Текст книги "Диамат (Роман)"

Автор книги: Максим Дуленцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 17 страниц)

– Василий Андреевич, вы не помните, куда огонь должен указывать, ежели выход есть из подземелья, – к выходу или от выхода?

– К выходу.

– Тогда я пошел искать выход. В каждом подземелье должен быть выход!

И ушел, оставив штабс-капитана во тьме. Прошло довольно много времени, пока он вернулся.

– Точно ничего не могу сказать, но, кажется, огонь тянет в один из боковых ходов. Тут их немного, но трудно с таким светом распознать. Попробуем?

Они буквально ввинтились в один из узких лазов, и где-то через пару часов продирания сквозь это игольное ушко прапорщик, ползший впереди, воскликнул:

– Звезды, Василий Андреевич! Спасены!

Отдышались, покурили, посмотрели на звезды. Кассиопея плыла прямо над ними.

«Все, – подумал Василий Андреевич, – кончилась полоса невезения, я все-таки смог сделать то, что хотел». Вот она, счастливая концовка романа: никаких войн, никаких армий, никаких революций, совдепов, временных правительств, убийств и смертей, муштры и окопных вшей. Только Варенька да он, Франция и их любовь, любовь до гробовой доски. Ах, опять эта гробовая доска! Он будет жить долго, потому что он любит. С этими мыслями штабс-капитан Круглов мирно заснул под пихтами у щели в земле. Измотанный приключениями Иванцов уже давно храпел рядом.

Наутро с бурчащими от голода животами начали вытаскивать мешки. Пробираться с грузом через лаз было почти невозможно, но к вечеру они вытащили мешков семь. На следующий день еще десяток и ящик, потому как деньги есть деньги, а слитки сбыть сложнее будет. Так рассудил Василий Андреевич. Выдохлись совсем. Упрятали вытащенное добро саженях в десяти от расщелины в корнях громадной ели, поваленной грозой.

Решили возвращаться в Пермь за помощью. Умылись в речке, пришли на станцию, в тупик – а нет паровозика, укатил дедок-машинист, не дождался. Подозрений дабы не наводить, ушли подальше, в деревню. Там за сто рублей купили две подводы со старыми лошаденками, трудившимися в юности в шахтах, потому подслеповатыми и едва передвигающими ноги. Других не было: сенокос в деревне, страда. Выпили парного молока, порешив к вечеру следующего дня грузить ценности и убираться из этих мест восвояси.

* * *

Комиссар Лукин стоял в коридоре здания Пермской духовной семинарии, ожидая вызова в кабинет председателя исполкома Уралсовета Белобородова, спешно эвакуированного в Пермь из Екатеринбурга в связи с занятием города белочехами.

– Заходь, – коротко мотнул головой красноармеец у входа.

Владимир Павлович одернул френч и только шагнул за порог, как тут же пригнул голову от крика Белобородова:

– Вы, мать вашу, что наделали? Мне товарищ Свердлов телеграфировал: где ценности, – а я что ему скажу? Вас кто надоумил, суки сраные, золото закапывать? Где оно? Белым досталось? Да я вас к стенке, на месте!..

Владимир Павлович только сейчас заметил так же съежившегося в углу Парамонова. Его револьвер лежал на столе.

– Сдай оружие, лярва! – гремел голос председателя Уралсовета.

Лукин вынул наган, положил на стол рядом с парамоновским. Гнев председателя пошел на убыль.

– Кто этого венгра отправил к Ленину? Кто ему приказал?

Лукин и Парамонов недоуменно переглянулись: Залка уехал к самому Ленину?

– Вот гад ползучий, – пробормотал Парамонов.

– Где золото?

– В шахте под Кизелом. Залка, венгр тот, карту нарисовал.

– Знаю, Свердлов сообщил. Высылает группу товарищей из Москвы, нам уже не доверяют. Они должны забрать золото.

– Так мы покажем где, Александр Григорьич, – с жаром рванулся к Белобородову Лукин.

– Охолони. Вам теперь одна дорога, по высказыванию товарища Ленина, – бойцами в окопы, вновь доказывать свою преданность революции. Получите документы, винтовки – и марш кровью окроплять святое красное знамя нашей пролетарской борьбы. Пошли вон!

У выхода из семинарии остановились. Парамонов закурил, глядя на Каму.

