома, где располагался Реввоенсовет Третьей армии, расквартированный в Перми, на высоком камском берегу. Пара красноармейцев рядом. Так, на всякий случай, чтоб не убег комиссар. Кобура нагана была непривычно пуста, и это тяготило. Парамонова давно не было, отправили на фронт рядовым ближе к Уфе, прямо в боевые порядки. Больше о нем Лукин ничего не слышал.

– Давай, заходь, вызывают, – послышался голос красноармейца.

Лукин выкинул самокрутку, затер носком сапога, выдохнул и шагнул к двери. В кабинете сидели несколько человек. В самом центре бородатый, как старовер, командир армии, суровый большевик Рейнгольд Иосифович Берзин, которого Владимир Павлович видел впервые.

– «Комиссар Лукин, уполномочен Уральским областным советом на перевозку особо ценного груза. Груз не доставил до Москвы, спрятал. Чем подверг Советскую республику финансовой опасности, а врагу предоставил шанс получить дополнительную помощь», – зачитал бумажку человек, сидящий рядом с Берзиным.

Командующий армией подвигал бородой.

– Груз какой?

– Золото, товарищ Берзин.

– Много?

– Не могу знать, описи нет, вывозили в спешке.

– Золото достали из тайника, где он его спрятал?

– Так точно, товарищу Ленину доложили и отдали подробную карту, товарищи из Москвы золото достали и вывезли.

Берзин опять подвигал бородой.

– Ясно. Этого расстрелять – и точка. Займемся более неотложными делами. Нам приказано наступать на Екатеринбург, так что, товарищ Лашевич, доставайте карту, зовите командиров дивизий и начнем подготовку. Чего ждете? – кивнул бородищей на Лукина. Владимира Павловича увели.

В Особом отделе Лукина завернули: некогда, пусть ведут в Уральскую Чеку – там разберутся. Повели туда. Просидев некоторое время в подвале, импровизированной камере, Владимир Павлович был принят самим начальником, товарищем Лукояновым, бывшим слегка в подпитии и уже при Лукине употребившим стакан с прозрачным напитком.

– Ну-с, кто тут у нас, что тут? А, бумажка от Реввоенсовета, так-с, любопытно… Расстрелять! Интересно, вот даже две «с» написали, молодцы! А ты кто, товарищ? За что тебя расстрелять? – Федор Николаевич был явно в ударе после дозы алкоголя.

– Лукин моя фамилия, мой отец известный в Перми революционер, вы его позовите, он подтвердит!

– Ага, в Перми, известный. Что-то не припоминаю, милейший. Расстрелять, однако, вас положено, так что тянуть? Колчак скоро к городу подойдет – хана тогда нам, а вы, контрреволюционер, – нерасстрелянный. Нехорошо. Пашка!

В дверь кабинетика сунулась лохматая голова солдатика.

– Чаво, Федор Николаич?

– Ну-ка, позови сюда товарища Малкова.

– Дык бежать надоть, телефон не работает, едрить его…

– Ну так беги!

Товарищ Лукоянов налил еще немного прозрачной жидкости, подмигнул Владимиру Павловичу и выпил. Товарищ Малков пришел быстро: видать, недалеко было.

– Будешь рюмашку? – спросил его Федор Николаевич. Товарищ Малков кивнул, выпил, крякнул, пощелкал пальцами, но закуски на столе не было.

– Вот, привели гражданина, расстрелять приказано.

– Ну так за чем же дело стало? Сейчас позову Ляксея – и готово.

– Гражданин утверждает, что его отец – известный революционер и что партия ошиблась, приговорив его в расход. Знаешь такого, Лукина?

Малков задумался, потом кивнул:

– Из бывших, но наш, помогал крепко пролетариям. Но если партия решила – значит, в расход.

– Товарищи! Я вам могу дать… кое-что… – Лукин подавился, закашлялся.

– Чего ты мне дашь, контра? Я и сам у тебя все заберу, когда пулю в лоб загоню, – рявкнул раскрасневшийся от выпитого товарищ Малков.

– Подожди, подожди… Что у вас есть, что вы можете дать? – Товарищ Лукоянов придвинулся ближе к Владимиру Павловичу.