– Слышь, Толя, у нас с тобой только одна возможность искупить и выжить, – произнес Лукин, всматриваясь в зеленеющую даль за Камой, – достать золото и самим отдать товарищу Ленину А то расстреляют к едрене-фене как пить дать.

Парамонов кивнул. Ехать надо было немедленно.

Благодаря старым мандатам паровоз реквизировали на Перми-второй быстро, заставили сцепщика дать вагон. Парамонов притащил откуда-то оружие, передал Владимиру Павловичу револьвер с усмешкой:

– У меня такого добра в избытке.

Сам опоясался маузером, за ремень засунул пару гранат. Паровоз тронулся, и они без каких-либо происшествий к вечеру добрались до Кизела.

– Что делать будем? – озадаченно спросил Владимир Павлович Парамонова, помня, что вход в штрек наглухо завален взрывом.

– Дружок мой говорил, у десятого разъезда в ту пещеру есть лаз. Давай-ка у машиниста спросим.

Они перебрались по тендеру в кабину паровоза. Там было жарко. Кочегар кидал уголь в топку, то и дело вытирая грязный пот.

– Товарищ, где десятый разъезд тут есть?

– Десятый? Так у Расика, точно.

– Давай туда, товарищ.

Дыра в земле справа показалась через несколько минут.

– Видишь, комиссар? Вход! Точно тот, про который дружок мой Сидоров говорил. Товарищ, давай на разъезде тормози и жди нас.

Кочегар на пустынном разъезде передвинул стрелку, паровоз ушел на ржавый запасной путь. Лукин с Парамоновым спрыгнули с подножки и направились в сторону лаза. Подошли тихо. Вечерело. Вход сначала был узок, потом чуть расширялся, в темноте пещеры было не понять его истинных размеров. Вдруг в глубине послышался какой-то шум. Они выскочили наружу.

Владимир Павлович приложил палец к губам и встал за выступом скалы, приготовив оружие. Парамонов покачал головой, отошел за камень и бросил гранату в темноту пещеры. Грохот. Каменная пыль. Звон – и тишина. Когда рассеялось, запах мелинита вышел наружу, Владимир Павлович осторожно пополз вперед, зажег лучину. Из-под завала камней, опавших после взрыва, виднелось полузасыпанное тело: в одной руке револьвер, другая сжимала горловину холщового мешка, перевязанного тесемкой. Мешок был знаком комиссару. И человек тоже.

– Это же твой друг, что помогал нам прятать ценности. Этот… Сидоров.

– Точно. Вот сволочь, – Парамонов зло выдернул добычу из мертвой руки. В мешке звякнули слитки.

– Теперь нам никак туда не добраться, Толя. Все завалено.

Сели думать. Лукин смотрел на мешок с золотом:

– Знаешь, а нам и этого хватит. Мы товарищу Ленину все отдадим и себя спасем.

– Это как так? – недоуменно поднял черную бровь Парамонов.

– Нравится? – Владимир Павлович достал из мешка фунтовый слиток и покачал у глаз. Вечернее летнее солнце тускло блеснуло на гранях желтого металла. Распластал крылья двуглавый орел, вдавленный в твердь, распушил хвост, сжимая в лапах скипетр и державу, всем существом излучая уверенность и спокойствие многовековой страны, которые ничто не может поколебать.

Парамонов невольно потянулся рукой к золоту. Зрачки расширились то ли от алчности, то ли от нехватки света.

– Вот-вот, – усмехнулся Владимир Павлович, – и другие не устоят. Откупимся, Толя.

* * *

К вечеру пара подвод перескочила через пути у деревни Расик и двинулась вдоль них в сторону Кизела. Колеса скрипели, бренчала сбруя, щебетали птахи, но даже эти уютные звуки не могли притушить вдруг возникшее беспокойство. Осторожный Василий Андреевич кожей почуял неладное, а носом уловил знакомый запах:

– Стойте, Иванцов. Чувствуете? Мелинитом пахнет, как после артобстрела.

– Да нет, ничего не чувствую.

– Ну как же, витает в воздухе! А голоса? Слышите голоса?

– Вот голоса вроде слышу.

– Там они, где мы мешки спрятали. Коней стреножим и ползком туда, Иванцов!

Когда доползли, увидели двух начальников, тех, что на поезде с золотом ехали.