– У меня есть немного золота, товарищи.

– Пара колечек да ложечка? В расход контру. Еще и подкупить нас, пролетариев, хочет, гнида царская!

– Нет, слитки! Слитки золота!

– Да ну? И сколько же их у вас? – внимательно глядя в глаза Лукину, спросил начальник Уральской Чека. Товарищ Малков тоже примолк, про контру более не упоминал, слушал.

– Пуд наберется, товарищи. Экспроприировал у белых в Екатеринбурге, да не успел отдать. Ей-богу, хотел. Вот могу вам отдать.

– Ну, допустим. И что же вы хотите-с за это? Жизнь?

– Хочу служить трудовому народу и революции. Я много могу. Могу на фронт, могу в тыл Колчака, партизан подымать по деревням.

Малков озадаченно молчал. Лукоянов задумался, потом сказал:

– Дам вам человека, с ним сходите за золотом. Принесете – я вам мандат, поедете в Екатеринбург, там встретитесь с нашими товарищами из подполья, они передадут одну вещь, ее мне доставить надо. Как доставите – получите мандат комиссара, пойдете начальником в войска, не рядовым. Согласны?

Владимир Павлович горячо закивал. Малков недоуменно смотрел на Лукоянова.

– А я чо? А мне?

– А с тобой, дорогой товарищ Малков, мы завсегда все решим полюбовно. – Лукоянов налил водки, подал ему и выпил сам. – Иди, товарищ, неси награбленное революцией.

Владимир Павлович медленно вышел из кабинетика. «Слава богу, обошлось», – и пошел отдавать золото.

Уже на следующий день он трясся в вагоне в сторону Кунгура, имея в подкладке пальто мандат, выданный ему Уральской Чрезвычайной комиссией по борьбе с контрреволюцией, о том, что он есть настоящий чекист и преданный борец за дело трудового народа. После Кунгура до Ревды поезд шел медленно, никто не знал, где красные войска, где белые, а в Ревде вообще остановился.

Владимир Павлович дальше отправился пешком. К утру он добрел до знакомого Екатеринбурга, переулками добрался до назначенного места, постучал в дверь бревенчатого дома.

– Кто там шляется в такое время? А ну, пошел!

– От Марата! Пришел за вещами! – произнес Владимир Павлович условную фразу. Дверь стукнула щеколдой и, скрипнув, отворилась. В темноте проема показался человек с револьвером.

– Тута жди, сейчас притащу.

– Кто там, Петро?

– Да от Лукоянова пришел за его коробкой, спи.

Человек скоро вынес холщовую сумку и передал Лукину, ничего более не сказав. Владимир Павлович недоуменно остался стоять на пороге. Но чувство долга и искупления вины погнало его дальше. Пора выбираться из города, совсем уже утро настало, морозное, позднеосеннее. На улицах было пустынно. С ценной сумкой идти было страшнее и опаснее: что там, в ней? Документы по расположению частей белых или добытые непосильным трудом разведданные по передвижению полков генерала Гайды? Лукин мог только догадываться, но сумка жгла бок. И тут в глухом переулке его остановил конный казачий патруль.

– Кто таков? Почему ходишь? Комендантский час ишшо! А ну, пошли в каталажку, потом разберемся, кто ты есть!

Часа через два его вывели из импровизированной тюрьмы на свет божий и поместили в кабинет, вполне похожий на кабинет Чека в Перми. Только за столом сидел не пролетарский следователь, а вполне себе приличный царский поручик при всех регалиях.

– Ну, привет, красный шпион. Давай, рассказывай, кто и зачем тебя послал и куда ты направляешься, – поручик улыбнулся, откинулся на спинку стула и отхлебнул чай из стакана.

– Я, господин поручик, не красный шпион, а прапорщик армии его Императорского Величества. Пришел почтить память государя на место его гибели.

– Ишь ты… Какой школы прапорщик?

– Третьей Петергофской, господин поручик.

Поручик закатил глаза в потолок. Стало понятно, что этой школы он не знал.

– Да, развели этих школ прапорщиков, как собак. Черт, и не проверить тебя ведь. Какого года выпуск?

– Семнадцатого.

– Не воевал, стало быть. Ну да, молод. И где ты, прапорщик, год отсиживался, под боком у сладострастной селянки? Если ты офицер, то должен быть призван. Нам нужны кадровые офицеры. Твое? – поручик показал на сумку.

Владимир Павлович сглотнул, помотал головой. Поручик внимательно посмотрел на него и медленно открыл сумку, извлек из нее объемистую жестяную коробку, долго возился с крышкой, наконец справился. Лукин стоял ни жив ни мертв, следя за действиями офицера.

– Черт! Да ты кокаинист, прапорщик! Вот из-за такого зелья мы нужных людей теряем! Лучше водку бы пили. Руки вытяни!

Владимир Павлович вытянул дрожащие руки.

– Ну, так и есть. Тьфу, забери эту гадость, и вон пошел! Позоришь звание русского офицера. Иди, подыхай под забором.

Лукин медленно забрал коробку, сначала неверящими глазами посмотрев в нее. Белый порошок. Положил ее в сумку, вышел в коридор, прошел мимо солдат и встал в светлом проеме крыльца. Не может быть! Его послали за кокаином!..

В ближайшем переулке Лукин выбросил сумку и двинулся в сторону Уфы, где, по сведениям, воевал его боевой товарищ Парамонов.

* * *

Джен Фу Чень сидел на стуле и внимательно слушал русского. Русский размахивал руками и говорил много слов, из которых Джен Фу Чень понимал только половину. Смысл слов русского красного, как он себя идентифицировал в цветовой палитре своего государства, сводилась к следующему: китайцам дадут винтовки и пулеметы, китайцы должны помочь русским красным рабочим отбить атаки русских белых, которых он называл словом «контра». За это русские красные дадут всем китайцам свободу и за свой счет отправят их домой. Предложение было хорошее, так как вписывалось в картину мира. «Если русские красные просят помощи – значит, им тяжело и плохо, а я должен помочь страждущим, ибо об этом говорит учение о восьмеричном пути, об истинном пути к нирване. Поэтому я помогу русским красным. Тем более, они дадут пулеметы и отправят на родину». Так думал Джен Фу Чень про себя, а вслух попросил русского:

– Ты дай нам еще женщин и водку. Мои люди давно не видели женщин и водку. Тогда я смогу поговорить с ними.

– Да не боись, все привезут, сегодня организуем, ты, главное, выступи в сторону Выи. Если соберешься через пару дней, посадим в вагоны до Гороблагодатской, а там пешочком. Ну, давай! Надо? Все дам, водки, все.

Джен Фу Чень кивнул головой. А когда в бою под станцией Выя он смотрел сквозь прицел пулемета на черные фигурки, которые падали под пулями, вылетающими из дивной машины для убийства, когда осторожно правил толстый нос ее, держа за ручки и экономно давя на гашетку, чувствуя содрогание этой машины, когда увидел, как падают люди впереди, настигнутые его короткими и точными движениями, почувствовал Джен Фу Чень радость жизни, чувство власти безмерной, удовольствие от содеянного и желание быть в этой истоме вечно. Но пролилась на белый снег его алая кровь, мгновенно замерзая комочками под ударами уральского мороза, ткнулся Джен Фу Чень лицом в затыльник пулемета, с которым только что был одним целым, и наступил миг мараны, а затем второй миг двух первых нидан, в который Джен Фу Чень понял: не осознал он Четырех благородных истин, хотел испытывать страсть и наслаждение в этой жизни, а вся жизнь – это страдание, не нашел он пути для прекращения страданий, подменил истинные действия и мысли на Восьмеричном пути насилием и жаждой власти. И этот миг направил его угасающее сознание к новому пути. Так родился человек, которого когда-то звали Лао Чень его желтолицые люди, а как сейчас его зовут, не знает никто, ибо этого знания нет ни в сансаре, ни в нирване.

* * *

В морозное ясное утро декабря Василий Андреевич отправился в Пермь. Поехал налегке, верховым, захватив с собой только наган, в котором оставалось четыре патрона, да кусок хлеба, что бережно завернула в чистую тряпицу Марья и сунула ему за пазуху дедова медвежьего тулупа. До Ныроба добирался лесной дорогой, малохоженой, иногда нечитаемой, пересеченной следами кабанов и лосей, с Ныроба – торной через Чердынь. В Чердыни повстречал красногвардейские части, изнуренные, едва плетущиеся на север от Соликамска. На Василия Андреевича никто внимания не обратил, а уже в Соликамске он видел белых.