– Иванцов, вы держите их на мушке, не высовывайтесь. Если что, ваш – чернобородый, мой – во френче, молодой.

Иванцов кивнул, прищурив глаз, направил ствол нагана на чернобородого. Василий Андреевич ползком пробрался с другой стороны и медленно встал, вытянув руку с револьвером.

– Господа, поднимите руки, не дергайтесь.

Двое обернулись, потянувшись к оружию. Штабс-капитан щелкнул курком. Руки комиссаров поднялись вверх.

– Вам что надо? Кто вы такие? – спросил молодой. Чернобородый молчал, только грозно двигал бровями.

– Мы пришли за золотом. Отдайте его, и мы уйдем.

Комиссар кинул мешок, который глухо звякнул.

– Остальное давайте!

– У нас нет больше ничего.

Послышался шорох, прапорщик Иванцов с револьвером вылез из кустов.

– Василий Андреевич, наше золото тут, на месте, они не нашли!

– Иванцов, я же велел вам сидеть и не высовываться.

Раздался щелчок взводимого курка гранаты, которая уже появилась в руке чернобородого:

– Все, контра, хана вам. Щас отпущу!

Все замерли. Штабс-капитан прикидывал в уме, стоит ли стрелять. Расстояние мало, а на гранате виднелась сетчатая осколочная рубашка. Не уйти. Ствол револьвера Иванцова выписывал круги, сам прапорщик был на грани обморока.

«Вот и все», – подумал Василий Андреевич, но тут заговорил молодой:

– Я комиссар Лукин, уполномоченный Уралсовета. Мы тоже здесь за этим, – Лукин кивнул на мешок со слитками, лежащий у ног штабс-капитана, – больше нам ничего не надо. Давайте договариваться, иначе умрем все.

Василий Андреевич умирать категорически не хотел. Так близко счастье, любимая Варенька, Париж, мокрые мостовые, набережные Сены, знакомые, правда, только по картинкам из энциклопедии да по романам Дюма, и нет ничего этого грязного и страшного, этого ненастоящего, придуманного каким-то неумным писателем! Жить!

– Давайте, – выдавил он.

– Мы сейчас берем мешок и тихо уходим на север. А вы уходите на юг. Забирайте свое. Так и разойдемся. Согласны?

Круглов кивнул. Двое красных подняли мешок и, пятясь, начали отходить к Расику. Василий Андреевич подхватил плохо соображающего Иванцова и попятился в сторону Кизела. Когда комиссары скрылись из виду, сел на землю, толкнул прапорщика:

– Сейчас придем в себя, заберем подводы и пойдем грузить мешки. Не раскисайте, прапорщик, жизнь прекрасна, – и улыбнулся красному полукругу почти ушедшего за горизонт солнца.

Золото Василий Андреевич решил спрятать в Соликамске, у матери, решив, что так будет безопаснее. В Перми в связи с эвакуацией Екатеринбурга стало слишком много красноармейцев. Приехав в ночь на двор, где жила маменька, осторожно открыл ворота, загнал телеги внутрь, распряг коней и все упрятал в бывшей, теперь давно пустующей конюшне, принадлежащей владельцу дома. Постучался в маменькину дверь, но ответа не было. Рядом скрипнула другая дверь, высунулась старушка с лампой, испуганно тиская концы платка.

– Кто тут?

Василий Андреевич узнал старушку: она жила здесь и раньше, только сейчас совсем сгорбилась и ссохлась, как осенний лист.

– Здравствуйте. Василий я, к маменьке пришел, помните меня?

Старушка всплеснула руками, захлюпала, вытерла глаза концами платка.

– Милай! Так уж десять дней как преставилась маменька твоя, вчерась девятины отмолили. Ведь ждала все тебя, болезная, ждала, звала сыночка свово…

Слезы навернулись на глаза Василия Андреевича. Ведь забыл о матери, месяца четыре не был у нее. И вот отошла родная душа в одиночестве, с его именем на устах. Вздохнул. Привык к смерти на войне, а к смерти матери не привыкнуть теперь никогда.

– Где похоронили-то?

– Так где-то на погосте новом, у Симеоностолпниковской. Я не была, ноги не ходят, так и не знаю где. Ты спроси у кладбищенского сторожа или у батюшки – подскажут.

«Даже не знаю, где могила».