На седьмой день Круглов въехал в Пермь со стороны Мотовилихи. На улицах были видны следы боев, но народ уже деловито бегал по рынкам и магазинчикам, в домах светились окна. «Где же мне Вареньку-то искать?» – думал Василий Андреевич. Первым делом подъехал к зданию, где совсем недавно располагалась Чека. У дома ветер разносил какие-то бумаги, на столбе висело свеженькое объявление: «Всем офицерам немедленно явиться в штаб Сибирской армии для мобилизации». Василий Андреевич вошел в здание. Там было пусто. На выходе столкнулся с офицером.

– Стоять! Кто таков? Что тут делаешь?

– Я, собственно…

– Руки вверх подыми! – На Круглова уставился ствол маленького браунинга. – Федотов, Иванов, ко мне, живо! – На голос офицера прибежали нижние чины. – Обыскать!

Револьвер извлекли, штабс-капитана арестовали и повели по знакомому пути к семинарии. «Да что же за место такое, все в семинарии заседают», – подумал Круглов, когда вошел в подъезд. Завели в комнату с решетками на окнах, закрыли. Пришли за ним только наутро. Заспанный подполковник долго тер глаза, потом спросил зевая:

– Большевик?

– Никак нет, господин подполковник.

– А оружие откуда?

– Купил по окончании военного Алексеевскою училища, господин подполковник.

– Ага. А чего не пришел на мобилизационный пункт, когда назначали?

– Я с севера еду, девушку ищу одну…

– На севере одни воры и тати живут. Стало быть, и ты тать. Какую девушку тебе надо найти?

– Вареньку… Варвару Григорьевну Попову. Не встречали такую?

– Нет, не встречал. Ну ладно, документы имеются?

– Никак нет, утерял.

– Кхе, тогда большевик ты. Расстрел. Вон в окно посмотри, на речку.

Василий Андреевич взглянул. Знакомая картина: на льду Камы стояли люди в нижнем белье, сливавшиеся со снегом на льду, напротив них – в серых шинелях, с винтовками. Донесся издалека сухой щелчок, белые фигурки упали, серые, собравшись в шеренгу, размеренно пошагали к берегу.

– Вот друзья-товарищи твои, отдали Богу душу за коммунизм ваш. И тебе туда дорога. В речку. Чтобы не хоронить, а то не умаешься на вас могилы рыть. Устал я от вас, большевичков. Ох, устал… Когда же всех вас перестреляют-то? – подполковник закурил папиросу, прищурил глаза. – Представьтесь по всей форме!

– Штабс-капитан Круглов, пехотного полка командир роты. В отставке.

– И кто же это тебе отставку дал? Ох, устал я, а проверять тебя надо.

Дверь кабинета скрипнула, в щель осторожно просунулось узкое холеное лицо:

– Господин подполковник, я выполнил ваше поручение, все готово-с, вот отчет об оставшихся денежных средствах в хранилищах и товарах. Ценности, что на вокзале взяли, посчитаем вскоре, уж больно их много, не управимся за неделю…

Голос осекся. Дверь отворилась пошире, и в кабинет вступил сам Иван Николаевич Коромыслов, с теми же интеллигентными тонкими усиками, сединой в висках и в прекрасно подогнанном сюртуке.

– Господин подполковник, да это же тот самый Круглов, что красным продался! Это их агент! Его надо немедленно арестовать, отобрать золото, если он его еще не сдал своим хозяевам, Ленину и Свердлову. Это враг! Я это золото хранил, прятал для вас, для господина Верховного правителя, а он продался большевикам!

Василий Андреевич ошеломленно глядел на Коромыслова, примериваясь, не достанет ли его кулаком, но в кабинет вошли солдаты.

– Благодарю вас, Иван Николаевич, помогли разоблачить, так сказать. Ступайте себе, мы справимся.

Коромыслов вышел с опасливой оглядкой, словно почувствовал угрозу, исходящую от Круглова.

– Ну-с, милостивый государь, сами скажете, где золото, или попробуем дознаться?

Василий Андреевич почувствовал невыносимую безысходность и закрыл глаза. Подполковник затянулся ароматным дымом, махнул рукой:

– В камеру. Завтра дознаем. Уведите его.

Как только солдаты вытолкали Василия Андреевича в коридор, идущий навстречу человек вдруг окликнул его:

– Штабс-капитан Круглов? – и скомандовал солдатам: – Отставить!

Те брякнули прикладами винтовок об пол. Василий Андреевич не поверил своим глазам: прапорщик Оборин стоял перед ним в мундире и погонах полковника!

– Василий Андреевич, как вы тут? Ах да, вы же из этих мест родом. Что случилось, почему вы арестованы? Этот наш держиморда? Сейчас, минутку! – и прапорщик, ныне полковник, скрылся за дверями кабинета, из которого только что вывели Круглова.

Вышел оттуда буквально через минуту:

– Все, все решено, ко мне, ко мне, чай, коньячок. Вы свободны.

Завел к себе, налил коньяку, выпили. Василий Андреевич с трудом пришел в себя.

– Как же это вы, Оборин, здесь оказались? Ведь к Деникину уходили, на Дон?

– Волею судьбы, Василий Андреевич, только ее волей. Через Черное море, канал, вокруг всего света почти, во Владивосток, к адмиралу Колчаку. Слышали? Он теперь Верховный правитель России. С ноября, да. Служил я хорошо, сейчас вот начальник контрразведки корпуса. Да-с, вот такая судьба.

– Вы в такой должности – много знаете. У меня девушку… женщину мою… Чека в тюрьму посадила. Не смог вовремя приехать. Еще осенью. Не слышали о ней ничего? Жена она, бывшая, этого, у вас служит теперь… Коромыслова.

Оборин задумался, потер лоб, внимательно посмотрел на Круглова.

– Знаю, что жену Коромыслова расстреляли большевики. Говорит, по вашему же доносу: мол, вы из-за золота, что выкрали у большевиков, поссорились с ним и сдали в Чека и его самого, и жену его.

Мир рухнул в один момент. Василий Андреевич сжал голову ладонями и, казалось, хотел раздавить ее, исчезнуть, умереть. А зачем теперь жить? Что ему тут делать? Бога нет, да разве, если бы он был, допустил бы такое в созданном им мире? А раз Вареньки нет, и Бога нет, и не встретиться уже с ней ни на этом свете, ни на том, то и жить ни к чему.

– Дайте мне револьвер, Оборин, – только и сказал штабс-капитан Круглов.

Оборин горько покачал головой:

– В наше время самоубийство, Василий Андреевич, бессмысленно. Смерть найдет вас сама, причем быстрее, чем ожидаете. Вот только что вы были на волосок от нее. Кстати, расскажите-ка историю о золоте и вашу роль в ней поясните.

Василий Андреевич коротко и четко доложил все. Вздохнул тяжело:

– Вы понимаете, Оборин, я хотел уехать с ней. Уехать далеко. Так, чтобы не видеть всего этого: войны, революции, России. Я все сделал. И вот что случилось… Я теперь не верю самому себе, ведь я был твердо убежден, что если к чему-то стремиться, то так оно и выйдет. А что сейчас? Я всю жизнь стремился к Вареньке, а она… она… – Круглов разрыдался.

– Помолитесь, Василий Андреевич, оно и полегче будет.

– Я в Бога не верю.

– Ну, тогда вот, – Оборин выложил на стол наган, – не заряжен. Постарайтесь не попадаться на глаза никому. Второй раз я могу вас не спасти, донос лежит в штабе армии, да и на золото всегда найдутся охочие. И я бы не отказался. Но, памятуя о том, что мы вместе пережили на фронте, говорю вам: ступайте с Богом. Быстро и незаметно.

Оборин открыл окно кабинета, выходившее на Каму. Круглов вылез, путаясь в тулупе, и скрылся в белой зимней тишине пермских улочек.