– А в доме еще кто живет?

– Нет, сынок, одна я да маменька твоя еще, отжила уж. Дров нет, крыша худая, все съехали ишшо год назад поди. Господа Соломины как уехали, так и разруха пришла, да мы с маменькой твоей перебивалися. Ох, какая зима была тяжелая, как мерзли…

– Я там в конюшню телеги поставил, так постерегите их пока.

– Ага, конечно, да кому твои телеги нужны… Эх, маменька-то так звала тебя, так звала…

Василий Андреевич сунул в сухонькую руку золотой червонец и ушел. Иванцову не сказал ничего, молча взял лошадь под уздцы.

Ночью двое конных выехали из Соликамска в Пермь.

* * *

Иван Николаевич Коромыслов был сам не свой. Животный страх заполз к нему в душу и угнездился там, гася все остальные человеческие чувства. Потому как сидел Иван Николаевич в кабинетике председателя губернской Чека, дорогого товарища Павла Ивановича Малкова. А попал он туда по навету старого своего сослуживца из казенной палаты Федора Ивановича, того самого, что учил бухгалтерским делам Василия и любил все считать в рублях. Навет был такой: мол, он, товарищ Коромыслов, вступил в тайный сговор с контрреволюционной группой белых офицеров с целью похитить и передать врагам революции ценности Советской республики, вывезенные из Екатеринбурга. Так сообщил ему товарищ Малков, когда Иван Николаевич спросил, за что он тут оказался.

– Ну, курва белогвардейская, говори, с кем работаешь! Кто в заговоре участвовал? Молчать удумал, сука старорежимная? Я тебе рот-то развяжу, муди револьвером пощекочу да отстрелю по одному…

Но Иван Николаевич и рад бы сказать, да ком в горле застрял, ни звука из себя выдавить не может. Указал пальцем на графин с водой. Товарищ Малков, настоящий пролетарий, понял жест, дал воды – в харю контрреволюционную выплеснул. Слизал Коромыслов с губ, что попало, проглотил, слова протолкнул наружу:

– Товарищ миленький, Павел Иванович, родной, не я это. Оговорили меня, сижу в подвале у вас уже три дня, все хочу рассказать, да нет никого, вот только позвали – и я все, все расскажу!

Товарищ Малков с усмешкой посмотрел на Ивана Николаевича. Сел на стул.

– Это все жена моя Варвара Григорьевна, урожденная Попова, со своим любовником, бывшим царским штабс-капитаном Кругловым. Изменяла мне, выпытывала секреты по ночам, а потом этому Круглову все рассказывала. Они и задумали ценности с поезда взять. Они все организовали, я не при чем, товарищ родной, Павел Иванович!..

– Контра ты недобитая… – поднялся товарищ Малков, крикнул в коридор: – Гаврила! Слышь чо, этого оформи и отпусти, а супружницу его арестуй. Дома она? – вопрос к Коромыслову. Тот часто закивал головой. – Дома она. Сюда везите. И этого, Круглова, что в финотделе работал, контрик из офицерья, его тоже под арест. Они, кажись, поезд грабить хотели, да не вышло.

* * *

Товарищ Мясников покуривал «козью ножку» и размышлял. Ну, победила народная революция, угнетатели сбежали, счастье – вот оно. Но почему тогда государство как попирало, так и попирает свободы граждан? Как были тюрьмы, в которых томились народные герои, так и есть они, хотя уж и контрреволюции никакой нет, всех порешили уже. Война идет – это да, надо защищать революцию, но зачем было священника-то живым закапывать? Михаил Романов – понятно, сатрап, отпрыск царского рода, угнетатель, стало быть, трудового народа, этого не исправить, нужно было искоренять всю семейку, иначе никак – расстреляли, правое дело.

Но архиепископа за что так жестоко? Уговаривал Малкова не делать этого, но разве с ним поговоришь? В расход – и все дела. Уж больно горяч и жесток к людям товарищ Малков, ежели эти люди не пролетарии. Говорил епископ на допросах: «Неправедные дела творите, разве вера в Бога – это контрреволюция? Разве Иисус наказывал: убей ближнего своего для светлого будущего, разори храмы ради справедливости? Кто в древности разорял храмы, и что потом было с его делом? Вот царь вавилонский Навуходоносор разрушил храм Соломона, а после не стало самого Вавилона. Сигизмунд с самозванцем оскверняли православные церкви триста лет назад – теперь Польша под Россией. Неужели мало уроков? Я всего лишь хочу дать в смуте нынешней возможность помолиться и покаяться, а вы лишаете этого всех и сами лишаетесь. Не пулей и штыком надо нести истину, а словом, а слово ваше слабо. Вот народная власть сейчас у нас, а живется хуже, чем при царе. Этого вы хотели? Не могу я сказать пастве: разоряйте церкви, – ибо несправедливо это и кощунственно звучать будет из моих уст. Могу только призвать к смирению и молитве, чтобы просили Господа образумить одержимых дьяволом и изгнать Люцифера из земли нашей, добродетель взращивать, дабы Господь умилостивился и обратил свой лик на Россию, спас ее. Пойми меня, сын божий».

Видел товарищ Мясников, что верны и справедливы слова его, даже Ленину писал: мол, надо быть милосерднее. Да только не услышал его товарищ Ленин, дела у него были поважнее. Говорил тогда епископу: смягчите волю свою, – но тот был непреклонен. И отдал приказ товарищ Малков уничтожить непримиримого врага революции. Закопали священника живьем, только по просьбе товарища Мясникова выстрелили в могилу, чтобы быстрее умер.

А сейчас еще эта барышня. Допрашивал ее – ничего не знает, ревет только тихо на допросах. Штабс-капитана Круглова не знает, про попытку ограбить поезд с ценностями не знает. Просто ревет и все. Отпустить бы ее – так нет, вчера вышло решение Чека «о расстреле гражданки Поповой В.Г. за организацию подпольной контрреволюционной группы».

В дверь постучали.

– Кто там?

– Да, Гаврила, я это, Ляксей. Тут это, девку расстрелять надо, где ее того-то? Можа, как всегда, во двор семинарии да и все? Чо возить куда-то? Она ж никто.

Товарищ Мясников коротко кивнул.

– И еще это, Гаврила, девка вроде чистая, аппетитная, чо ее просто так-то? Можа, попользуем покамест? Ты да я, да еще ребята хотят. А потом в расход сразу.

– Пошел вон, мерзавец! Мало вам шмоток с убитых, даже с Михаила поснимали все, так еще и поиздеваться хотите. Стреляйте так, в одежде. И если кто ее пальцем тронет или вещи ее – сам пристрелю гниду. Пошел вон!

* * *

Варенька сидела на полу подвала старинного дома на улице Монастырской, ставшего пристанищем губернской Чека, и плакала. Плакала она давно, с тех пор, как пришли незнакомые грубые люди, схватили ее под локти, утащили в пролетку, увезли и закрыли в этом пыльном подвале прямо в нарядном платье и шляпке, которые она надела специально, намереваясь пойти к Василию Андреевичу, узнать: может, вернулся. Плакала она и тогда, когда человек в военной форме кричал на нее, плакала, когда хлестал по щекам, плакала, когда спрашивал о Васе. Сквозь пелену слез понимала: Васе грозит опасность. И потому даже на вопрос, знает ли она офицера Круглова, только мотала головой, утирая лицо. Потом пришли страх и жалость к себе. Но от этого слезы полились еще обильнее. В конце концов, ее вообще вызывать на допросы перестали, и она просто всхлипывала, вжавшись в стену. Места у оконца с решеткой или на матрасе, брошенном в нише, Вареньке не досталось, а людей в подвале все прибывало. Были это в основном мужчины плотной комплекции, приходилось тесниться. Однажды в подвал ввели священника в рясе, но без креста: сорвали, видимо. Священник не стенал, не бил кулаками в дверь, не просил еды и не ругался, как иные, а просто сел у двери подле Вареньки и молча закрыл глаза. По прошествии некоторого времени он погладил Вареньку по давно немытым и нечесаным волосам и спросил:

– Дочь моя, отчего ты плачешь?

Варенька поначалу отстранилась, а потом пуще заплакала, невнятно пробормотав, что боится.

– А чего ты боишься? Людей этих, что арестовали тебя?

Варенька кивнула.

– А что их бояться? Они просто люди, такие же, как мы, не демоны и не змеи огнедышащие. Не Люциферы и не судьи божии. Не бойся.