* * *

Он шел на север. Спал в сугробах, надеясь, что замерзнет и умрет, но теплый тулуп и сыпавшийся снег спасали его. Ночью в лесу ему казалось, что воющие поодаль волки придут и растерзают его, но звери не приближались, лишь грустная песнь их холодила душу. Пару раз в сумерках, уже под Чердынью, в сосновых лесах, где мало подлесной поросли, привиделся Василию Андреевичу необычный волк. Он был большой, даже громадный, черно-серебристый, с выбеленными клыками и пронзительными глазами-лампочками. Он вышел из-за столетней сосны, посмотрел на Василия, высвечивая взглядом душу, стоял так долго, а потом ушел. И не раз еще приходил – просто смотрел и уходил в тайгу, оставляя Василия Андреевича наедине с его скорбными думами о том, каким бессмысленным стало отныне его бытие, как жаждет он смерти и страшится ее. После ухода волка всегда шел снег, стихал мороз, и клонило в сон.

Так добрался Василий до деревни Семисосны, где подхватила его Марья, втащила в избу, потом выпарила в бане, накрыла старыми отцовыми зипунами, напоила топленым молоком, накормила картошкой паровой. И остался он жить тут, посреди тайги, где не было, казалось, ни революций, ни войн, ни каких других катаклизмов, а были только он, Марья да еще горстка людей, затерявшихся во времени и снегах.

Только и до них эта напасть дотянулась. Марья умерла в двадцать втором от голода. Хлеба не уродились, до деревни добрался продотряд и изъял всю заготовленную солонину.

Василий Андреевич с дедом были в тайге, с осени ушли расставлять капканы, добывать дичь и ловить рыбу. Круглов вообще старался с заимки нос в деревню особо не показывать. Один из деревенских, Ванька Собянин, став начальником, пугал всех выданным ему револьвером и устраивал «совецку влась» на вверенной ему территории деревни, косо поглядывая на отставного офицера. Он и указал на дом Мартюшевых красноармейцам, а те уже выгребли из него все подчистую.

Вернулись Василий с дедом из тайги под Рождество, принесли Марье на праздник сосенку с шишками, две лосиные ноги да собольи шкурки, а она уж промерзла в выстуженной избе, свернувшись калачиком, прижав к себе братца Кольку двенадцати лет от роду: тот как жевал кору ивы – да так и заснул вечным сном с непрожеванной корой в посиневших губах. Изба стояла на отшибе, замело все, следов к ней не было.

Много в ту зиму в Семисоснах померло народу. Василий Андреевич с дедом похоронили Марью да Кольку. Дед по-староверски перекрестился на восток, прошептал губами молитву. Круглов же простоял, понурив голову, проклиная мир, Бога, которому молился дед, советскую власть и себя – за то, что до сих пор ходит по земле, попирая ее бесцельно, потому как ничего не добился в жизни, а только терял, терял и терял. Причем терял все самое лучшее, самое любимое, то, без чего нет жизни, а есть только бессмысленное прозябание.

Уже на заимке достал он из мешка свой револьвер, покрутил барабан с оставшимися четырьмя патронами, что завалялись в подкладке шинели и не были изъяты при аресте, взвел курок, приставил ствол к виску, закрыл глаза и, удивленно подумав, почему же он не сделал этого раньше, нажал на спуск. Наган щелкнул, и Василий Андреевич с неудовольствием осознал, что выстрела не было – осечка. Он взвел курок вновь, но сильная рука вырвала револьвер.

– Чего творишь-то, грешник? Тут книги святые лежат триста лет, убереженные староверцами от Никона, царя Петра и прочих исчадий ада, а ты самоубивство тут учинить захотел! Ну-ка, на колени, лоб об пол разбей, на восток оборотись, нечестивец! Молись Господу нашему Иисусу Христу! Молись хоть как попы поганые учили, все лучше будет. Прибрал Господь Марьюшку, ангелочка Кольку, сына мово Ваню – значит, так надо, такова его воля. Грешил я много, вот мне и испытания. И тебе испытания. Подумай, как грешил, проси у него прощения, может, даст он тебе избавление от мук. Молись! И не думай даже грех самоубивства брать на душу!

Дед для пущей доходчивости своих слов огрел Круглова по башке старой рукописной Библией в деревянном переплете, но после осторожно положил ее в тряпице обратно на полку над печуркой. Револьвер упрятал куда-то, и ружье свое не давал.