Варенька прохлюпала, что боится: а ну как убьют они ее, эти люди?

– Если ты, дитя мое, боишься смерти, то послушай, что скажу я тебе. Боязнь умереть – это всего лишь часть божественного дара самосохранения, которым Господь оградил нас от преждевременной кончины, дабы могли мы прожить жизнь праведно и в служении людям и ему. А сама смерть – это только переход из состояния бренной жизни в состояние духовного существования. Ведь душа твоя бессмертна. Вот то-то. Бояться смерти не надо. А если ты думаешь, что чего-то не успела в этой жизни, и потому не хочешь конец свой узреть, то подумай, что и потом сможешь все сделать, ибо не материальные дела Господу важны, а мысли. Мысли же твои и после смерти с душой твоей останутся. Или ты в Бога не веруешь?

– Верую, батюшка, – ответила Варенька.

– Вот и славно. Помолись-ка.

Священник замолчал, прикрыв глаза. Варенька прочитала про себя «Отче наш».

– А что же нам делать, батюшка? Как спастись? Я домой хочу!

– Просто прими все, что будет, ибо судьба наша есть промысел Божий, и мы над ним не властны. Жизнь нам дана в испытание, чтобы понять муки, что за нас Христос принял, и сделать мир лучше, ежели сможем. А там ждет нас Царствие Небесное, ибо наше оно, нищих духом. Сказал Господь: блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное, блаженны плачущие, ибо они утешатся, блаженны кроткие, ибо они наследуют землю, блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся, блаженны милостивые, ибо они помилованы будут, блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят. Слушай сердце свое, дочка, и не бойся ничего.

Так говорил безвестный архиепископ. На второй день увели его из подвала, и больше он не возвратился.

* * *

Приехав в Пермь, Василий Андреевич с прапорщиком Иванцовым сразу направились к Коромыслову. Осторожно постучали в двери. Коромыслов открыл не сразу, но впустил.

– Иван Николаевич, сделали. Не все взяли. Но достаточно. Нам нужны документы на провоз и людей в помощь – тяжеловато.

Коромыслов поморщился, как будто новость его даже не заинтересовала.

– А где золото?

– В Соликамске спрятал, в доме матери.

– Ладно, завтра приходите, завтра обо всем сообщу, все выделю.

Круглов кивнул, развернулся, чтобы выйти, да замер, а после спросил осторожно:

– Иван Николаевич, а где Варвара Григорьевна?

Лицо Коромыслова потемнело, он, отвернувшись, пробурчал:

– В Чека увели. Говорил я ей: не делай глупостей, – не слушалась. Вот за какой-то проступок и увели. В тюрьме держат уж неделю.

– Да как же так, за что?!

– А бог его знает. Меня не пускают туда, не говорят. Ладно, ступайте. Завтра утром приходите.

Коромыслов вытолкал озадаченного Василия Андреевича с Иванцовым, хлопнув дверью.

«Нужно освободить Вареньку, нужно идти в Чека договариваться. Нет, не поймут, надо просто всех убить. Нет, их там много. Что же делать?» – лихорадочно неслись мысли в голове у штабс-капитана. Иванцов понял, о чем тот думает.

– Василий Андреевич, не нервничайте. У нас есть золото. Мы Варвару Григорьевну выкупим, не волнуйтесь. Пару мешков – и она на свободе. Пойдемте спать, утром к Коромыслову, а там обратно в Соликамск – и все кончится.

Круглов кивнул, но ноги подкашивались. Ни о чем он не мог думать, только о Вареньке.

Рано утром подошли к дому Коромыслова. Постучали. Тихо. Дверь оказалась открыта. Василий Андреевич вошел, и тут же в коридоре на него набросились два человека. Вытащить револьвер не успел, молча ловил ртом ускользающий воздух, пытаясь вырваться из тисков. Внезапно один из нападавших обмяк, свалился, второй ослабил хватку. Василий Андреевич воспользовался этим, броском свалил на пол, поддал ногой в голову. Голова мотнулась, из руки выпал наган. Первого добивал рукоятью револьвера Иванцов: это он и помог вначале, его не приметили нападавшие.

Сверху, с лестницы, послышался топот ног. Иванцов крикнул:

– Бежать надо!

– Вот он, контра, он не один, их двое, уходят! – послышались крики. Круглов, увлекаемый Иванцовым, рванул дверь, и они припустили по улице к Каме. А за ними несся крик Коромыслова:

– Держите его! Это он золото украл! Стреляйте! Стреляйте!

– В Разгуляй! – прохрипел Василий Андреевич. Они резко свернули и вскоре затерялись в замысловатом нагромождении бревенчатых домиков старого района, где и в былые времена трудно было найти всякого, кто прятался, а сейчас и подавно. Преследователи отстали.

– Надо выбираться из города, Василий Андреевич. У вас деньги еще остались?

Круглов вынул из кармана галифе горсть золотых червонцев.

– Здесь купим лошадей, я знаю цыган у Ягошихи в доме, продадут. И в Соликамск.

Круглов кивнул. Днем они выехали верхом из Мотовилихи в сторону чусовской переправы.

* * *

Рано утром, когда Варенька уже потеряла счет дням, дверь подвала открылась. Человек в проеме крикнул:

– Гражданка Попова! На выход.

Варенька не сразу поняла, что это зовут ее, поднялась с пола, чуть замешкалась, оправляя грязное платье и волосы. «Вот, Господь услышал мою молитву и освободил», – подумала она, улыбнулась и пошла за человеком в военной форме. Ее вывели на улицу. Варенька, поежившись, с удовольствием ощутила сырость уральского предосенья, несмотря на то что утренники в августе холодны и туманны. Пахло грибами. Двое военных вели ее к Соборной площади, шли медленно, неспешно.

Подошли к зданию семинарии, где работал Иван Николаевич, и Варя часто сюда ходила – сначала на работу, потом носила мужу обед, а после уж повидать Василия Андреевича.

«Милый Вася! Где же ты? Как бы я хотела тебя увидеть, обнять. А еще очень хочется помыться».

Варенька почесала голову и сразу постеснялась этого нелепого крестьянского жеста. Ее завели в здание, провели коридорами и вывели в обширный двор, заросший черноствольными липами, которые неслышно шевелили небольшими листочками, напоминавшими Вареньке нарисованные в любовных романах сердечки.

– Ты, барышня, оборотися к липке вон к той, – попросил усатый дядька с винтовкой. Варя с удовольствием посмотрела на старое дерево, ствол которого наклонился к земле. И тут ее что-то мощно и больно ударило в спину, дышать стало совершенно невозможно, свет померк, и она упала, сильно ударившись головой о землю.

«Меня убили? Но почему так больно? Почему я могу думать? Я ничего не вижу, просто больно, очень больно, а говорили, после смерти душа живет и не чувствует боли. А я чувствую. Вот она какая, смерть. Если бы не болело так, можно и потерпеть эту смерть. А где же земля, над которой я должна воспарить? Почему просто мрак? Наверное, надо подождать, потерпеть, боль пройдет, и я превращусь в бестелесную субстанцию, буду прекрасной душой…»

Усатый боец посмотрел на тело девушки под липой.

– Ляксей, жива она, ты промахнулся трошки.

Тот буркнул, крутя в руках револьвер:

– Да чертовы самозарядные патроны, все время то осечка, то порох не сгорает. Барабан не проворачивается, черт, надо разбирать. Дай-ко мне винтарь!

Усатый передал винтовку, чекист Алексей передернул затвор, выстрелил девушке в голову.

– Ну все, кажись, преставилась раба божия. Полетела душа в рай. Может, так ее пока оставим, потом мужиков кончать приведем – выкопают могилку и ей, и себе.

– Нет, Гаврила Ильич сказал похоронить. Копайте давайте.

Усатый вздохнул, взял заступ от стены и начал копать.

* * *

Товарищ Малков был вне себя от ярости. Не смогли задержать вчетвером пару белогвардейцев, шпионов! Ушли! Как же защищать революцию от врагов, ежели в рядах Чека такие раззявы работают?

– Куда они могли уйти?

– Товарищ Малков, Павел Иваныч, у того Круглова мать в Соликамске жила, и он сам оттудова. Он, паскуда, туда и поехал, точно!

– Телеграфируйте немедленно: арестовать по прибытию!

– Павел Иваныч, связи нет с Соликамском.

– …поднимайте батальон! Роту верхом по дороге, роту в вагоны и железкой! Вашу мать, раззявы!

* * *

Кони оказались резвые, цыганские, ворованные. Понимают цыгане в лошадях. Домчали до Соликамска к утру, лишь с остановками на переправах, и даже не замылились. Во двор зашли тихо, коней завели внутрь.

– Надо бы перегрузить мешки в одну телегу, так будет лучше в случае чего, а на второй сами поедем, кони добрые, утянут, – шепнул Василий Андреевич прапорщику.

Перегрузили быстро, запрягли, незаметно вывели телеги со двора, густой августовский туман помогал. Двинулись в сторону Перми по тракту. Да недалеко ушли, у села Красного встретили конных при оружии. Конные были не очень трезвы, спешены, карабины болтались за плечами.

– Э, стоять-ка, граждане. Кто такие, откуда и куда?

– А смотри, с телегами и на крестьян не похожи – это не те ли офицеры, что мы ищем?

– Точно! А ну стоять!

Но Круглов с Иванцовым стоять не стали. Пустили коней в галоп обратно в Соликамск. В спины начали стрелять. По Преображенской пронеслись вихрем, на Соборной Иванцов неожиданно свернул влево на Усть-Боровское. По Бабиновскому тракту не поехал. Василий Андреевич едва успел за ним, чуть телегу не опрокинул. Вскоре кони начали сдавать. Круглов крикнул прапорщику, чтобы остановился.

– Стойте! Это на Чердынь тракт, там рек много, переправ, мостов нет, нас догонят, Иванцов! Надо свернуть на старую Бабиновскую дорогу, там можно затеряться!

Телеги свернули в сторону Городища, но верст через пять наткнулись на милицейский разъезд.

– Уходите, Василий Андреевич, я отвлеку их, у меня телега пустая, потом оторвусь, уходите! – крикнул Иванцов, вытаскивая из-под сена винтовку.

Василий Андреевич молча кивнул и вытянул коня вожжами.

Послышались выстрелы.

«Не уйти, и еще Иванцов, убьют ведь его. Что я делаю? Спасаю Вареньку»! – штабс-капитан еще яростнее стал хлестать коня. Пулю он поймал уже в лесу: видать, не сдержал Иванцов красных или подставился, и убили его. Преследователи начали нагонять телегу. Дышать стало больно, кровь пошла горлом. Вторая пуля ожгла плечо, левая рука повисла. Василий Андреевич отпустил поводья, с трудом развернулся, вынув револьвер, прицелился в конные фигуры и начал размеренно стрелять. Первый всадник упал то ли убитый, то ли просто укрылся от выстрелов. Остальные рассыпались, зажимая Василия Андреевича в клещи. Патроны в нагане закончились. «Все, теперь точно все, конец. Эх, не то сделал, не так, как же теперь Варенька?»

Пара конных милиционеров рухнула, остальные бестолково развернулись и поскакали лесом обратно, изредка постреливая. Из-за деревьев выскочили люди азиатского вида, вооруженные кто винтовками, кто дробовиками, а кто просто топорами и вилами. Сняли вдогон еще пару красногвардейцев, подобрали их коней и оружие.

Василий Андреевич хрипел, теряя сознание от боли. К нему подъехал на крестьянской низкорослой лошадке желтолицый человек в гимнастерке, подпоясанной шелковым шарфом. Из-за пояса смешно торчала рукоять сабли. «Прям Ермак», – возник странный образ в затухающем сознании.

* * *

Джен Фу Чень сидел на старом камне и медитировал. Ибо как еще вырваться из сансары и перейти в нирвану? Но Джен Фу Чень понимал, что просто медитацией не достичь нирваны, это лишь часть Пути. Он осознал, что в мире есть страдание, и он страдает вместе с миром, он осознал, что есть причина этого – желание жить, низкое желание, но сильное и увлекающее, и если уничтожить в себе привязанность к жизни, это приведет его к разрыву цепи перерождений, и он подойдет совсем близко, а возможно, и достигнет нирваны. Но для этого надо пройти благородным Путем. А вот встать на Путь, найти его Джен Фу Ченю мешала сансара, и он всегда оказывался в этом круговороте жизни и смерти. Но он пытался найти Путь, и даже встал, как он считал, на первый его этап – этап мудрости, ибо он знал, куда идти. Но дальнейшие этапы давались ему с трудом. Круговорот жизни мешал избавить себя от страдания.